Глава 9

Лопатка стояла там же, где остановилась, в миллиметре от узла, я держал её на весу, не давая себе довести движение и отвести его назад. Под ней шла алая волна.

Паниковать было некогда, думать никто не мешал.

— Где вторичная петля входит в узел? — спросил я. — Снизу или сбоку?

Гадицкий смотрел на экран.

— Снизу. Под первым контуром, три миллиметра от края, угол пологий.

— Тогда первый я не трогаю, — сказал я. — Иду под вторичную, снимаю с нее натяжение. Первый потеряет опору и сойдёт сам.

— Он может не сойти, — обронила Смолина.

— Тогда я вернусь к нему. Сначала петля.

Я убрал лопатку и сменил на самую тонкую из тех, что у нас есть.

— Веду под петлю справа налево. Ксюша, держи отсос в двух сантиметрах, не ближе.

— Правее на полмиллиметра, — сказал Гадицкий. — Там край основного контура, вы его сейчас заденете.

— Правее. Обхожу, — продолжил я.

— Прошли. Угол держите тот же.

Я вёл лезвие под его голос.

Диктовал он цифрами, коротко, без единого лишнего слова, и каждый свой поворот я всё равно называл вслух, потому что руки были мои и отвечать за них мне.

— Захожу под петлю на всю длину, — сказал я. — Зажим сюда. Держу.

— Стойте, — сказал Гадицкий. — У вас на конце петли утолщение, я его вижу. Два миллиметра, оно шире просвета.

Я остановился и посмотрел сам.

Утолщение было, и без экрана я принял бы его за край основного контура, потянул и порвал.

— Вижу, — сказал я. — Это не утолщение, это она сама на себя намотана вторым слоем. Слоёв два, и снимать их надо по очереди. Ксюша, вторую держалку.

— Есть вторая, — сказала она.

— Беру верхний слой. Веду вправо. Екатерина Андреевна, свет мне на два пальца левее.

Лампу Смолина подвинула, не глядя, и попала точно.

Верхний слой сошёл первым.

Он раскрутился сам, едва я снял с него натяжение, и лёг рядом с основным контуром, под ним открылся второй, тоньше и бледнее.

— Нижний идёт свободно, — сказал Гадицкий. — Ничего под ним нет.

— Тогда веду его до конца, — сказал я.

— Натяжение пошло вниз, — доложил Гадицкий. — Восемь. Шесть.

Ксюша промокнула мне лоб.

— Четыре. Два, — сказал Гадицкий.

Алое под пальцами стало розовым.

Оно медленно уходило из цвета, я успел досчитать до шести, пока эфир не сел в свой обычный тон, белый с синевой.

Петля распалась.

Верхний контур постоял недолго без опоры и соскользнул сам, туда, куда ему полагалось лечь, и вытянулся вдоль магистрали.

— Свободен, — выдохнул Гадицкий.

Я положил лопатку на лоток.

— Сколько? — спросил я.

— Пятнадцать тридцать восемь, — ответила Смолина.

Я опустил руки на хорька и послушал.

Ядро шло одним ритмом. Ровным, чистым, без второго слоя поверх, и на выдохе оно больше не запаздывало.

— Закрывать, — велел я. — Екатерина Андреевна, ваш шов. Узловой, семь узлов, натяжение не давайте, у него кожа тонкая.

— Поняла, — сказала она.

— Ксюша, грелку в стационар и самую нижнюю клетку.

— А поилку низкую? — спросила Ксюша.

— И поилку низкую, — кивнул я.

Смолина взяла иглодержатель.

Шила она быстро, на третьем узле я уже отходил от стола и стягивал перчатки.

Из холла ударило.

Грохнуло так, что на лотке подскочили инструменты и зазвенели, звон шёл ещё какое-то время после самого удара.

Первая мысль у меня была не про быка.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Закрывайте с Екатериной Андреевной. Из операционной не выходить.

— А что там? — спросил он.

