Глава 7

Я развернул обе переноски сетками к спинке сиденья.

Говорить надо было немедленно, потому что пауза здесь стоила дороже любой ерунды, которую я мог сказать.

— Я в цирке выступаю, — сказал я скучным голосом.

— Где? — неверящим тоном спросил водитель.

— В цирке. Номер с говорящими животными. Там динамики в переносках, запись идёт с телефона, мы синхрон репетируем. Аппаратура китайская, срабатывает от тряски.

Он молчал полквартала.

— От тряски, значит, — сказал водитель.

— Уже второй комплект, — ответил я. — Первый я вернул.

Он выдохнул и расслабился, потому что в дешёвый динамик поверить легче, чем в говорящую сову.

Из-под сиденья послышалось бубнение.

Света в переноске у Феликса теперь было мало, и он взялся за единственное, что ему осталось.

— Позднее торможение, — говорил он вполголоса. — Перестроение без указателя поворота. Нарушение рядности.

Я кашлянул.

— Дистанция не выдерживается вообще, — продолжал комендант.

Я кашлянул громче.

— Вы бы горло полечили, — посоветовал водитель.

— Простыл, — сказал я. — На работе сквозняки.

— А где выступаете-то? — спросил он вдруг. — Я бы с детьми сходил, у меня младшая как раз животных любит.

Вот тут я понял, что расплата пришла быстрее обычного.

— Дом культуры на Ветеранов, — сказал я. — Только у нас программа не постоянная, мы приезжаем.

— А когда будете?

— Афишу вешают за две недели, — сказал я. — Точнее не скажу.

— Творческая работа.

Я согласился, что творческая. И прошипел в сторону переносок:

— А ну-ка тихо там оба, а то снимут с довольствия.

Молодец, Покровский. Теперь у тебя цирк на Ветеранов и человек, который повезёт туда двоих детей.

Остаток дороги комендант рецензировал езду, я кашлял, а водитель рассказывал, что раньше работал на грузовых. У подъезда он вышел и помог мне выставить переноски на асфальт, хотя я не просил.

— Слушайте, — сказал он. — А он точно записанный?

— Кто? — спросил я.

— Ну который «прошу вести аккуратнее», — сказал водитель. — Прямо как живой ругался.

— Точно записанный, — сказал я. — Только качество ужасное. Придётся всё переписывать.

Я взял переноски и пошёл к подъезду.

За спиной хлопнула дверь машины, и стало слышно, как он с кем-то говорит по телефону.

— Слушай, — говорил водитель. — Сейчас расскажу, кого вёз.

В прихожей горел свет.

Обе переноски я открыл прямо на полу.

Феликс вышел первым, осмотрел прихожую и поднялся на спинку кухонного стула, где устроился как на насесте. Паскаль ушёл по шторе на карниз, свесил хвост и стал серым в тон обоям, оставив зелёными только глаза.

— Полка висит косо, — сказал Феликс.

Я стягивал ботинок и не сразу понял, о чём он.

— Какая полка? — спросил я.

— Над тумбочкой. Уклон вправо, градуса два.

— Пыль на верху шкафа, — продолжил за ним Паскаль. — Отсюда отлично видно. Слой ровный, значит, лежит давно.

— Холодильник грязный, — сказал Феликс, повернув голову к кухне. — Дверца шкафчика не закрыта до конца, там горит лампа и стоят три предмета. Чайник без воды. Розетка над столом не заземлена.

Я сунул ботинки под тумбочку.

— Мы сутками работаем, — сказал я. — Домой приезжаем спать. Пыль на шкафах стоит у нас в списке дел последней, и очередь до неё не доходит.

— Беспорядок в быту есть первый признак общего упадка дисциплины, — настаивал Феликс.

— Спасибо, — легко сказал я.

— Перехожу к инспекции санузла, — сказал комендант и слетел со стула.

Щёлкнул замок.

Олеся вошла с сумкой в одной руке и ключами в другой, и по тому, как она поставила сумку, было видно, какая была смена. Она увидела сову посреди коридора и хамелеона на карнизе и улыбнулась.

