Глава 4

В клинику я приехал в половине девятого и впервые за неделю выспавшимся.

Разница ощущалась сразу. Вчерашние выводы, вечером казавшиеся натянутыми, с утра выглядели ровно тем, чем были, точки сбора нет, я её нарисовал сам, а зверей выгоняли из домов. За ночь бредом воспалённого сознания это не стало.

В холле шла обычная утренняя война.

— Та не могу я на десять, — говорила Любовь Степановна в трубку. — На десять у меня Ерохины с двумя!

Мимо пронеслась Ксюша с картами, а в коридоре уже сидел первый клиент с переноской на коленях, приехавший, минут за сорок до своего времени.

Денисов ждал меня в ординаторской.

Перед ним на столе лежал распечатанный запрос.

— Читайте, — сказал он.

Я прочитал.

Запрос был на нашем бланке, в три вопроса, которые стояли так, что ответить расплывчато было невозможно. Производилось ли отключение дворового освещения в интервале с четырёх ноль трёх до четырёх ноль пяти. Поступали ли в аварийную службу заявки по этому адресу. Выдавался ли в ту ночь ключ от электрощитовой, кому и на каком основании.

— Хорошо, — сказал я.

— Это ещё не всё, — продолжил Денисов и подвинул второй лист. — Обоснование.

Оно занимало страницу и объясняло, кто мы и почему спрашиваем, клиника, у которой на наблюдении животное с установленным изменением состояния, письменное обращение владельца, сторона, устанавливающая обстоятельства. Ни одного лишнего слова и ни одной попытки надавить.

— Заявление Романа? — спросил я.

— Прислал в семь двадцать, — ответил Денисов. — Он, по-моему, тоже не спал.

Люба распечатала заявление, подшила его к пакету и поставила исходящий номер, шлёпнув по журналу так, что вздрогнул стакан с ручками.

Я подписал.

В девять пятнадцать курьер забрал пакет, Денисов унёс копию с отметкой о приёме в ординаторскую.

Я на пять минут собрал планерку.

— В субботу Гадицкий, завтра репетиция с девяти утра, все по местам, — сказал я. — Сегодня работаем и собираем факты, ответ управляющей компании, звонок Тамары Ивановны, всё, что скажет сосед с Гражданки. И скажу одну вещь, пока мы не разбежались.

— Мне не нравится то, что у нас на руках, — сказал я. — Одна ночь и одна минута. Двор погас, и в это время вошёл во двор зверь. Это всё, на таком не строят.

— Но это же не совпадение, — сказала Ксюша.

— Скорее всего, нет, — сказал я. — Только «скорее всего» и «доказано» разные вещи, и я не хочу, чтобы мы про это забыли.

С антресоли раздалось шевеление.

— Прошу внести отправку запроса в журнал, — сказал Феликс.

— В какой журнал? — спросил я.

— В журнал исходящей документации, — сказал комендант. — До настоящего момента учреждение вело только входящую. Это упущение.

— У нас нет журнала исходящей документации.

— Значит, надо завести.

Денисов посмотрел на него, помолчал и достал из ящика чистую тетрадь.

Из коридора донёсся стук копытц.

— Михаил Алексеевич, — выходя, сказала Нюша. — Вопрос по компенсациям.

— Слушаю, — ответил я.

— Я вчера ночью не мешала спать. Совсем. Ни разу. Я лежала и молчала всю ночь.

— И? — спросил я.

— И я подумала, — сказала Нюша, — что если за ночной подъём положено яблоко, то за ночь без подъёма тоже что-нибудь должно быть. Логически.

— Логически, — согласился я, — за ночь без подъёма положен сон.

Нюша обдумала это.

— Я его получила, — признала она.

— Вот и хорошо, — ответил я.

— Но я считаю, что вопрос не закрыт.

* * *

Тамара Ивановна приехала в половине десятого, на полчаса раньше.

Она поставила на стол переноску сама, откинула крышку и отошла на шаг.