— Ничего. Шов.

Я плотно прикрыл за собой дверь и быстро пошёл по коридору.

В холле на передних коленях стоят Титан, задними копытами он скрёб плитку, и от этого шёл тот самый звук. Голова у него тяжело ходила вправо и влево, он пытался подобрать под себя задние ноги и не мог, потому что они его ещё не держали.

Ксюша была уже рядом.

Она стояла у его шеи, положив ладонь повыше плеча, и говорила ему что-то без остановки, тихо и однообразно, что именно она говорит, разобрать было нельзя.

Саня перекрыл собой входную дверь.

Люба уводила в первую смотровую женщину с переноской, в которой орал кот, и говорила ей на ходу, что это к нам на передержку и что мы его сейчас уложим.

Говорила она без пауз и держала женщину за локоть, та шла, оглядываясь.

Денисов стоял у стойки с открытым журналом и записывал время.

Я посмотрел на часы.

Пятнадцать сорок. Петля на моём столе распалась в тридцать восемь. Бык встал через две минуты.

— Плитку не мыть, — бросил я Сане. — Будет скользкая.

Арифметику я вёл вслух, потому что команде её стоило услышать.

— Доза была на четыре с половиной часа, — сказал я. — Прошло четыре с четвертью. По часам почти сходится, только такой зверь из пропофола так не выходит, он должен был всплывать полчаса, сначала ухом, потом головой, а он дал глаза и сразу ноги.

— А встал, — буркнул Саня.

— Встал он потому, что я у него за стеной распустил замкнутую магистраль, — сказал я. — Оттуда вышел выброс. Через всё здание, сквозь пол. Я этого в расчёт не взял, потому что такого раньше ни у кого не было.

Ксюша ладонь не убирала.

«…тёплое рядом… тёплое говорит… не тянет…»

— Держи его. Не убирай руку до самого конца, — сказал я.

Бык качнулся.

Он подобрал одну заднюю ногу, оперся на неё и поднял круп сантиметров на двадцать, копыто поехало по плитке.

Ксюша переступила вместе с ним.

Руку она не отдёрнула. Она сделала полшага туда же, куда пошёл он, ее ладонь осталась там, где была.

— Не поднимай его, — сказал я. — Если он сядет обратно, пусть садится.

Дальше я думал.

В двадцати шагах по коридору стоял человек, которому для ответа на любой вопрос нужен был только его прибор.

— Люба. Дверь операционной держать закрытой. Если Вениамин Сергеевич выйдет, встречаете его у двери и ведёте пить чай в ординаторскую. Мимо холла.

— Поняла, — откликнулась Любовь Степановна.

Катетер у Титана стоял с утра в яремной.

Я взял флакон, набрал половину той дозы, что мы давали в половине двенадцатого, показал шприц Смолиной, которая вышла на шум в дверях коридора.

— Половина, — сказал я. — Час сна, не больше. В шестнадцать сорок пять начнёт подниматься, в семнадцать пойдёт к фургону сам, под левый бок.

— Ксюша не уйдёт от него час, — заметила Смолина.

— И не надо, чтобы уходила, — сказал я.

Ввёл я сам.

Вену я нашёл вслепую, потому что смотреть туда было некогда, рука помнила её с половины двенадцатого. Шприц пошёл тяжело, я давил на поршень, считая про себя до двадцати.

Титан моргнул, переступил передними, постоял ещё какое-то время и стал оседать обратно, садился он на этот раз быстрее, потому что не успел встать до конца.

Плитка снова загудела.

Пуховик, всё это время стоявший у двери операционной, прошёл через холл и лёг на свой плед.

Нюша в проходе не сдвинулась ни на миллиметр.

Часы над стойкой показывали пятнадцать сорок четыре.

Четыре минуты. Ровно столько в этом здании ничего не было, что глушило бы фон, и всё это время человеку с прибором хватало двадцати шагов и одного поворота датчика в сторону коридора.

