Глава 13

— Ничего. Пусть спит. К нему не подходить, огня рядом не жечь, собак не пускать. Косить, копать, брать пробы, ходить на нём с чемоданами, всё это тоже нельзя. Пусть лежит.

— Он же встанет, — Матвей не отводил глаз от холма.

— Не встанет. Если встанет, Матвей, вы первый об этом узнаете, он вам первым делом ощупает ботинок.

Матвей подумал и кивнул, кажется, всерьёз.

Гольдман догнал меня у пикапа, когда я стягивал мокрые штанины к ботинкам, чтобы не хлюпало. Он наклонился ко мне, понизив голос:

— Михаил Алексеевич, я правильно понял, что Ричард теперь должен вам лес? Весь, целиком, с ручьём?

— Ричард должен мне вездеход и обед, — ответил я. — Вездеход он выдал. Обеда, по-моему, не будет.

— Обед я вам гарантирую, — Гольдман выпрямился. — В крайнем случае, в машине. У Семёна корзина, там половина ещё оставалась.

Ехали медленно, потому что гусеничная машина быстрее не умела. Я ехал на площадке, сидя на корточках у медвежьей головы, а пикап с остальными полз сзади. Дорога шла по краю покоса, а дальше лесом, вдоль ручья. Коптильня Сенклера мелькнула за баней, Гольдман повернул к ней голову и что-то сказал Сенклеру.

Улица в Бродах была одна, на ней стояли все, кто остался в деревне, человек десять, у своих калиток, и смотрели на машину с медведем. Злата стояла на крыльце последнего дома, с мангустом на руках, и здоровый и наглый мангуст вытянул шею и посмотрел на медведя, как на конкурента.

— К дому не сворачивать, — крикнул я седому, когда он сбавил ход у калитки Сенклера. — Прямо. В райцентр, в пет-пункт. Сорок минут. Ричард, вы туда позвоните?

Сенклер уже вышел из пикапа с телефоном в руке. Разговор был короткий, он назвал заведующего по имени-отчеству, произнёс «медведь» и «через час», а закончил словами «как для своего» и убрал телефон.

— Примут, — сообщил он. — Я спросил, стабилизатор у них есть. Заведующий сказал, что справится.

— Не сомневаюсь, — согласился я.

Я и правда не сомневался. Медведь был стабилизирован, Ядро держало, дальше требовалась капельница и терпение, а это умеет любой фамтех с дипломом. Но заведующий, обязанный Сенклеру, был для меня человеком без лица, а медведь был моим пациентом, которого я грел сорок минут своим теплом, и отдавать его туда без бумаги я не собирался. Я достал из внутреннего кармана блокнот, ручку и, положив его на капот пикапа, написал.

Стабилизатор Ядра, доза по расчёту на пятый уровень, полтонны. Капельница трое суток, пакеты менять по часам, не по опустошении. Покой, тепло, не будить. Пульс Ядра контролировать каждый час, при провале длиннее секунды звонить мне. Кормить только тогда, когда встанет сам. Не встанет за трое суток, звонить мне. Номер. Подпись, Покровский.

Лист я сложил вдвое, сунул в пакет для образцов, и отдал седому.

— Заведующему в руки, — сказал я. — Не на стол, в руки. Пусть прочтёт при вас.

Седой убрал пакет в нагрудный карман под жилетом, застегнул клапан и тронул рычаги. Машина поползла по улице, мимо калиток и людей. Медведь на площадке ехал головой к кабине, боком, укрытый брезентом до самой морды, двое рядом с ним держали брезент, чтобы не сдуло. Злата на крыльце перекрестила его вслед. Мангуст проводил его взглядом до поворота.

— В дом, — бросил Сенклер.

В той комнате, где утром была каша, стоял тот же стол, и на нём ничего не было. Сенклер сел на своё место, спиной к окну, Гольдман на своё, а я на то, где сидел за завтраком. Гольдман посмотрел на пустой стол, потом на хозяина, и по тому, как он сложил руки, я понял, что это будет отмечено и припомнено.

— Итак, — я положил руки на стол. — Коповник.

Мокрые штаны липли к ногам, и я поставил ботинки ближе к печи, она ещё держала утреннее тепло.

— Если его не вылечить, он погаснет. Не завтра, у него сильное Ядро, но погаснет. Вместе с ним умрёт всё живое за ручьём, а следом лес, потому что он без зверья стоит года два, потом его съедает короед и валит ветер. Это я тоже видел. Дальше это пойдёт через дорогу, в бор, потому что зверьё из бора будет ходить сюда на тепло, пока оно есть, и не возвращаться. Ричард, это уже не мор в одной деревне. Это катастрофа на весь район, и допустить её нельзя.