Тапок вышел сам, без уговоров и без того, чтобы я подставлял ладонь ко входу. Огляделся и сел на столе, повернувшись к хозяйке.

Неделю назад его вынимали из переноски руками.

— Он теперь сам, — сказала Тамара Ивановна и посмотрела на меня так, будто это она сделала что-то неприличное.

— Отлично, — сказал я. — Показывайте лапы.

Лапы были хорошие. Корки сошли на всех четырёх, под ними шла молодая розовая кожа, воспаления и трещин не было.

— Мазь отменяем совсем, — сказал я. — Оставляем носки на ночь ещё на неделю, чтобы он не расчёсывал во сне. Дальше ничего не надо, будет ходить как раньше.

Дальше я сделал то, ради чего и назначал этот приём.

— Отойдите вон туда, к двери, и позовите его, — сказал я. — Как дома зовёте.

Она отошла в угол смотровой.

— Тапочек, — сказала Тамара Ивановна.

Сурок повернул голову с задержкой, его уши пошли вперёд.

Тамара Ивановна прижала ладонь ко рту.

— Он же с той ночи ни разу не оборачивался.

— Ксюша, отдельной строкой, — сказал я. — Реакция на голос владельца восстановлена, шестые сутки.

— Это хорошо? — спросила Тамара Ивановна.

— Это лучшее, что было за неделю, — сказал я. — То, что он ест, это про тело. То, что он лёг при вас, это про доверие. А голос он должен узнать, услышать звук, вытащить из головы, что этот звук значит, и повернуться. У него там была пустота, и через неё голос не доходил. Сейчас доходит.

Она вытерла глаза.

— А остальное вернётся? — спросила она.

— Не обещаю, — сказал я. — Но реакция на голос сейчас важнее аппетита.

Дальше в кабинете произошла та часть визита, к которой я не был готов. Тамара Ивановна достала из сумки пакет.

— Я вам тут навязала, — сказала она.

— Мне? — спросил я.

— Ну не совсем вам. — Зверям вашим. Я же пять вечеров сидела в ванной, а руки надо чем-то занимать. Я сначала Тапочку связала, а потом думаю, чего я сижу.

Она вытряхнула пакет на стол.

Четыре синих носка, среднего размера. Четыре крошечных зелёных, размером с напёрсток. Пара коротких широких манжет. И один большой синий носок отдельно.

— Это свинке, — показала Тамара Ивановна. — Ей же холодно на кафеле стоять. А зелёненькие ящерке вашей.

— Он хамелеон.

— Ну хамелеончику, — согласилась она. — А это на когти сове, чтобы не скользила по полке. А большое барсу.

— Один? — спросил я.

— Один, — сказала она с сожалением. — Пряжи не хватило. Я в среду в магазин ходила, а там синей не было, только розовая.

Я вынес носки в холл, потому что скрывать такое от коллектива нельзя, и следующие двадцать минут клиника не работала.

Нюша согласилась на примерку без единого вопроса, вытерпела, пока Ксюша натягивала носки ей на копытца, и прошла через холл до стойки и обратно, высоко поднимая ноги.

— Ну как? — спросила она.

— Хорошо, — сказала Люба.

— Я так и думала, — сказала Нюша и пошла на второй круг.

С Паскалем вышло сложнее.

Зелёные носки Ксюша надела ему на передние лапы, он оглядел их сначала одним глазом, после другим и попробовал зацепиться за край стойки.

— Так, — сказал Паскаль. — Снимайте.

— Тебе не нравится? — спросила Ксюша.

— Мне нравится, — сказал он. — Мне не нравится, что я в них не держусь. Я цепляюсь. В носках я не удержусь и не займу позицию, а без позиции моя роль становится невыполнимой.

— Какая роль? — спросила Люба.

— «Отсутствие», — напомнил Паскаль. — В субботу я исполняю отсутствие. Отсутствие исполняется сверху.

— Так снимем в субботу, — сказала Ксюша.

— Я требую закрепить это письменно, — сказал Паскаль. — Право разуваться на время исполнения.

— Феликс, — позвал я. — Слышал?