Дальше я подумал, что за фальшстеной сидел зверь, у которого сегодня весь день над головой лежало одеяло, и последние четыре минуты этого одеяла не было. Спрашивать у него, слышал ли он что-нибудь, я не пошёл, потому что идти туда сейчас означало показать пальцем, где именно надо смотреть.

— Кирилл. Время подъёма и время второй дозы в журнал, — сказал я. — И припиши причину.

— Какую писать? — спросил он.

— Пиши как есть. Досрочное пробуждение вследствие процедуры, проводившейся в соседнем помещении. Без подробностей процедуры.

Денисов записал.

— До пяти от него не отходить, — сказал я команде. — Ксюша у головы. Саня, ты рядом. Любой звук, гудок на улице, миска, дверь, и вы оба у него, пока он ещё не поднял голову.

— Понял, — кивнул Саня.

Дверь операционной открылась.

Гадицкий вышел в коридор, стягивая на ходу окровавленные перчатки.

— Что упало? — спросил он.

— Бык во сне завалился на бок и попробовал встать, — сказал я. — Такое бывает, он уже лежит.

— А, — отозвался Гадицкий и пошёл мыть руки.

Про плитку он не спросил, в холл не пошёл.

К стойке я вышел в четыре.

Хозяин хорька стоял там уже минут десять, телефон у него был убран в карман, чего за весь день не случалось ни разу.

Смолина вышла из стационара с переноской и с картой.

— Отошёл от наркоза в пятнадцать пятьдесят пять, — доложила она. — Дыхание ровное, температура тридцать семь и восемь, задние лапы даёт. На шов не тянется.

— Обезболивающее? — спросил я.

— Поставила, по нижней границе. Он спит.

Смолина вынесла переноску.

Хорёк лежал на пелёнке и спал, и сквозь выбритую полосу на пояснице проступал свежий шов, короткий, в семь узлов. Кожа вокруг была бледная, почти серая.

Люба положила счёт на стойку и развернула к нему.

Он прочитал и перестал суетиться.

— Теперь слушайте, — сказал я. — Вы знаете, что происходит с эфирной магистралью, когда зверь прыгает сквозь эфирное кольцо?

— Ну… она светится, — сказал хозяин.

— Она ложится на поле кольца и складывается пополам. Девять раз она разворачивается обратно сама, потому что зверь молодой, магистраль упругая. На десятый раз она складывается и не разворачивается. Замыкается сама на себя и начинает жечь всё вокруг изнутри.

Хозяин смотрел на переноску.

— То, что сегодня лежало у меня на столе, это удачный исход, — сказал я. — Мне повезло, что в клинике сегодня был человек с прибором. Без него я поставил бы обезболивающее, вы бы уехали домой с живым зверем, который умер бы к ночи.

Он моргнул.

— На следующем вашем ролике он умрёт в кадре. И вы это выложите, потому что не поймёте, что случилось. Подумаете, что он неудачно приземлился.

В холле было тихо.

Он долго смотрел на шов. За весь день это был первый раз, когда он глядел на своего зверя, а не на то, что из него можно снять.

— А чего ж он девять раз-то нормально? — спросил он.

— Потому что вы девять раз успевали, — сказал я. — Магистраль разворачивается за полторы-две минуты, а вы между дублями давали ему минуты три. На десятом вы, я думаю, торопились.

Он молчал.

— Свет уходил, — сказал наконец хозяин. — Я его почти сразу и пустил.

— Кольца выбросить, — сказал я. — Сегодня же, все. Две недели полного покоя, клетка низкая, прыгать нельзя вообще. Через неделю на контроль.

— В следующую субботу в одиннадцать, — вставила Люба и записала.

Он расплатился картой, взял переноску обеими руками и понёс её к двери.

У двери он остановился и обернулся.

— Спасибо, — сказал хозяин.

Дверь закрылась.

Люба убрала чек в кассу и захлопнула ящик.

