Глава 12

— Осторожней! — крикнул Гольдман.

Кричал он с пня, сверху, не отпуская при этом кепку. Матвей перехватил ружьё за ствол, будто собирался им отмахиваться, и задрав голову спросил:

— Док, а он вас не съест?

— Вы безумец, Михаил, — сухо произнёс Сенклер. Телефон он так и держал в руке.

Ладонь подо мной не шевелилась. Я сидел, а напротив, в складках травы, на меня с прежним вниманием щурились маленькие глаза, без всякого желания что-нибудь со мной сделать. Я знал этот взгляд. Так на меня смотрят пациенты, которым уже плохо, но ещё не больно.

— Матвей, ружьё совсем уберите, — велел я. — Разрядите и положите к сумке. Он никого не ест. Это самое доброе существо на свете, я других таких не знаю, и я вам сейчас объясню, почему.

Матвей посмотрел на Сенклера. Сенклер кивнул, не отводя от меня глаз, и Матвей переломил ружьё, вынул патроны и отнёс его к сумке. Я устроился поудобнее, подобрав под себя ноги, и начал.

— Это эфирный великан. В той литературе, что мне попадалась, его называют коповником, от копны. Ростом с двухэтажный дом, если встанет на задние лапы, весом под четыре тонны. Класс ферал, Ядро четвёртого-пятого уровня, стихия земляная. Выглядит, как вы сами видите, как стог сена, которому приделали руки. Под этой травой и мхом костяк, вот здесь, — я постучал костяшками по сгибу пальца, где под сеном лежало твёрдое. — В груди Ядро, и оно настолько тёплое, что в мороз над ним стоит пар. Летом у него на плечах цветёт иван-чай, вот он, отцвёл уже. К осени в подмышках идут опята, вот они, у него под мышкой, я их отсюда вижу.

Гольдман вытянул шею, разглядел опята и хмыкнул.

— Морда широкая, глаза маленькие, видит плохо, — продолжал я. — Он поднёс меня к лицу, чтобы разглядеть. Но размер тут ерунда. Он смертельно боится кого-нибудь раздавить, вот что в нём главное.

— Кто боится? — не понял Матвей.

— Он. Перед каждым шагом он кладёт ладонь на землю и ощупывает место, куда собирается наступить. Так он проходит триста метров за час. Если под ладонью что-то живое, он садится и ждёт, пока оно уйдёт само. Может так ждать сутки. Вы видели, как он опустил и убрал вторую руку к медведю? Ему медведь мешал. Он его не тронул, потому что тронуть для него страшнее, чем сидеть.

Все посмотрели на вторую руку. Она лежала на траве в двух метрах от медведя, ладонью вниз, и с кипрея на ней сыпался пух.

— Откуда вы это знаете? — спросил Сенклер.

Ответить на вопрос я не мог. Одного такого я видел, в прошлой жизни, в лесхозе, куда меня вызвали к лосям, а показали холм. Тому было лет двести, и он умирал. Тогда, лет через двадцать после этого дня, коповник в базе браслета уже стоял, с картинкой и с описанием, в лесхозах их знали и берегли. Что случилось с тем холмом, я хорошо помнил, он погас за зиму, а вокруг него лес сошёл на нет за два года, птицы первыми, за ними всё остальное. Спасти его тогда никто не пробовал, потому что никто не знал, с чего начинать.

— Читал, — я пожал плечами. — И видел одного. Давно.

— Где? — Сенклер не отступал.

— В лесхозе. Ричард, это неважно. Важно, что я знаю, кто он и как устроен. Такие заводятся в некоторых лесах, после того как там появляются аномальные звери. Все ваши петы, фералы и фамильяры, это аномальные звери, с них всё началось, и где их много, там иногда вырастает вот это. Природа его до конца не изучена, но кое-что известно.

— Что? — произнёс Сенклер.

— Он держит на себе лес, буквально. В этой траве у него на спине и на боках норы полёвок и ежей, в кипрее гнёзда, под мышками, кроме опят, грибница, через неё он кормится, как мы дышим через кожу. Ест он то, что лес роняет ему на спину, лист и хвою, а пьёт снизу, для этого он и ложится над водой. Ключи, Матвей, тут всё-таки есть, только греют не они. Он на них лёг, чтобы пить. Зверьё в нём зимует, как в стогу, и от их тепла и возни он держит Ядро ровным, а птицы чистят ему траву от паразитов. Он защищает зверей от напастей, а сам живёт зверями. Он и есть сам лес, Ричард. Всё, что у вас тут четыре месяца дохло, дохло не рядом с ним. Оно дохло из-за него.