— О, — протянула Олеся. — У нас гости.

Феликс договорил то, что начал.

— И ужин не приготовлен, — сказал он.

Улыбка у неё сошла.

Она постояла секунду, молча сняла пальто, повесила его, разулась и прошла мимо совы в спальню. Дверь она закрыла плотно, без стука.

В прихожей стало тихо.

Я присел перед Феликсом на корточки, потому что сверху вниз такие вещи не говорят.

— Ты обнаглел, комендант, — хмыкнул я.

Голос я не поднял.

— Профсоюз тебе сделали, — сказал я. — Требования рассмотрели, особое мнение выслушали, честь офицерскую признали письменно. Меру ты за этим потерял.

Феликс молчал.

— Мы с Олесей пашем, — родолжил я. — Она приходит домой в восемь вечера с ног валясь, и это её дом. Тебя сюда привезли гостем, ради твоей же безопасности, потому что завтра в клинике будет зверь, при котором тебе находиться нельзя.

— Я понимаю обстановку, — сказал Феликс.

— Обстановку ты понимаешь. Ты человека не понимаешь. Олесю обижать нельзя. Ещё одно слово таким тоном, и ночевать ты будешь на балконе, и никакой устав тебе не поможет, потому что балкон это моя территория.

Комендант сжался и стал ощутимо меньше.

— Михаил прав, — поддержал с карниза Паскаль.

Феликс поднял голову.

— Я не против, чтобы ты был главным, — сказал Паскаль. — Мне всё равно, кто главный, у меня своя работа. Но ты берега перестал видеть, Феликс. Следи за собой, а не только за полками. И другими зверями.

Феликс долго смотрел в одну точку у плинтуса, и по нему было видно, что он заново прокручивает всё сказанное за последние пять минут и что удовольствия ему это не доставляет.

— Признаю, — сказал он так тихо, что я едва разобрал. — Нарушил субординацию гостя.

Он помолчал.

— Я извинюсь, — сказал комендант.

Лететь он не стал.

Он пошёл к спальне пешком, переваливаясь и стуча когтями по паркету, и шёл он эти шесть метров долго.

В дверь он постучал клювом.

Дверь открылась.

Олеся стояла на пороге в домашней футболке, с полотенцем в руках, и смотрела вниз.

Феликс поднял голову.

— Я зарвался, — сказал он. — Права не имел. Мне объяснили, и я согласен со всем. Простите.

Она присела на корточки.

— Иди сюда, — сказала Олеся.

Она взяла его обеими ладонями под грудь, он позволил и даже не растопырил крылья, хотя обычно на руки никому не давался, кроме Ксюши, и то через раз.

Олеся прижала его к себе.

— Я всё понимаю, — сказала она. — Я тебя всё равно люблю, пернатый бюрократ. Только меру знай.

— Я за вас переживаю, — выдохнул Феликс ей в плечо.

— Знаю.

Она включила лампу на кухне и открыла холодильник.

Феликс был прав. Початая банка огурцов, кусок сыра, полпалки колбасы и молоко на дверце.

— Ужин из того, что есть, — сказала Олеся.

— Мой любимый жанр, — улыбнулся я.

Хлеб был, и это решало дело.

Я резал, она раскладывала, и через десять минут на столе стояли бутерброды, чайник и блюдце с кормами, которые я взял из клиники специально для зверей.

Феликс ел молча. Он не сказал ни слова. Я это заметил, но хвалить не стал.

Паскаль спустился по шторе на стол, прошёл по нему и остановился напротив Олесиной чашки, глядя в неё сверху.

— Сладкое есть? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Я спросил не у вас.

— У тебя поджелудочная, — также продолжил я. — Эклер на этой неделе ты уже получил. Следующий по расписанию.

Олеся встала и открыла шкафчик над мойкой.

Порылась она недолго и достала пакет сушёных бананов, о котором я вообще не помнил и который лежал там, судя по всему, давно.

— Вот, — сказала Олеся. — Это же не эклер.

Паскаль развернулся к пакету.