— За сегодня это третий, — сказала Любовь Степановна. — Который до вашего разговора вообще ничего не понимал.

— А первые два? — спросил я.

— Тётка с кроликом и этот, с йорком, — отмахнулась она. — Тётка думала, что зубы у кролика не растут. Который с йорком, тот был уверен, что прививку можно раз в три года, ему в интернете написали.

Она поправила стакан с ручками.

— Я вам так скажу, Михал Алексеич, — сказала Люба. — Половина из них не злые. Они просто не знают, и спросить им не у кого.

Гадицкий сидел на стуле у окна в ординаторской.

Он был бледный, держал чашку обеими ладонями. Руки дрожали, он это видел и старался поставить её на стол ровно, отчего она стучала о столешницу.

Я сел напротив и какое-то время молчал, потому что человеку после первого настоящего стола, слова только мешают.

Он поставил чашку и открыл папку.

Таблицу Дронова он развернул той стороной, где шли столбцы по типам поражений, и положил палец на предпоследнюю строку.

— Замкнутая магистраль, — прочитал он. — Исход летальный во всех описанных случаях. Двадцать два наблюдения.

Я кивнул.

— В таблице так, — он поднял на меня глаза. — А я сегодня видел, что не так.

— Видели, — согласился я.

— Т-то, что делает ваша клиника… — начал он и запнулся. — То, что здесь делают, ломает всё, чему меня учили. И не из-за метода. Метод я понял, я его сегодня записал по шагам. Меня добило другое, — сказал Гадицкий. — Вы это делали как рутину. Екатерина Андреевна подала расширитель, а вы ещё не успели попросить. Девочка вытирала вам лоб и не смотрела на стол, потому что ей незачем. У вас в операционной никто не волновался, кроме меня. Я такого не видел ни в одном институте.

Отвечать на это было нечего.

— Я вам ещё одно скажу, — сказал Гадицкий. — Владимир Константинович собирает эту таблицу шесть лет. У него в ней двадцать две замкнутые магистрали и двадцать два трупа. Он на её основании писал, что случай в принципе неоперабельный, потому что доступ к узлу без разрыва невозможен.

— Доступ возможен, — сказал я. — Нужен только второй человек, который видит то, чего не видят руки.

Он посмотрел на свой чемодан.

— Я об этом не думал в таком порядке, — сказал Гадицкий. — Я думал, прибор нужен, чтобы поставить диагноз. А он нужен, чтобы кто-то другой мог работать. У меня один вопрос. Можно?

— Спрашивайте.

— Как вы услышали второй ритм руками? Без экрана. Я нашел его на приборе, а вы положили ладонь и сказали, что сходится.

— Практика, — сказал я.

Он кивнул и больше ничего не спросил, и вот это было самое важное, что произошло между нами за весь день.

Этот парень за шесть часов увидел в моей клинике столько, что хватило бы на сотню неудобных вопросов. Он задал один и принял ответ из одного слова.

Союзника из такого человека расчетом не сделаешь. Он идёт с тобой потому, что лишнее ему попросту не интересно.

Я научился делить людей по одному признаку. Одни, увидев непонятное, спрашивают, что это такое. Другим интересно, как оно устроено. Первые опасны всегда, вторые только до тех пор, пока им не покажут устройство.

Гадицкому я сегодня показал.

— Сколько вы набрали? — спросил я.

— Девятнадцать, — сказал Гадицкий. — Двадцатую сниму с последнего и поеду. Мне ещё вечером всё это переносить в таблицу.

— Тогда закрываем день, — сказал я.

Он допил кофе залпом, немного поморщился, поставил чашку и пошёл за чемоданом.

* * *

Олеся вышла в половине пятого.

Паскаля она сняла с блузки за двадцать минут до этого, снимать руками не пришлось. Она перенесла настольную лампу на подоконник в спальне, развернула на кровать и включила на полную, хамелеон слез с воротника сам, доехал до покрывала и растёкся под лампой, не сказав ни слова.