Сенклер слушал, глядя на скатерть, и не перебивал. Когда я закончил, он поднял голову.

— Оставайтесь, — произнёс он. — Дом ваш. Люди, сколько скажете. Аппаратуру привезу любую, назовите. Лаборатория из райцентра переедет сюда, если надо, вместе с заведующим.

— Всё не так просто, — ответил я.

— Что не просто? — спросил он.

— Ричард, я взял с него семь проб. Их надо отдать в лабораторию, мою, в городе, и там их надо вырастить, посмотреть, что в них живёт и чего в них нет. Это не сутки. Это неделя, а с посевом две. Пока нет анализов, я не знаю, чем его лечить, а лечить наугад зверя с Ядром выше пятого уровня и весом в четыре тонны я не буду, стабилизатор уйдёт на него вёдрами, и толку не будет. Кроме него у меня есть клиника, в ней десять клеток и шесть человек, они меня два дня не видели.

— Вы не можете уехать, — произнёс Сенклер.

Он сказал это без нажима, но руки со скатерти убрал.

— Да что вы сразу паникуете, — я отмахнулся. — Я скажу, что делать, и вы будете это делать. За две недели он не погаснет, я это вижу по пульсу. Он гаснет медленно.

Гольдман усмехнулся, откинувшись на стуле.

— В этом весь Покровский, — произнёс он. — Пришёл, нашёл, назвал, а лечить будет по расписанию.

Я на это внимания не обратил. Мне было не до Гольдмана.

— Ричард, — я посмотрел на Сенклера. — Вы на всё готовы?

— Конечно, — он ответил сразу. — Это моя земля. Мне здесь не нужна катастрофа. Всё, что нужно, я сделаю.

— Вот и хорошо. Тогда слушайте сюда.

Я загнул палец.

— Лес оцепить. На какую площадь, скажу, когда придут пробы из моей лаборатории, до этого ничего не трогать. Пока не пришли, деревенских петов в лес за ручей не пускать, ни одного, мангуста Златы в первую очередь, он знает туда дорогу. Собак охотничьих не пускать. Скот, если есть, тоже. У вас в деревне карантин, объявите его сегодня, и пусть Матвей ходит по дворам и проверяет. Второе. К коповнику никого. Косить, копать и жечь нельзя, не брать с него мох. Пробы с него уже взяли, хватит. Третье. Людей и денег не жалеть, это будет долго и дорого, и я скажу, сколько, когда буду знать. Пока готовьтесь.

Сенклер встал, взял с полки блокнот, тот, куда он записывал мне заказ для райцентра, и сел писать. Писал он быстро, я видел, как строчки ложатся одна под другой.

— Дальше, — сказал я. — Сам я буду приезжать сюда два раза в неделю, в какой день первый раз, скажу завтра по телефону. Проверять его, проверять деревню, привозить, что нужно. Сидеть при нём каждый день смысла нет, он спит, и ему от меня ничего не надо. Лечение начнётся, когда будут анализы. Не раньше.

— Два раза, — повторил Сенклер, записывая. — Встречу сам.

Гольдман смотрел на нас и молчал, что с ним бывало редко, и я не знал, чего в этом молчании больше, любопытства или расчёта. Про обед он тоже не говорил, и это уже было похоже на принцип.

— Я хочу вернуться в город сегодня, — я встал. — Есть возражения?

Возражений не было. Гольдман сообщил, что тоже едет, у него в городе дела, а сюда он вернётся вместе со мной, если Михаил Алексеевич не против компании. Сенклер закрыл блокнот и предложил пообедать перед дорогой, глядя при этом мимо меня, на Гольдмана, и Гольдман благосклонно наклонил голову. Я отказался. Дорога занимала три часа, в клинику я попадал к пяти, и семь пакетов проб надо было отдать Петровичу сегодня, а не завтра. Обед в это не помещался.

Собрались быстро. Сумку с набором я застегнул сам, переложив пакеты с пробами в отдельный карман, чтобы не помялись. Конверт с эфирограммой мангуста лежал в куртке, на месте. Гольдман принёс из дома свой саквояж и корзину, в которой, судя по тяжести, оставалась не половина.

У машины Семён забрал у меня сумку и уложил в багажник. Корзину он поставил в салон, в ноги.

Сенклер вышел проводить. В дверях он остановился и посмотрел на меня.

— Позвоните, — произнёс он. — Я буду ждать.

Больше он ничего не добавил. Матвей стоял у калитки, без ружья, и, когда машина тронулась, снял шапку и держал её в руке, пока мы не свернули.

Мы выехали из Бродов, не пообедав, в начале второго, и последнее, что я видел, это ельник за последним двором, а за ельником вершину холма, и на вершине пень, стоявший криво.