— Занесено, — отозвался комендант.

Сам он от носков отказался наотрез, объяснив, что предмет неуставного образца на когтях коменданта недопустим, но потребовал внести всю партию в реестр как натуральную выплату от третьего лица, с указанием дарителя, количества и назначения.

— Одиннадцать единиц, — сказал Феликс.

— Десять, — сказал Саня от двери.

Все обернулись.

Пуховик лежал на своём месте у стойки, перед ним лежал единственный большой синий носок, от которого осталась примерно половина.

Вторая половина в нём отсутствовала.

— Ксюша, — сказал я. — Отбирай.

Она отобрала.

Я разложил остатки на стойке и минуты две прикидывал, чего не хватает.

— Сколько он съел? — спросила Ксюша.

— Примерно треть, — сказал я.

— Это опасно?

— Это шерсть. Она не переваривается. У кота такое встало бы в желудке и через месяц выросло в комок, а у барса под сорок килограммов треть носка пройдёт насквозь, только медленно. Вазелиновое масло сегодня и завтра, трое суток следить за стулом. Не выйдет за трое суток или начнёт отказываться от еды, будем смотреть прибором.

Пуховик слушал этот разговор с выражением полного покоя, а после отвернулся и положил морду на лапы, чем полностью снял с себя ответственность.

Телефон зазвонил на стойке в одиннадцать.

— Антонина Петровна, — сказала Люба и передала мне трубку.

— Михаил! — сказала трубка. — Не отвлекаю?

— Не отвлекаете. Как он? — спросила она.

— Ой, хорошо, — сказала Антонина Петровна. — Сидит под лампой с самого утра, я ему полку поставила. Поел вчера двоих, сегодня не хочет, но вы говорили, что через день.

— Через день нормально.

— Я его Семёнычем назвала, — напомнила она. Хотя имя мы уже обсуждали. — У меня сосед был, Пётр Семёнович, с четвёртого, он в позапрошлом году умер. Тихий был мужчина, никогда ничего не просил. Сидел всегда у окна и грелся.

— Подходит, — сказал я, хотя Олеся мне ещё тогда уже сказала как Антонина Петровна его назвала.

— Он и сидит так же, — сказала она. — Я ему утром говорю, Семёныч, ты бы поел. А он смотрит и не ест. Вылитый.

Из второй смотровой вышла Смолина, договаривая назначение на ходу.

— Именно двенадцать дней, я специально написала цифрой, — говорила она. — И приходите, даже если всё хорошо.

У двери Любовь Степановна принимала коробки у курьера.

— Накладная где вторая? — говорила она.

— Мне так дали, — ответил курьер.

— А мне так подписывать нечем, — сказала Люба. — Идите к машине и посмотрите в папке. И не надо на меня так глядеть.

* * *

Соседу с Гражданки я позвонил в половине двенадцатого.

Геннадий Палыч снял трубку сразу.

— Слушаю! — сказал он.

— Это Покровский, ветеринар.

— А, доктор! — сказал он, и голос потеплел. — Я капли купил. Капаю с вечера, он почти не вырывается.

— Записывайтесь на понедельник. И вопрос по вашей записи.

Я объяснил, что смотрю на кадр, где двор погашен, и что на этом кадре светится одно окно.

— Второй этаж, — сказал я. — Третье слева от арки.

— А, — отозвался Геннадий Палыч. — Так это Светлана.

— Кто?

— Светлана с сыном, — сказал он. — На втором живут, третья квартира от угла. Она одна с пацаном, пацану девять лет.

— И почему у неё свет всю ночь горит?

— Так пацан темноты боится, — сказал Геннадий Палыч. — С позапрошлого года. У них там что-то было, я не лезу, но с тех пор свет у них вообще не гасят. Она мне сама жаловалась, что по счётчику платит как за трёхкомнатную.

Я закрыл глаза.

— И в ту ночь горело? — спросил я.

— И в ту, и в эту, и во все. Оно и когда двор гасили горело, я на записи видел. Я, честно говоря, думал, вы про другое спросите.