В прихожей она проверила сумку, ключи и телефон.

— Сидеть тихо, — сказала Олеся. — К окнам не подходить. Еда на столе, я открыла, она в контейнерах. Ведите себя хорошо.

— Принято, — отчеканил Феликс с вешалки.

— Приемлемо, — донеслось из спальни.

Дверь закрылась.

Щёлкнул верхний замок, за ним нижний. Шаги пошли вниз, на два пролёта, стихли, и внизу хлопнула подъездная дверь.

В квартире стало очень тихо.

Феликс дал тишине постоять какое-то время и снялся с вешалки.

— Строевой смотр вверенного объекта, — объявил он.

Начал он с прихожей.

Прошёл вдоль плинтуса пешком, заглянул под тумбочку, поднялся на полку, которая висела с уклоном вправо, постоял на ней, проверяя, качается она или нет. Полка не качалась.

На кухне он подошёл к чайнику и клювом тронул вилку, выдернутую из розетки.

На окне он проверил шпингалет.

Он был закрыт, но подёргал его дважды, чтобы убедиться.

Контейнеры с едой стояли на столе.

Феликс обошёл их по кругу, заглянул в каждый и остановился у того, где лежала курица. Олеся мелко нарезала курицу, это он отметил отдельно.

В спальне он застал Паскаля растёкшимся под лампой в форме, напоминавшей о хамелеоне только цветом.

— Ты не участвуешь в смотре, — упрекнул Феликс.

— Я тепловой элемент, — отозвался Паскаль, не открывая глаз. — У меня свой пост.

Комендант сел на спинку стула.

— Тяжело быть нелегальным, — вздохнул он.

— Столько лет, — отозвался Паскаль. — Привык.

— Я не про привычку.

Феликс переступил на спинке и повернулся к окну, за которым темнело раньше обычного.

— Я про то, что я нелегален, а по опасным местам ходят они, — сказал он. — Михаил сейчас в клинике с чужим человеком, который читает эфир руками. Олеся уехала к тридцати незнакомым людям. А я тут проверяю шпингалеты.

Паскаль приоткрыл один глаз.

— Ты это уже говорил утром. Олесе. Она тебе ответила.

— Ответила, — подтвердил он.

— И ответ был правильный, — сказал хамелеон и закрыл глаз обратно.

Феликс переступил на спинке стула.

— Тебе легко, — сказал он. — Ты ни за кого не отвечаешь.

— Я отвечаю за себя, — отозвался Паскаль. — Это больше, чем кажется. Меня долго никто не видел, и это вышло не само собой.

— Тебя вчера видели. Таксист, — сказал Феликс.

— Таксист меня слышал, — протянул Паскаль. — Это разные вещи, и разница в том, что слышанное можно объяснить динамиком, а увиденное объяснить нечем.

Он подумал.

— И вообще я тогда сказал «ой», — добавил хамелеон. — Одно слово. А кто сказал «прошу вести аккуратнее» поставленным голосом, тот пусть первым и молчит.

Феликс не нашёл, что возразить, и промолчал.

В дверь постучали.

Стук был одиночный, негромкий, костяшкой, и он пришёлся ровно в тот момент, когда в квартире стояла тишина.

Оба замерли.

— Сидим тихо, — прошипел Феликс.

Постучали второй раз.

Паскаль под лампой пошёл пятнами, тёмными и рваными, пятна побежали от хвоста к голове.

— Что нам делать? — шепнул он.

— Ничего. Молчать, — сказал Феликс.

В замке заскрежетало.

Ключ вошёл в нижний замок и дважды провернулся, дверь пошла внутрь.

— Хладнокровие, — отчеканил Феликс одними губами. — Если что, действуем.

— Как?

— Как учили.

В прихожей раздались шаги.

* * *

Последний пациент ушёл без двадцати пять.