Как только мы выехали на шоссе, Гольдман открыл корзину. В ней лежал хлеб, завёрнутый в полотенце, копчёное в бумаге и Любины огурцы в банке, штук шесть на дне. Я ел хлеб с копчёным, Гольдман смотрел на это с одобрением. Тело требовало вернуть то, что я отдал медведю, и я ему возвращал, сколько влезало.

— Вы сделали огромное дело, Михаил Алексеевич, — произнёс Гольдман, когда я дошёл до огурцов. — Я вам говорил, что результат того будет стоить, помните? Так вот, я ошибся в меньшую сторону. Ричард теперь ваш. Скажем так, с потрохами.

— Он мне должен вездеход, — напомнил я с полным ртом.

— Он вам должен лес, голубчик, и он это знает, он же не дурак. А если вы ему ещё и родовую деревню целиком спасёте, с этим вашим стогом, то к нему можно будет заваливаться в спальню без приглашения и ложиться в обуви на кровать. Он и слова не скажет. Верно?

— Да ну, — я дожевал огурец.

— Да-да. Пока вы там по лесам ходили, я про него многое узнал, и теперь мы с ним, можно сказать, друзья. Он мне вчера показал коптильню, вы это знаете. Но еще он показал гостевой дом, и тетрадь, куда он пишет, кому сколько платит, а этого он, я уверен, никому не показывал. Человек не показывает тетрадь тому, кого собирается завтра выгнать.

Я посмотрел на него. Он сидел, сложив руки на саквояже, и улыбался в окно.

— Вы же этого и добивались, — заметил я.

— Естественно. Я этого и не скрывал, Михаил Алексеевич, я вам в субботу в холле всё сказал. С такими, как Ричард, надо действовать с напором, они только таких и любят и только так понимают. Вежливых по имени он не помнит. Я вежливым не был, и он меня запомнил. Так что он мне поможет в одном деле.

— В каком? — спросил я.

— В одном, — Гольдман наклонил голову. — Вам это пока знать незачем.

— Мне и потом незачем, — я закрыл банку. — Давид Маркович, мне нет дела до ваших дел. У меня свои, и их семь пакетов.

Он принял это без обиды.

Я достал телефон. Связь в Бродах ловилась через раз, на шоссе телефон поймал сеть и должен был выдать всё, что накопилось. Он выдал прогноз погоды. Звонков не было, сообщений тоже, ни одного. За два дня из клиники мне ничего не написали, это мне понравилось меньше, чем если бы написали. Люба в обычный день пишет мне про запись на завтра, а в необычный пишет тем более. Молчание означало, что она решила меня не дёргать, а решала она так только тогда, когда дёргать было уже поздно.

Я убрал телефон и на минуту закрыл глаза.

Проснулся я оттого, что машина стояла. За окном был Садовый проезд, знакомый забор с вывеской и дверь клиники. Было ещё светло, до вечера оставалось часа два.

— Приехали, — Семён обернулся. — Двенадцатый дом.

В приёмную я вошёл с сумкой на плече, и первое, что я увидел, была Люба. Она стояла за стойкой и говорила с клиентом, женщиной в плаще, с кошачьей переноской на коленях, при виде меня округлила глаза так, что я это увидел через всю приёмную. Фразу она при этом договорила до конца, уже не глядя на клиентку. Рядом с ней стояла Смолина, с поджатыми губами, и тоже что-то объясняла женщине, а на меня посмотрела и отвернулась к окну.

Из-за двери приёмной выглянул Денисов. Он увидел меня, открыл было рот и нырнул обратно так, будто за дверью его ждал пациент.

Из коридора, из другого крыла, вышла Ксюша с тряпкой в руках. Она увидела меня, ойкнула и отступила в коридор, где и осталась стоять, не решаясь двинуться.

В моей клинике висела чёрная туча. Я видел её с порога.

— Добрый вечер, — объявил я. — Я вернулся. Любовь Степановна, продолжайте, я на минуту.

Люба кивнула, не сводя с меня глаз, и продолжила с женщиной про кота. Я прошёл через приёмную к коридору, мимо Ксюши, которая прижалась к стене и сказала «здравствуйте, Михаил Алексеевич» тряпке, и первым делом свернул в лабораторию.

Петрович сидел за столом, над штативом, и на меня не оглянулся. Я выложил перед ним семь пакетов и пробирку с водой, по одному, он читал подписи, пока я выкладывал.

— Это из Бродов, — я показал на подписи. — С коповника, есть такой зверь. Посев с грибницы и с войлока ставьте сегодня, остальное в холодильник, разбор завтра. Грибницу не морозьте, она живая, ей плюс четыре.

Петрович взял пакет с грибницей, посмотрел на него против лампы, положил отдельно и кивнул. Больше он ничего не спросил. Я вышел.