Я забрал у неё пакет и прочитал таблицу на обороте. Читать такие вещи я приучен давно.

— Сорок семь граммов сахара на сто, — сказал я.

— Сколько? — спросила Олеся.

— Сорок семь, — сказал я. — В свежем банане около двенадцати. Из сушёного ушла вода, а сахар остался, и на ту же дольку его теперь приходится вчетверо больше.

Я достал один кружок, отломил от него четверть и положил её перед хамелеоном, а остальное убрал и закрыл пакет.

— Вот это предел, — сказал я. — Две дольки, и у него скакнёт глюкоза так, что задние лапы перестанут держать, и я потом буду сидеть тут до утра и капать ему физраствор.

Он взял четвертинку, положил её на язык и стал жевать.

Жевал он долго, с закрытыми глазами, поворачивая голову то одним боком, то другим, будто ему налили что-то дорогое и он решал, стоило оно того или нет.

— Приемлемо, — сказал Паскаль.

Олеся засмеялась и уронила бутерброд.

На следующее утро, в субботу кофе я пил стоя, потому что торопился.

Времени было без двадцати восемь, рубашку я застёгивал одной рукой, а второй держал чашку, Олеся смотрела на это и молчала.

— Слушайте оба, — начал я.

Феликс сидел на холодильнике. Паскаль висел на карнизе и слушал одним глазом, вторым он следил за вороной на подоконнике.

— Сидеть обоим тихо, — сказал я. — К окнам не подходить. Звонок в дверь, звонок в домофон, шаги на лестнице, стук от соседей. Ни единого слова, пока за дверью кто-то есть.

— Запрет распространяется на комментарии шёпотом? — спросил Феликс.

— Распространяется, — сказал я.

— Уточняю, — сказал комендант. — Шёпот через закрытую дверь не проходит, у меня есть наблюдения.

— Все равно лучше молчать, — сказал я. — Как можно больше.

Феликс подумал и принял.

— Да я с ними посижу, — сказала Олеся, переворачивая рубашку. — Мне только к вечеру ехать, Марина на банкет вызвала, какую-то делегацию кормят. Днём я дома.

— Кто является старшим по квартире после вашего ухода? — деловито спросил Феликс.

Олеся поставила утюг на пятку.

— Я, — сказала она. — И в твоём присутствии тоже я.

Комендант кивнул.

— Принято без возражений, — сказал он.

Обувался я в прихожей.

— Лампу включите, — сказал Паскаль с карниза. — У окна дует, а мне надо держать температуру. Я вам не тропический же.

— Одно другому не мешает, — сказал я.

— Включу, — сказала Олеся.

Я взял ключи и вышел.

Уже с лестницы, закрывая дверь, я услышал из-за неё приглушённое.

— Олеся, у вас есть чистая тряпка? Я нашёл пыль. Хочу протереть.

* * *

В десять ноль пять фургон стоял у крыльца пет-пункта задом, с опущенным трапом, двигатель на нём не глушили.

На трапе стоял бык.

Передними ногами он стоял на металле, задними ещё в кузове, и дальше не шёл. В холке он был мне выше макушки, тёмно-бурый, с широким лбом и коротким рогом, спиленным и обточенным до тупого. Бока у него ходили часто и мелко, а мышца на левом плече дрожала отдельно от всего остального.

Двое в спецовках тянули его за недоуздок, упираясь пятками в трап, и один при этом объяснял ему всё, что о нём думает.

Бык сделал шаг назад.

— Стоп! — велел я. — Отпустите верёвки.

Старший обернулся.

— Вы кто? — спросил он.

— Я тот, к кому вы его везли, — сказал я. — Отпустите верёвки и отойдите от него на два шага. Оба.

Они отпустили.

С места он не сошёл, но задняя нога у него сдвинулась, и он перенёс на неё вес, что было уже лучше.

— Где сопровождающий от питомника? — спросил я.

— Заболел, — сказал старший и вытер лоб рукавом. — Ночью, живот. Мы в восемь утра узнали, замену искать негде, бык уже стоял в кузове. Нам сказали, вези так, он смирный.