Сенклер молчал. Матвей смотрел на холм, приоткрыв рот.

— Он болен, — я похлопал ладонью по травяному пальцу. — Три месяца он лежал и не шевелился, вы сами это видели, только не знали, на что смотрите. Живое из него ушло. Я не знаю, что было первым, болезнь или пустота, но сейчас у него внутри пусто, и Ядру не за что держаться. Оно гаснет. А гаснущее Ядро с пятого уровня, хватается за ближнего. Оно тянет энергию из соседних Ядер. Начинает с птиц, они мелкие и садятся прямо на него. Дальше зайцы, лисы, косуля, и все они, заметьте, ложились рядом, потому что тепло, и тут же их выпивало. Следом мангуст, а это уже деревня, последний двор у ельника. И медведь. Медведь шёл греться и лёг бы ему под бок, и его бы выпило к утру, как косулю. Вот ваша эпидемия. Ни одного микроба.

Я помолчал, потому что горло пересохло, воды у меня с собой не было. Конечно, после потери одного холма лес просто так не вымирает, но пока этой информации им хватит.

— Ядро гаснет, следом гаснут Ядра всего леса. Если он потухнет, Ричард, у вас за ручьём через два года будет мёртвый лес. Не такой, как сейчас, а совсем. Я это видел.

Сенклер убрал телефон в карман. За пять минут он пошевелился впервые.

— Михаил Алексеевич, — сказал Гольдман. — Вы так и не сказали, на чём я сижу. Я догадываюсь, но хочу услышать это от врача.

— На спине, — отозвался я. — Между лопаток, где я вчера сидел с котлетами. Пень врос ему в спину, он с ним лет тридцать. Слезайте, Давид Маркович. Аккуратно, по склону, с той стороны, где ельник, там он положе. За кипрей держитесь, он выдержит.

Гольдман встал с пня, огляделся, выбирая, куда ступить, и пошёл вниз, придерживая кепку одной рукой и хватаясь за кипрей другой. Пень поехал с ним на полметра. Гольдман остановился, посмотрел на пень, сказал ему что-то вроде «ну-ну» и пошёл дальше, уже не оглядываясь, он спустился на траву без единого падения. Внизу он отряхнул полы куртки и посмотрел на меня, и по его лицу было видно, что он уже прикидывает, как будет рассказывать об этом за столом.

Я положил ладонь на травяной палец рядом с собой и легонько толкнул вниз.

Ладонь поплыла к земле.

Внизу я спрыгнул на дёрн, ноги подо мной подогнулись, я сел на траву раньше, чем собирался. Отдача от медведя никуда не делась, я просто забыл про неё на ладони. Я остался сидеть, привалившись плечом к травяному пальцу, толщиной с бревно, и положил на него ладонь.

Ночью я упирался в ничто. Сейчас я не торопился. Я держал руку на тёплом сене и ждал, и через полминуты, когда я уже решил, что упрусь в то же самое, дошло.

«…устал…»

Одно слово, тяжёлое и медленное. Я ждал дальше. Матвей за спиной переступил, Сенклер сказал ему что-то вполголоса, и Матвей затих. Прошла ещё минута.

«…лечь…»

И через минуту:

«…спать…»

Вот почему ночью я ничего не слышал. Медведь говорил мне четыре слова за минуту, мангуст сыпал ими без счёта, а этот ронял одно слово в минуту, и слушать его надо было так, как слушают через толстую стену, прижав ухо и не дыша. Я прижал ладонь плотнее.

— Спать нельзя, — произнёс я вслух и толкнул в ладонь то же самое, спокойно, без нажима. — Тебя надо осмотреть. Понимаешь? Осмотреть.

Ответа не было долго. Потом:

«…ты…»

Слово было вопросом, я это понял по тому, как оно повисло.

— Я врач, — сказал я. — Я лечу зверей, которым плохо. Тебе плохо. Ты давно лежишь, ты пустой, у тебя гаснет вот здесь, — я приложил вторую ладонь к собственной груди, хотя видеть этого он не мог. — Я пришёл тебя лечить. Для этого мне нужно тебя посмотреть. Потрогать. Взять с тебя кусочки. Больно не будет.