Это была старушка с кастрированным котом на контрольный осмотр, кот весил восемь кило, был здоров, и двадцатую эфирограмму Гадицкий снял с него за те же тридцать секунд.

Клиника заметно выдохнула.

Люба села пересчитывать кассу, Саня перестал держать швабру как копьё, Ксюша сидела на полу возле спящего быка и гладила его по шее, потому что от головы ей уходить было нельзя.

Гадицкий сматывал провода.

Он делал это аккуратно, кольцами по ладони, укладывал в чемодан по одному, а прибор стоял рядом на стойке и всё ещё светился экраном, потому что выключать его он собирался последним.

— Михаил Алексеевич, — сказал он и покраснел. — Я х-хочу сказать.

— Говорите.

— Я т-теперь фанат вашей клиники, — выговорил Гадицкий. — Я н-напишу такой отчёт, что Владимир Константинович сам приедет посмотреть. И если от меня что-то потребуется, что угодно, вы говорите. Я сделаю.

— Договорились, — сказал я.

Он кивнул, повернулся за следующим мотком и увидел Нюшу.

Она стояла в проходе.

Стояла она там с полудня, в той же позе, глядя перед собой, и за шесть часов только немного сдвинулась, чтобы перенести вес с одной пары ног на другую.

До неё было два шага.

Прибор стоял на стойке, датчик на гибкой ножке лежал сверху, Гадицкий взял его, пока никто из нас не успел открыть рот.

— Одну секунду. Я же не снял хозяйского поросёнка.

Датчик он навёл от бедра, не целясь.

Дальше он не двигался.

Он стоял глядя в экран. Снял очки, протёр их полой халата, надел обратно и посмотрел снова. Глаза у него были круглые.

— П-поразительно, — выдохнул Гадицкий.

Люба продолжала считать купюры.

— У неё объём Ядра как у боевого зверя третьего уровня, — сказал он. — При габаритах декоративного мини-пига. Это… я такого соотношения не видел ни разу. И контуров у неё больше, чем положено одноствольному, я сейчас считаю, их три.

Нюша не шевелилась.

Я стоял в четырёх шагах и был приоткрыт ровно настолько, чтобы слышать зверей в холле, и вот это я слышал очень отчётливо.

«…не хрюкать по-человечески… не хрюкать по-человечески… не хрюкать по-человечески…»

— Та она у нас просто умненькая, — сказала Люба, не отрываясь от кассы. — Всё понимает.

— Это не ум, — отрезал Гадицкий. — Это структура. Ум тут ни при чём.

Он присел на корточки, не доходя до Нюши шага, и держал датчик на вытянутой руке.

— Смотрите, — позвал он меня, забыв, что экран повёрнут к нему. — Вот тут должен быть один ствол, у свиней всегда один. У неё три, и они не расходятся веером, а идут параллельно, как будто их кто-то уложил. Так само не растёт.

— Так не растёт, — согласился я.

— Вот и я говорю.

Саня за моей спиной очень тихо переставил швабру.

Делал он это медленно, тем движением, каким сокращают расстояние, когда не хотят, чтобы это заметили, и оказался на полшага ближе к проходу.

Гадицкий достал блокнот и записал одно слово.

Слово было «феномен», и он подчеркнул его дважды.

— Михаил Алексеевич, — сказал он и повернулся ко мне. — Можно мне её изучить? Серию замеров, неделю, я сам приеду, я привезу второй прибор.

— Нельзя, — сказал я.

Сказал я это быстро, жёстче, чем собирался.

— Почему?

— Потому что у неё нет владельца, — ответил я. — Она не моя, и распоряжаться ею я не могу.

— А чья она?

— Ничья. Пришла во двор с месяц назад, — назвал я примерный срок, — истощённая, со стёртыми копытами. Хозяин не нашёлся.

Денисов подошёл к стойке.

Он открыл папку и положил перед Гадицким акт о приёме безнадзорного животного. В графе «владелец» стоял прочерк, в графе «основание содержания» — «безнадзорное, владелец не установлен».

