Глава 14

Ответа не было.

Смолина смотрела на Денисова, Денисов на Смолину, Саня разглядывал свои кроссовки. Феликс сидел на жерди к нам боком и изучал окно, за которым темнело, а из переноски на меня глядел один глаз Паскаля, второй он не сводил с Денисова. Люба в дверях перевела дух, обернулась к женщине с котом, взяла её за локоть и повела в смотровую, приговаривая на ходу, что доктор сейчас придет, котику ничего не сделается. Дверь смотровой хлопнула. Через полминуты Люба вернулась и встала на прежнее место, в дверях.

Я снял сумку с плеча и поставил её у стены рядом с той, что уже стояла.

Разбирать это можно было с любого конца, оба были плохие. Сова молчит, хамелеон говорит только «я говорил», Денисов бледный, Смолина красная, а Саня, единственный спокойный человек в стационаре, все знает, но рассказывать не торопится, потому что ему интересно, что я скажу. Я выбрал того, кому больше всех досталось.

— Екатерина Андреевна, — я повернулся к ней. — Расскажите, с чего началось. Только по порядку.

Смолина повернулась ко мне, и я увидел, что красная она не от крика. Она держала руки скрещёнными на груди и пальцами правой перебирала рукав. Злиться она устала, это было видно.

— По порядку, — повторила она. — Хорошо. Во вторник я пришла домой, пошла в душ. Потом услышала шум на моей кухне, пришла туда, а там он сидел.

— На полке, — уточнил Паскаль из переноски.

— На полке, за банкой. Гречка была на полу, банка на полу, печенье на карнизе. Я спросила, кто его послал. Он сказал, что гулял.

— Я и гулял, — сказал Паскаль.

Смолина не повернула головы, но пальцы на рукаве остановились. Я отметил это и решил, что хамелеона в этом разборе буду глушить сам, иначе он будет вставлять по слову в каждую её фразу до утра.

— Помолчи, — бросил ему я. — Дальше.

— Дальше он сказал, что следит за мной по указанию Феликса, — Смолина пожала плечами. — Я в это не поверила.

— Почему? — спросил я.

Смолина посмотрела на жердь. Феликс продолжал изучать окно.

— Потому что Феликс не стал бы, — она сказала это прямо сове в спину. — Я его знаю. Он вредный, высокомерный, он считает меня классовым врагом, но никогда в жизни не отправил бы хамелеона в чужую квартиру по своей воле. Ему бы это в голову не пришло. Это не его уровень. Он бы протокол составил.

Феликс чуть повернул голову, на градус, и снова отвернулся.

— Поэтому утром я привезла Паскаля сюда, — она кивнула на переноску. — Разбираться. При всех. И при всех спросила Феликса, его ли это задание. Он ответил, что объём наблюдения определён приказом и расширять его он не уполномочен.

— Он и не уполномочен, — вставил Паскаль. — Он сам себя уполномочил.

— Паскаль, — предупредил я.

Паскаль замолчал.

— А потом Кирилл спросил его напрямую, — продолжала Смолина. — Отправлял ли он Паскаля ко мне домой. И Феликс, — она снова посмотрела на жердь. — При всех показал крылом на Кирилла и сказал, что это всё из-за него.

— Я ничего не отправлял, — Денисов сказал это в пол, потом поднял голову. — Михаил Алексеевич, я хамелеона до понедельника в глаза не видел. То есть видел, но я с ним ни разу не разговаривал. Я вообще не знал, что он так может.

— Он много чего может, — отозвался Саня от клеток.

— Я не отправлял, — повторил Денисов. — Я не понимаю, при чём здесь я.

Он говорил ровно, руки держал по швам. Я ему верил. Верил я ему и в том, что он не понимает, и это было хуже, потому что Феликс на пустом месте крылом не машет.

— Хорошо, — я поднял руку. — Кирилл, ты не отправлял. Феликс сказал, что из-за тебя. Между одним и другим есть что-то, чего я не знаю. Что?

Денисов молчал. Он смотрел на меня и молчал, и я видел, как он выбирает, и выбрал он плохо.

— А вы бы у Екатерины Андреевны спросили, — он повернулся к ней. — Где она вечерами ходит. Почему уходит с работы в два часа и в свой выходной её не найти. Я всё это видел. Я не сумасшедший, Михаил Алексеевич, я это видел.