Я говорил зверю, а слушали их трое человек у меня за спиной, я это понимал, но не мог остановиться. Тому холму в лесхозе никто ничего не объяснял, и он погас, не узнав, что его вообще заметили.

Ответа минуты две не было. Гольдман за спиной кашлянул. Я не оборачивался.

«…ложусь… ты… смотри…»

И ещё, с большим промежутком, так тихо, что я не был уверен, слышал ли:

«…сил нет…»

— Хорошо, — я кивнул, хотя кивка он не видел. — Ложись. Я посмотрю сам.

Я снял ладонь с пальца и отполз от руки на пять шагов, на всякий случай.

— Отойдите все к сумке, — велел я через плечо. — Он сейчас ляжет.

Ложился он долго.

Первой поднялась та рука, на которой я сидел. Она повисла в метре над землёй рядом с прежним местом и легла не сразу, пальцы разошлись и пошли по траве, ощупывая её, и только когда под ними не оказалось ничего живого, рука опустилась и вдавилась в дёрн. Вторую, ту, что лежала у медведя, он тоже отвёл дальше, на три метра, там ощупал и положил. Потом он сел ниже. Кипрей на плечах закачался, с него посыпался пух и полетел на нас.

— Ого, — выдохнул Матвей.

Сенклер сказал своё слово, то же, что кричал, когда я лез в лаз. Гольдман снял кепку и произнёс, глядя на это снизу вверх:

— Я, знаете ли, считал, что видел всё. Скажем так, я ошибался.

Голову он опустил последней, к ельнику, к первым ёлкам. Она легла на землю щекой, и повернулась ко мне, глаза в складках закрылись не сразу. Земля осела. Дёрн на спине пополз, сомкнулся, кипрей встал, и через минуту перед нами стоял тёплый холм, тот самый, на котором мы ели котлеты, только теперь пень на вершине стоял криво, а со стороны ельника из дёрна торчала голова размером с телегу, с закрытыми глазами, и на морде у неё лежал сухой лист.

Я встал и подошёл.

Браслет я навёл на голову, в упор. Окно развернулось над запястьем, помигало и дало красную рамку.

[ОШИБКА БАЗЫ ДАННЫХ: ВИД НЕ ОПОЗНАН — Класс: — — Ядро: Уровень — — Эфир: земля — Состояние: —]

Статов не было, уровня тоже, зато стихию браслет всё-таки поймал, для этого ему хватило одного тепла. Пульс Ядра он взял не сразу, восемь ударов в минуту. У мангуста было сорок два, у медведя ночью, в самом плохом состоянии, тридцать. Восемь, и на каждом третьем-четвёртом ударе провал, я видел его на кривой, длинный, как будто Ядро забывало ударить и вспоминало.

— Это плохо? — спросил Матвей. Он подошёл и встал у меня за плечом, глядя на окно.

— Для мангуста это была бы смерть. Для него не знаю, у него нет нормы. Но провалы везде одинаковые.

Я убрал браслет и стал делать то, что умел без него.

Под мышку я залез рукой по локоть. Там было тепло, суше, чем снаружи, и мох там был другой, короткий, рыжеватый, а под ним шла белая грибница. Я вытащил её на пальцах. Опята росли из неё.

Дыхание я считал по тому, с каким промежутком выходил воздух из его отверстий, похожих на носовые, раз в четыре минуты, ровно, глубоко. Лёгких у него нет, но Ядро циркулирует и должно держать температуру. Глаз он открыл, когда я тронул веко, и закрыл, когда отпустил.

На нажим у основания головы отозвался, вяло отвёл голову на сантиметр. Трава на спине была сухая, мёртвая, в горсти ломалась, и только на боках, ближе к земле, ещё держалась зелёная. На затылке, под ёлкой, где не сохло, я нашёл прель, там мох слежался в тёмный войлок, и пахло от него погребом.

Пакеты для образцов я доставал по одному. Я взял соскоб сухой травы со спины и соскоб мха из-под мышки, потом отломил кусок грибницы, а один опёнок положил отдельно, целиком, с ножкой.

Земля из-под ладони, там, где он её только что вдавил, пошла в пятый пакет, войлок с затылка в шестой, горсть сухого мха с плеча в седьмой. Каждый пакет я подписывал маркером, тем самым, который Феликс в воскресенье обнюхал на предмет спирта, и складывал в наружный карман сумки. Пакетов в наборе было десять, три я оставил про запас.