На крыльцо за мной вышли Ксюша и Саня.

— Смотрите оба, — сказал я им. — Зверь четвёртого уровня, полчаса дороги, чужой двор, ни одного знакомого запаха на весь квартал. И при этом двое тянут его за шею туда, куда он не видит.

— И что? — спросил Саня.

— И он будет стоять, пока вы не устанете, — сказал я. — А дёрнете сильнее, он пойдёт в другую сторону и по дороге сложит вам трап.

Старший посмотрел на трап.

— Ксюша, — сказал я. — Иди сюда.

Она поднялась на трап и зашла к быку сбоку.

Бык скосил на неё лиловый глаз с горизонтальным зрачком и повёл ухом. Ксюша молча положила ладонь ему на шею повыше плеча и больше ничего не делала.

Дрожь на боках стала реже, позже ушла совсем, бык опустил голову сантиметров на десять.

«…тёплое рядом… тёплое стоит и не тянет…»

— Хорошо, — сказал я. — Держи ладонь и никуда не убирай.

Дальше я поднялся на трап сам.

Подошёл к быку под левый бок вплотную, так что моё плечо встало у его лопатки, постоял пару секунд, чтобы он почувствовал меня целиком, и сделал шаг вперёд, к дверям клиники.

Бык повернул голову и пошёл за мной, шаг в шаг, стуча по металлу. Он сошёл на асфальт, поднялся на крыльцо и тяжело ввалился в холл, задев боком косяк так, что тот заскрипел.

Перевозчик снял кепку.

— Ё-моё, — сказал он. — Это что за гипноз?

— Никакого гипноза, — сказал я. — У травоядных слепое пятно прямо перед мордой. Того, кто тянет за недоуздок спереди, он не видит и только чувствует, что его душат, а слева, у лопатки, он видит всё. Зверь с тяжёлым Ядром идёт туда, где рядом идёт спокойное живое тепло.

— Это где так учат? — спросил старший.

— В старых учебниках. Их сейчас никто не читает.

Саня захлопнул борт.

Грохнуло на весь двор. Я обернулся и увидел, как бык в холле дёрнул головой и как Ксюша тут же положила ладонь обратно ему на шею.

— Понял? — спросил я.

— Да, — отохвался Саня. — Тихо.

Старший полез в кабину.

— Будем к пяти! — крикнул он из окна и добавил напарнику вполголоса, но я стоял близко. — Надо запомнить, про тепло-то. Нам его ещё грузить.

Фургон уехал.

В холле Люба говорила женщине с переноской на коленях тем голосом, каким говорит, когда в помещении происходит что-то, чего клиенту знать не нужно.

— Да не волнуйтесь вы, — говорила Любовь Степановна. — Ваш приём через десять минут, Екатерина Андреевна уже руки моет. А это к нам на передержку, до вечера постоит.

Пуховик стоял в створе дверей, он смотрел на быка не отрываясь.

А Титан занял половину холла.

Он встал между стойкой и коридором, дышал тяжело и шумно, и от него на всё помещение шёл запах.

Я собрал всех к стойке.

— Оставлять его на ногах нельзя, — сказал я. — Ему тут стоять до пяти вечера в чужом помещении, а с двенадцати здесь будет ходить посторонний человек и разговаривать.

— Он спокойный, — сказала Ксюша.

— Пока ты его гладишь, — напомнил я. — Семь часов подряд ты столько не выдержишь. Считаем дальше. Упала миска. Просигналил грузовик на улице.

— И он пошёл, — понял Саня.

Все посмотрели в конец коридора.

— Седация, — сказала Смолина.

— Да, — согласился я.

Денисов снял очки.

— Я обязан спросить, — сказал он. — У нас лицензия до второго уровня. Если это ляжет в журнал как манипуляция с животным четвёртого, Комарова в четверг прочитает это первым делом.

— Мы его не лечим, — сказал я. — Мы его держим. Он не поступал за медицинской помощью, у него ничего не болит, и никакого вмешательства мы ему не делаем.

— А седация? — спросил он.