Три вопроса я задал для очистки совести. Горело до отключения. Горело во время. Не погасло после.

— Спасибо, — сказал я. — Приезжайте в понедельник, и телефон мой держите под рукой.

Я положил трубку и позвал команду.

Ксюша пришла первой, и по её лицу было видно, что она всю ночь думала про это окно и придумала не меньше трёх версий.

— Окно закрыто, — сказал я.

— Как закрыто? — спросила она.

— Насовсем, — сказал я. — Там живёт женщина с девятилетним сыном. Мальчик боится темноты, и у них свет горит круглосуточно. Это знает весь двор.

Ксюша села.

— И всё? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— Но оно же горело одно во всём дворе!

— Оно горело одно, потому что в четыре утра остальные спят, — сказал я. — Дворовое освещение и освещение квартир висят на разных группах. Когда гасят двор, в квартирах ничего не происходит. Совпадение в чистом виде.

Ксюша молчала.

— И вот что я тебе скажу, — продолжил я. — Я это понимал ещё вчера вечером.

— Тогда зачем вы сказали смотреть на окно? — спросила она.

— Потому что в кадре больше ничего не было. Двор пустой, темнота, зверь и одно светящееся окно. И мне очень хотелось, чтобы это что-то значило.

— И что теперь? — спросила Ксюша.

— Теперь отбрасываем, — сказал я. — И запоминаем ощущение. Отбрасывать свою догадку неприятно, а не отбрасывать хуже, потому что тогда всё остальное начинаешь подгонять под неё.

Денисов, стоявший в дверях, кивнул.

— Важно не окно, — сказал я. — Важно, кто и как целиком погасил двор.

— Ответ по регламенту до тридцати дней, — сказал Денисов.

— А по практике? — спросил я.

— По практике на такие отвечают за два-три дня. Вопрос узкий, ответ там на одну выписку из журнала. Могут прислать и раньше.

* * *

Никита приехал в половине первого без записи.

Вид у него был как у человека, за плечами которого остался самый длинный вечер в его жизни, и при этом он улыбался.

— Я на две минуты, — сказал он. — Я его привёз показать, что всё нормально.

— Проходите, — кивнул я.

Кекс выскочил из переноски сам и немедленно направился к чужой переноске, стоявшей у стены, чтобы выяснить, что в ней.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Всё по схеме. Масло три раза, он всё съел. Ночью я не спал, сидел у лотка. В половине пятого услышал, что он копает, и пошёл.

— С ситом?

— С ситом, — сказал он и слегка изменился в лице. — Я думал, это будет ужасно. Оно и было ужасно. Но оно там было. Целое, ни царапины. Я его в ювелирный отнёс к открытию, девушка на меня посмотрела и ничего не спросила. Почистили быстро.

Он расплылся в улыбке.

— И я сделал предложение, — сказал Никита. — На кухне. В трениках.

— Не в ресторане? — спросил я.

— Какой ресторан… Я бронь ещё вчера отменил, я же не знал, когда оно выйдет. Она вышла на кухню, я ей эту коробочку протянул, и она сказала «да», не дав мне договорить.

— Поздравляю.

Осмотр занял минут пять. Живот мягкий, слизистые чистые, стул нормальный, повреждений нет, чего и следовало ждать от гладкого обода.

— Здоров, — обозначил я. — Совершенно.

Кекс к этому моменту уже наполовину влез в чужую переноску и был извлечён оттуда Ксюшей за задние лапы.

Никита достал карту.

— Я хочу заплатить вдвое, — сказал он.

— Не надо, — сказал я.

— Михаил Алексеевич.

— Никита. Вчера я сделал ровно то, что стоит своих денег, и это в прейскуранте. Сегодняшний контроль я вам не выставляю, он занял пять минут. А за то, что я не резал вашего зверя, доплачивать не нужно. Это не услуга, это то, за что меня не должны сажать.

Он постоял с картой в руке и убрал её.

— И теперь неприятное, — сказал я.