— Вот оно что, — Смолина опустила руки.

— Я не про хамелеона, я не отправлял, — Денисов мотнул головой. — Я про то, что было до хамелеона.

— Я не обязана отчитываться за каждый свой шаг, — Смолина сказала это тихо и очень отчётливо. — Тем более перед вами. Работа есть работа. По рабочим вопросам ко мне можно обращаться сколько угодно, в любое время, я отвечу. Куда я хожу после работы, вас не касается.

— Касается, если вы сливаете информацию врагу, — выговорил Денисов.

Стало слышно, как ласка в клетке шуршит подстилкой.

— Что? — переспросила Смолина.

— Вы сливаете информацию, — Денисов побледнел ещё сильнее, но договорил. — Ваши выходные совпадают с их визитами. Каждый раз. Я считал.

— Докажите, — уронила Смолина.

— Я…

Денисов открыл рот и ничего не сказал. Я видел, как он ищет, за что уцепиться, и не находит, потому что цепляться было не за что. У него были совпадения, а их к делу не подошьёшь, он сам это знал лучше меня, он вёл нашу документацию.

— Докажите, — Смолина шагнула к нему. — Вы обвиняете, вы и доказывайте. Доказательства у вас есть? Нет? Тогда что вы здесь считаете?

— Я не обвиняю, я говорю, что видел! — Денисов развёл руками.

— Вы говорите это при всех, при Михаиле Алексеевиче, зверях, Любови Степановне, и вы говорите это уже весь день!

— Потому что вы не отвечаете!

— Потому что не обязана! — Смолина хлопнула ладонью по клетке, и ласка подскочила.

Они опять стояли друг против друга посреди стационара и говорили одновременно, а мне опять досталась роль свидетеля. Саня у клеток оживился, он такое любил. Люба в дверях качала головой.

— Тихо, — попросил я.

Не помогло. Денисов говорил про выходные, Смолина про то, что она ему не подчинённая, Паскаль из переноски повторял, что он говорил, и я повысил голос второй раз за вечер, что для меня много.

— Ти-хо! — я встал.

Оба замолчали. Смолина отвернулась к окну, Денисов к клеткам. Я смотрел на них и складывал то, что видел. Денисов бледнеет и не отступает, хотя отступить ему выгодно, он это понимает и всё равно стоит. Смолина злится сильнее, на него одного, на Феликса она даже не повысила голос. У этих двоих нет причин делить что-то, а они делят, весь вторник, и хамелеон тут только повод. С хамелеона оно только началось.

Ладно, Покровский. Начнём с хамелеона.

— Саня, — я обернулся к клеткам. — Ты в этом участвовал?

— Я? — Саня даже руку к груди приложил. — Мих, я узнал сегодня утром, вместе со всеми. Я вообще в понедельник дома был.

— Любовь Степановна? — я повернулся к двери.

— Та шо вы, сынок, — Люба всплеснула руками. — Я их разнимала, я не участвовала.

— Ксюша!

— Нет! — донеслось из коридора. — Михаил Алексеевич, я ничего, я только слышала, как они ночью заседали, я думала, это про профсоюз!

— Петрович? — позвал я погромче, чтобы дошло до лаборатории.

Петрович вышел из лаборатории на голоса и встал в коридоре за Ксюшей. Он посмотрел на меня поверх её макушки и молча покачал головой.

— Хорошо, — я кивнул. — Тогда все, кто не участвовал, выходят. Любовь Степановна, у вас клиентка, займитесь ею, я потом посмотрю кота. Ксюша, Саня, Петрович, у вас у всех есть дела. Остаются участники.

— А я? — спросил Денисов.

— А ты участвовал, — отрезал я. — Тебя назвали.

Люба ушла первой, уводя Ксюшу за рукав. Петрович исчез в лаборатории, не сказав ни слова. Саня уходил последним, медленно, и у двери обернулся на Феликса.

Дверь стационара закрылась, я услышал, как Саня за ней говорит Ксюше, что он же говорил.

Я подвинул табурет от стены, сел напротив жерди, чтобы быть с Феликсом на одном уровне, и упёрся локтями в колени. Смолина осталась стоять у окна, Денисов у клеток, между ними было три метра прохода, и ни один не сделал шага, чтобы это расстояние сократить.