— А седация тут мера безопасности при временном содержании, — сказал я. — Владелец передал зверя на передержку и просил обеспечить покой, я обеспечиваю. Лечение это восстановление здоровья, а восстанавливать нечего, зверь здоров.

— Тогда оформлям через договор передержки, — сказал Денисов. — Отдельным листом наблюдение, кто, когда и на каком основании. Уровень напишу прямо, скрывать его бессмысленно, он в паспорте.

— Пишите прямо, — сказал я. — И приложи телефонограмму от питомника.

Смолина взяла калькулятор.

Она обошла быка кругом, посмотрела на него от стойки, постояла у плеча и вернулась.

— Одиннадцать сотен, — сказала она. — Может, двенадцать, но я буду считать по одиннадцати. По индукции четыре миллиграмма пропофола на килограмм, это четыре и четыре грамма. Релаксант по нижней границе.

— Считайте на десять процентов ниже, — сказал я.

— Обоснуйте, — сказала Смолина.

— Он двадцать минут простоял на трапе на адреналине, — сказал я. — Сердце гонит, кровь идёт быстро, препарат разойдётся быстрее обычного. На полной дозе вы положите его глубже, чем нужно, и встанет он к семи вечера.

Она пересчитала.

— Три и девять, — сказала Смолина.

— Хорошо, — согласился я. — Ляжет через три минуты, спать будет четыре с половиной часа. В четырнадцать я его слушаю, в шестнадцать он начнёт вставать.

Работали втроём. Саня держал недоуздок, Ксюша стояла у морды и не убирала ладонь, а Смолина выбрила пятно на шее и поставила катетер в яремную вену с первого раза.

Титан медленно моргнул, второй раз ещё медленнее, переступил задними ногами и стал оседать. Садился он долго, сначала на передние колени, следом всем боком, и когда лёг, плитка под ним отчётливо гуднула.

— Одиннадцать двадцать пять, — записывая сказал Денисов.

Я присел рядом и послушал руками. Ядро шло глубоко и медленно, ровным широким ритмом, какой бывает у тяжёлых зверей, и сбоев на выдохе я не поймал.

[Вид: эфирный бык-тяжеловоз |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 4 |

Сила 92 / Ловкость 11 / Живучесть 88 / Энергия 71 |

Состояние: медикаментозный сон]

— Норма, — сказал я.

В кладовку я ушёл, прикрыв за собой дверь, сел на корточки у короба и постучал по стене костяшкой два раза.

— Слышишь меня? — спросил я.

«Слышу, — сказал Вэллор. — Плохо. Ты как будто в подъезде».

— А его слышишь?

Дракон помолчал.

«Я его не слышу, но чувствую, — сказал он. — Он лежит на всё помещение, и под ним ничего не разобрать. Меня тоже не разобрать, если ты про это спрашиваешь».

— Именно про это, — сказал я. — Он спит. Работает?

«Работает. Даже лучше, — сказал Вэллор. — У спящего нет всплесков».

— Тогда лежи и с полудня молчи, — сказал я.

«Мне и так не с кем тут болтать».

Без десяти двенадцать Пуховик обошёл спящего быка по дуге и лёг на плед у стойки, мордой к двери. Нюша вышла в проход и замерла.

Я прошёл по холлу и прогнал всех троих по фразам, как вчера.

— Вениамин Сергеевич, туда нельзя, там карантинный бокс, — сказала Смолина, поправляя халат. — У меня там зверь на четырнадцатых сутках с неустановленным анамнезом. Я вас туда не пущу и себя тоже.

— Туда не надо, там ремонт, — сказал Саня, опираясь на швабру.

— Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? Там же оборудование, — сказала Ксюша.

— Годится, — сказал я.

Люба стояла за стойкой у окна и смотрела на улицу.

Она замерла с журналом записи в руках, и по этому молчанию я всё понял ещё до её слов.

— Михал Алексеич, — сказала Любовь Степановна. — К вам молодой человек. С чемоданом на колёсиках.

Я поправил воротник халата.

— Начали, — скомандовал я.