— Согласие на исследование даёт владелец, — сказал Денисов. — Владельца нет. Значит, согласия не будет ни от кого.

Он ещё раз посмотрел на Нюшу, во взгляде у него была тоска.

— А хотя бы серию из трёх снимков? — спросил Гадицкий. — В динамике, без имени и адреса клиники. Я даже породу не укажу.

Нюша шевельнула ухом.

Один раз, и больше ничем, и я понял, что роль она додержит до конца, сколько бы он тут ни стоял.

— Вениамин Сергеевич…

Ответить полностью я не успел.

Над дверью звякнул колокольчик.

Вошедший был в костюме. Он был дорогой, из тех, которые не надевают в субботу на окраину, обувь у него блестела так, что было видно, что по нашему двору он шёл, глядя под ноги. В руке он держал папку из кожи.

Он обвёл холл взглядом.

Взгляд прошёл по плитке, стойке, Сане со шваброй и вернулся ко мне.

— Кто здесь Покровский? — спросил он.

Я был единственным человеком в халате и стоял прямо перед ним.

— Я.

— Аркадий Сергеевич, — представился он. — Представитель гражданина Пахомова по доверенности. Доверенность в папке, показать?

— Покажите, — кивнул я.

Он показал.

Доверенность была настоящая, нотариальная, выданная в среду, с гербовой бумагой и с двумя печатями. Пахомов в ней значился полностью, с отчеством и годом рождения, его подпись стояла ровная, что для человека, звонившего нам в час дня пьяным, было отдельной новостью.

Дальше он выложил на стойку два листа.

— Первый, — сказал Аркадий Сергеевич. — Требование незамедлительно выдать законному владельцу принадлежащее ему животное. До истечения надуманного карантина.

— Второй? — спросил я.

— Копия жалобы моего доверителя в надзорный орган, — сказал он. — С отметкой о приёме. Оригинал там же, в работе.

Я взял второй лист.

Жалоба была написана хорошо. В ней стояли номера пунктов регламента, оборот «удержание без законных оснований», ссылка на статью и просьба провести внеплановую выездную проверку. Пахомов в трубку не выговаривал слово «карантин», а тут идеальная бумага.

Денисов молча подошёл и встал рядом.

Он достал из своей папки серое уведомление и положил его на стойку третьим листом, рядом с копией жалобы, и слегка развернул оба, чтобы мне было удобно.

Я посмотрел на даты.

Отметка о приёме жалобы стояла четвергом. Серое уведомление о выездной проверке было подписано средой.

Проверку назначили в среду, а жалоба, ради которой её просят, легла в надзор только в четверг.

Значит, тот, кто подписал уведомление, знал про жалобу за сутки вперёд. И этот же человек знал, в какие слова её надо одеть, потому что нотариус в среду работал уже с готовым текстом.

Добрые люди, подсказавшие Пахомову, куда нести, звались Комаровой.

Вслух я ничего не сказал.

— Требование частного лица не является предписанием надзорного органа, — сказал Денисов. — Срока исполнения по нему не установлено. Выдавать животное по нему мы не обязаны.

Аркадий Сергеевич улыбнулся.

— Разумеется, — сказал он. — Зато в четверг вы будете объяснять инспектору Комаровой, почему занимаетесь самоуправством и незаконным удержанием чужого имущества.

— Я отвечу, — кивнул я. — Животное поступило без документов, прививок и сведений о контактах, с неустановленным анамнезом. По ветеринарному регламенту карантин четырнадцать суток от даты поступления. Выдать его раньше я не имею права.

— Владелец согласен принять риск, — ответил он.

— Владелец не ставит подпись под актом выдачи, — сказал я. — Подпись под ним ставит врач. Если этот зверь после выдачи кого-нибудь заразит, отвечать буду я, уголовно. Поэтому я его не выдам.