— Так, — обратился я к сове. — Теперь ты. Рассказывай, что ты устроил.

Феликс повернул ко мне голову. Глаза у него были круглые и жёлтые, как всегда, он смотрел мне в переносицу, чуть выше глаз, так он смотрел, когда собирался говорить долго.

— Товарищ главврач, — проскрипел он. — Позвольте напомнить. На прошлой неделе, ночью, комендант докладывал вам по двум пунктам. Пункт первый, гражданка Смолина сфотографировала на телефон секретный акт осмотра пациента Мшистого, обе стороны. Пункт второй, гражданка Смолина в ночное время находилась у стены кладовки и вела разговор вполголоса с объектом, который за стеной. Вы это помните?

— Помню, — подтвердил я.

— И что вы тогда сказали, товарищ главврач? — Феликс наклонил голову набок.

— Я тогда сказал, что следить за людьми неэтично. Что Екатерине Андреевне мы доверяем. И что тебе я поручаю присмотреть за ней тихо, без протоколов вслух и без пикирования. Паскалю я отказал. Я всё сказал правильно, Феликс, у меня с памятью хорошо. Дальше.

Феликс помолчал. Он переступил на жерди с лапы на лапу.

— Комендант принял поручение к исполнению, — Феликс распрямился. — Однако комендант вынужден был учесть, что вы, товарищ главврач, с субботы находились в разъездах. Гольдман, Броды, лес. Вам было некогда. И комендант, взвесив обстановку, проявил инициативу.

— Какую? — я подался вперёд.

— Наблюдение было расширено на внеслужебное время объекта. Своими силами.

Я перевёл это с совиного. Он получил приказ смотреть в клинике, решил, что в клинике мало, и расширил. В других случаях он называл это инициативой снизу, когда инициатива была не его.

— То есть ты отправил Паскаля к ней домой, — подытожил я.

— Я не отправлял, — отчеканил Феликс. — Товарищ Паскаль вызвался. Комендант не возражал.

— Он кивнул! — донеслось из переноски. — Кивнул, я видел, вот так, — Паскаль высунул голову и кивнул, длинно, всей шеей. — Это в переводе с совиного значит «вперёд, товарищ, родина тебя не забудет». Я ж не сам! Я под натиском!

— Ты под натиском кивка, — уточнил я.

— Так кивок кивку рознь, товарищ главврач! — зачастил Паскаль. — Комендантский кивок, он знаете какой? Он с весом.

— А ты, Нюша? — я повернулся к подстилке.

Нюша лежала, уткнув пятачок в передние копытца, и на меня подняла только глаза.

— Я предложила, — прошептала она. — Один раз. Проверить. Михаил Алексеевич, я была против, я им сказала, что вы запретили, а после я поняла, что я боюсь сильнее, чем против. И предложила. Один раз, в субботу. А потом Паскаль пошёл ещё раз в понедельник, но это уже не я.

— В понедельник я сам, — подтвердил Паскаль. — По зову сердца.

— По зову форточки, — поправил я.

Смолина коротко выдохнула носом, это было почти смешком.

Я сидел и смотрел на них по очереди. Сова проявила инициативу, хамелеон вызвался. Свинка предложила один раз, потому что боялась. Всё это они провернули за моей спиной, при запрете, и все трое теперь сидели с таким видом, будто их застали за чужой миской. Диверсионная группа. Саня был прав.

— Ну и что вы теперь? — спросил я.

Паскаль высунулся из переноски по плечи.

— Я осознал, — сообщил он. — Товарищ главврач, я всё осознал, я больше не буду, я ж не со зла, у меня организм холоднокровный, мне в сентябре тепло нужно, я к форточке подошёл, а там гречка, а там она, а там печенье, я ж не железный, я…

— Паскаль, — я поднял ладонь.

— Всё. Осознал. Каюсь, — он втянул голову в переноску.

— Я тоже, — прошептала Нюша. — Я не должна была предлагать. Я знала, что нельзя, и предложила. Я виновата, Михаил Алексеевич. Я не фиксировала, я участвовала. Я вру, когда говорю, что фиксировала.

Феликс на жерди распрямился во весь рост, распушил перья на груди и снова их пригладил.