Я взял в пробирку воду. Она сочилась из-под головы, между дёрном и землёй, там был ключ, и коповник лежал над ним ртом. Пока я ползал по нему, я слушал. Живого в траве не было. Птица не поднялась, когда я лез в кипрей, и мышь не шарахнулась из-под руки. На боку я нашёл одну старую нору, с гладким входом, и сунул в неё пальцы, там было пусто и сухо, стенки крошились. Хозяин ушёл давно, ещё летом. Всё, что должно было в нём жить, из него ушло, и он лежал пустой.

— Зимой тут всегда шевелится, — тихо проговорил Матвей у меня над ухом. — Мыши, птицы. Стог живой, отец говорил. Идёшь мимо, а он шуршит. А с осени тихо. Я думал, замёрзли.

— Не замёрзли. Ушли. — Я вылез из кипрея и отряхнул руки. — Они первыми почуяли, что он гаснет. У них на это нюх лучше моего браслета.

Сенклер стоял у сумки, рядом с ружьём, и смотрел на голову в дёрне. Потом он посмотрел на медведя, потом на меня.

— Что с ним делать, — произнёс он.

— С ним потом, — ответил я. — Ричард, у меня нет на него сил, и стабилизатора. Я весь стабилизатор влил в медведя, а силы ушли туда же. Медведь в первую очередь. Его надо снять с этого холма, пока он не проснулся и не лёг обратно греться.

Из-за ручья, с той стороны брёвен, донёсся мотор, и голоса.

— Пришли, — Матвей обернулся на звук. — К брёвнам пришли.

Они перешли через брёвна гуськом, шестеро, в одинаковых оранжевых жилетах поверх ватников, и первые двое несли верёвку и свёрнутый брезент, а за ними шли четверо с жердями. За ручьём, у дороги, стоял пикап, а за пикапом что-то низкое и широкое на гусеницах, с площадкой вместо кузова. Первый из шестерых, седой, с обветренным лицом, шёл, глядя под ноги, и поднял голову только на покосе.

Он увидел голову в дёрне и остановился. Остальные пятеро уткнулись в его спину и тоже остановились.

— Ричард, — седой не повышал голоса. — Это что?

— Это лес, — отрезал Сенклер. — Работайте.

Седой посмотрел на голову ещё раз, снял шапку, надел обратно и пошёл к медведю. Пятеро пошли за ним, и никто из них больше не смотрел на холм, только один, самый молодой, оглядывался через каждые три шага, пока седой не сказал ему что-то короткое.

Дальше командовал я.

— Брезент стелем вдоль него, с той стороны, где спина. Не за лапы. Никто не берёт его за лапы, у него плечо вывернется, и вы его убьёте. Катетер сниму сам, отойдите от передней. Голову держит один, вот вы, обеими руками под челюсть, и не отпускаете. Переворачиваем на счёт три, все разом, за шкуру на загривке и на крупе. Кто дёрнет раньше, тот пойдёт нести его один.

Катетер я вынул, пережал вену пальцем и держал, пока не перестало сочиться. Ядро под ладонью билось ровно, провал на двадцатом ударе остался, но не углубился. Он спал крепко, отдача от стабилизатора и сон вместе, и это было единственное, что играло нам на руку, в бодром состоянии эти полтонны никто бы никуда не понёс.

На счёт три его перевалили на брезент. Он ухнул всей тушей так, что брезент натянулся, и удержали его только потому, что седой вовремя сказал «держи». Во сне медведь шевельнул задней лапой, будто отпихивал кого-то, и затих.

Несли ввосьмером, с Матвеем и Сенклером, и Сенклер взялся за угол брезента, не дожидаясь, чтобы его попросили, он нёс наравне, и никто из его людей на это не оглянулся. Я шёл рядом с головой и через каждые двадцать шагов клал ладонь на грудь. Гольдман шёл позади всех, заложив руки за спину, и нёс мою сумку.

У брёвен седой посмотрел на воду и покачал головой.

— По брёвнам не пройдём, — он покачал головой ещё раз. — С такой ношей соскользнём. Вброд надо, ниже, где песок.

Вброд было по колено, вода была ледяная, узнал я это первым, идя впереди и проверяя дно ногой. Медведя пронесли над водой, не замочив, только край брезента черпнул, на том берегу его положили на площадку гусеничной машины, боком, головой к кабине. Двое остались с ним на площадке, седой сел за рычаги.

Матвей стоял у воды и смотрел назад, через ручей, на холм и голову у ельника.

— Док, — он кивнул туда же. — А с этим что?