До ординаторской я не дошёл. Из стационара выглянул Саня.

Из всех, кого я видел за последние две минуты, он один выглядел как обычно, и это меня насторожило сильнее, чем Любины глаза.

— Мих, — позвал он. — Зайди. Сам посмотришь.

В стационаре горел верхний свет. Клетки были на местах, ласка в своей спала, а посреди прохода, на полу, стояла переноска, та самая, в которой Смолина возила Паскаля, с открытой дверцей. Паскаль сидел в ней, в глубине, цвета пластика. На жерди у окна сидел Феликс. Голова у него была опущена так низко, как я не видел у него никогда, он смотрел в пол. В своём углу, на подстилке, лежала Нюша и тоже смотрела в пол, уши у неё висели.

Все трое молчали.

— Вот, — Саня встал рядом со мной и показал на них рукой. — Полюбуйся. Трое. Диверсионная группа нашего пет-пункта.

— Что такое? — я поставил сумку у двери.

— Ох, Мих, — Саня потёр затылок. — Тут такое. Тут за два дня такое, что я даже не знаю, с какого конца.

— Мы действовали во благо, — объявил Феликс, не поднимая головы.

Он проскрипел это в пол.

— Ага, во благо, — Саня хмыкнул. — Таких дел наворотили, что Смолина красная ходит. Во благо они.

— Я не участвовала, — прошептала Нюша с подстилки. — Я фиксировала. Михаил Алексеевич, я только фиксировала.

— Я под натиском, — донеслось из переноски. — Я ж говорил. Я всем говорил.

Я стоял и смотрел на них, и в голове у меня, вместо диагноза, вертелась одна мысль, совершенно не врачебная, я уехал в понедельник в шесть утра. Прошло меньше двух суток.

Дверь за спиной распахнулась так, что стукнула о косяк.

— Михаил Алексеевич! — Смолина влетела в стационар, и лицо у неё было того цвета, о котором говорил Саня. — Я не могу работать в таких условиях! Это просто возмутительно! За мной следят в моей собственной квартире, а мне говорят, что я не уполномочена знать, кто это устроил!

— Екатерина Андреевна, — начал я.

— Да это я не могу работать в таких условиях! — Денисов влетел следом. — Меня обвинили чёрт-те в чём! При всех! Сова! Меня!

Оба встали посреди стационара, друг против друга, Саня отступил к клеткам, освобождая им место.

— Вас никто не обвинял, вас назвали, — отрезала Смолина, повернувшись к нему.

— Назвали виноватым! Это и есть обвинение! — Денисов развёл руками.

— А что вы хотели, Кирилл, если он на вас показал? — Смолина не отступила. — Чтобы я делала вид, что не видела?

— Да я хамелеона в глаза не видел до понедельника!

Я смотрел на них и молчал. Смолина была красная, Денисов бледный, и оба стояли ко мне боком, потому что спорили друг с другом, а я был у них пока только свидетелем. Разнимать было рано, я ещё не понял, кого от кого.

— Феликс, — подала голос Нюша, — скажи им.

— Комендант, — проскрипел Феликс в пол, — свою позицию изложил.

— Он изложил! — Денисов ткнул в него пальцем. — Крылом махнул, и это позиция!

— Да он на вас, может, случайно показал, — вставил Саня. — Он на всех по очереди смотрел, я видел, вы просто крайний стояли.

— Я не крайний стоял, я ближе всех подошёл! — повернулся Денисов к Сане.

— Ото ж и подошли, — донеслось из коридора, и в дверях встала Люба, уперев руки в бока. — Вы на них не смотрите, они с утра так, я уже не разнимаю. Та вы заходите, что вы в дверях-то.

Женщина с котом за её спиной вытянула шею, заглядывая в стационар поверх Любиного плеча, и конспирация в этой клинике, сегодня уже никого не волновала.

— Любовь Степановна, у вас клиент, — напомнил я.

— Да-да, уже бегу.

Они говорили все разом, Смолина с Денисовым в лицо друг другу, остальные откуда стояли, а Паскаль из переноски повторял «я говорил». Феликс молчал в пол. Голос я повысил не сразу, а после того, как Денисов второй раз сказал «при всех», а Смолина второй раз сказала «в моей квартире». Повысил я его слегка.

— Ну-ка тихо всем!

Стало тихо.

Ласка в клетке подняла голову, Паскаль вжался глубже в переноску. Люба в дверях закрыла рот и осталась стоять, как стояла, Денисов опустил палец, Смолина замолчала.

Я потёр плечо, затёкшее под ремнём сумки, и посмотрел на них по очереди.

— А теперь по порядку, — сказал я. — Что произошло? Вас что, на два дня нельзя одних оставить?