— Что? — спросил он.

— Мелкие предметы под подушкой это система. Именно так, потому что подушка это то место, куда лезут все звери подряд. Кольцо было гладкое, без выступов и без замка, и поэтому мы отделались ситом. А если бы там лежала серьга с застёжкой, мы бы сегодня разговаривали в другом месте и другими словами, — сказал я. — Застёжка цепляется за стенку кишки. Это срочная операция.

Никита побледнел.

— Понял, — сказал он.

— Всё, что мельче спичечного коробка, кладёте в закрывающийся ящик, — объяснил я. — И это касается не только колец.

У стойки его перехватила Любовь Степановна.

— Молодой человек, — сказала она. — А сито вы куда дели?

Никита остановился на полушаге.

— Я его… — сказал он. — Я его вымыл.

— И? — спросила она.

— И оставил, — сказал он.

Любовь Степановна посмотрела на него долгим взглядом.

— Ну и правильно, — сказала она. — В хозяйстве всё пригодится.

Никита очень быстро ушел.

В коридоре сидели двое очередных. Мимо, боком, извиняясь на каждом шагу, протискивался Саня с листом оцинковки, который был шире прохода.

— Извините, — говорил он. — Простите. Я сейчас. Извините.

На стойке росла стопка карт на подпись.

А посреди прохода, неподвижно стояла Нюша, она смотрела в одну точку и молчала. Ни один из двоих сидевших в коридоре не догадался, что перед ним свинья с мнением по любому вопросу.

Роль она выдержала до конца.

Сорвалась она только после того, как за последним посетителем закрылась дверь.

— Я была великолепна! — заявила Нюша.

* * *

Два конверта пришли днем дня с разницей в двадцать минут.

Первый привёз курьер управляющей компании.

Денисов вскрыл его по кромке, вытащил лист, прочитал про себя и поднял голову с таким лицом, какого я у него не видел ни разу.

— Ответили, — сказал он.

— Быстро, — хмыкнул я.

— Пять часов. Михаил Алексеевич, я работаю с этими давно. Они за пять часов вообще ни на что не отвечают.

— Читай вслух.

Он прочитал.

— «На ваш запрос сообщаем. Первое. Отключений дворового освещения по указанному адресу в указанный интервал средствами телемеханики не производилось, соответствующие события в журнале отсутствуют».

— Дальше, — сказал я.

— «Второе. Заявок в аварийно-диспетчерскую службу по указанному адресу в указанный интервал не поступало».

Денисов сделал паузу.

— «Третье, — прочитал он. — Ключ от электрощитовой дома выдавался под роспись в журнале выдачи в три часа сорок минут, возвращён в четыре часа двадцать минут. Получатель, представитель подрядной организации, наряд-заказ номер такой-то, вид работ, замена вводных автоматов». И фамилия.

В холле стало тихо.

— Прочитай третий пункт ещё раз, — попросил я.

Он прочитал.

Я сел на стул и стал считать.

— С пульта двор не гасили, заявок не было, никто не выезжал, — сказал я. — А ключ от щитовой всё это время был на руках у человека, и держал он его сорок минут.

— С трёх сорока до четырёх двадцати, — сказал Денисов.

— И двор погас в четыре ноль три, — сказала Ксюша.

— Ровно посередине, — понял я.

— То есть рубильник дёргали руками, — догадался Саня.

— Да, — подтвердил я. — И у человека, который его дёргал, был ключ, полученный под роспись, и наряд с номером.

Второй конверт Люба принесла минут через двадцать, молча, что для неё нехарактерно. Серый, с оттиском вместо марки.

Денисов вскрыл и его.

— Уведомление, — сказал он и стал заметно бледнее. — «Уведомляем о проведении внеплановой выездной проверки ветеринарного пет-пункта индивидуального предпринимателя Покровского М. А. Дата проведения…»

Он назвал дату.

— Это следующая неделя, — сказала Ксюша.

— Да, — подтвердил Денисов. — И там дальше: «Проверка проводится должностным лицом Комаровой А. В.»