Аркадий Сергеевич поднял бровь.

— То есть вы отказываетесь.

— Я называю дату, — сказал я. — В среду карантин заканчивается. В четверг я передам животное лично владельцу, в присутствии инспектора, под акт, с осмотром и с описью. Пусть приезжает.

— Мой доверитель хочет сегодня, — сказал он.

— Ваш доверитель хотел его две недели назад, — сказал я. — Зверь тогда лежал на пустыре, истощённый, с чипом, которого никто не искал. Я поднял базу в тот же вечер. Заявления о пропаже там нет.

Аркадий Сергеевич посмотрел на меня внимательнее.

— Это к делу не относится.

— К вашему не относится, — согласился я. — К моему относится напрямую, потому что акт выдачи подписываю я и в акте будет строка о состоянии животного при поступлении. Она уже написана.

Дальше он начал хамить.

Делал он это спокойно и по нарастающей, и было понятно, что делает он это специально, потому что мои слова он записывал бы иначе. Он спросил, давно ли у нас тут лечат за деньги. Спросил, сколько стоит у нас передержка чужого имущества. Сказал, что понимает, как тяжело маленькой клинике на окраине и как легко при таком положении перепутать своё с не своим.

Ксюша встала.

Она поднялась от быка, сделала шаг вперёд, и лицо у неё пошло красными пятнами.

Саня оказался рядом раньше меня. Он положил ей руку на плечо и сжал, Ксюша один раз дёрнулась и осталась стоять.

Гадицкий у своего чемодана сжался и смотрел на всё это, забыв закрыть крышку.

Аркадий Сергеевич закончил и снова обвёл холл взглядом.

Взгляд остановился на Титане.

Потом он перешёл на стену за стойкой, где у нас в рамке висит лицензия, и я понял, что сейчас будет, за мгновение до щелчка.

— «Ветеринарная деятельность в отношении животных с эфирным Ядром крупного размера», — прочитал он вслух.

Он посмотрел на быка, на лицензию.

Потом он медленно, без всякой спешки, достал из внутреннего кармана телефон.

— Съёмка в медицинском учреждении запрещена, — сказал я.

— А я не снимаю учреждение, — сказал Аркадий Сергеевич. — Я фиксирую факт нахождения животного четвёртого уровня в помещении, где разрешена работа со вторым.

Щёлкнуло дважды. Бык и рамка на стене.

Телефон он убрал во внутренний карман и застегнул пуговицу.

— Благодарю, — сказал он. — Это всё, что мне сегодня требовалось. До четверга.

Он повернулся к двери.

Пуховик бесшумно встал с пледа, вышел на середину прохода между стойкой и дверью и перекрыв его остановился. Головы он не поднимал и не рычал. Он просто стоял и не пропускал.

Аркадий Сергеевич остановился.

Улыбка у него никуда не делась, но правая рука с папкой пошла вверх, к груди.

Я посмотрел на барса.

«Пусти».

«…он пахнет неправильно…»

«Пусти. Он пришёл за бумагами, а не за нами».

Пуховик подержал ещё мгновение и отошёл в сторону.

Дверь закрылась.

За окном заскрипело и запищало, во двор сдавал фургон, приехали за быком.

Часы показывали шестнадцать пятьдесят пять.

Я стоял и складывал в голове то, что будет лежать у Комаровой в четверг. Жалоба владельца, поданная на день позже, чем она назначила проверку. Карантин, кончавшийся накануне. Две фотографии, на которых бык и рамка. По отдельности всё это разбирается за десять минут, а вместе оно ложится в акт и выглядит как система.

Мало мне было проблем, теперь ещё и этот.

Ладно.

Я обернулся.

Гадицкий стоял у своего чемодана и всё ещё держал в руке блокнот, а на стойке рядом с ним светился экраном невыключенный прибор, в памяти которого лежала двадцать первая эфирограмма за сегодня. Нюшина.

Теперь надо было разобраться с ней.