— Комендант признаёт, — объявил он, — что расширение наблюдения на внеслужебное время было произведено без санкции. Комендант признаёт нарушение приказа. Комендант готов понести ответственность в установленном порядке.

— В установленном порядке, — повторил я. — Хорошо. Только каетесь вы не тому. Я вам не потерпевший. Вон потерпевшая стоит.

Я показал на Смолину.

Паскаль втянул голову, Нюша спрятала пятачок. Феликс посмотрел на Смолину, потом на меня, потом снова на нее, и я увидел, как он собирается.

— А я всё ещё считаю, — проскрипел он, — что она предательница.

— Что⁈ — Смолина оторвалась от окна.

— Феликс, — предостерёг я.

— Я не отказываюсь от своих слов, — отчеканил Феликс. — Факты не опровергнуты. Акт сфотографирован. Стена прослушана. Звонок состоялся. Комендант извиняется за метод, но не за выводы. Выводы стоят.

Я закрыл глаза и, досчитав до трёх, открыл их. Совиная логика была безупречна, в этом и была беда. Он действительно так думал, он не мог иначе, и извиняться за метод он тоже собирался всерьёз, у него одно другому не противоречило.

— Екатерина Андреевна, — начал я, глядя при этом на Феликса. — Давайте я скажу, а вы поправите. Я понимаю, что у вас были причины фотографировать акт. Я понимаю, что у вас были причины ночью подойти к стене. Я бы никогда в жизни вас об этом не спросил, потому что я вам доверяю, и это не фигура речи, я вам доверяю пациентов и клинику, когда меня нет. Но вот эти трое, — я показал на жердь, потом на пол, где были остальные двое. — Они вас не спрашивали, они за вами следили, и теперь у них в головах не та картина. Не могли бы вы им рассказать. Не мне. Им.

Смолина смотрела на меня долго. Потом она отошла от окна, подошла к жерди ближе, Феликс от неё не отступил.

— Акт, — начала она, обращаясь к сове. — Акт я сфотографировала, потому что дома я разбираю самые интересные наши дела. Не все, только те, где я чего-то не понимаю. Мшистого я не понимала. Рубец от фиксатора под мхом я видела в первый раз в жизни, и я хотела посмотреть на схему дома, спокойно, со справочником, а не в шкафу при свете телефона. Я не знала, что за мной наблюдают. Я думала, что я одна.

— Гражданка Смолина, — начал Феликс.

— Я не закончила. Я фотографирую документы, потому что я профессионал и мне интересно. Это всё. Мне интересно. Я двенадцать лет режу зверей, и мне до сих пор интересно, и я не собираюсь за это извиняться ни перед совой, ни перед кем.

— Принято, — проскрипел Феликс. — А стена?

Смолина усмехнулась.

— А у стены я стояла и прикидывала, где взять таран, чтобы снести её к чёртовой матери и достать уже то, что за ней.

В стационаре стало тихо, услышал, как в лаборатории за стеной Петрович двигает стул.

Денисов у клеток открыл рот, Нюша подняла голову с подстилки. Паскаль пропал, он был в переноске, я видел переноску, а его в ней не видел, он целиком стал цвета пластика. Феликс на жерди перестал моргать.

— Она шутит, — пояснил я.

— Конечно, я шучу, — Смолина повела плечом. — Я стояла у стены и пыталась с ним поговорить. Тихо. Мне было интересно, слышит ли он через стену и ответит ли. Я до этого никогда в жизни не видела дракона, у меня двенадцать лет стажа, несколько командировок, и я ни разу не видела живого дракона, а тут он лежит за кладовкой, и мне нельзя. Я подошла ночью и сказала ему «привет». Он не ответил. Он спал.

— Он спал, — подтвердил я. — Я его спрашивал. Он растёт, а когда растёт, спит.

— Вот, — Смолина кивнула. — Он спал, а сова стояла за углом и вела протокол.

— Комендант сидел, — поправил Феликс.

— Тем более, — отрезала она.

Феликс переступил на жерди. Я видел, что два пункта из трёх он про себя уже вычеркнул и что ему это неприятно.

— Звонок, — проскрипел он. — Остаётся звонок.

— Какой звонок? — Смолина обернулась ко мне.

— Ну этот, — Паскаль проявился снова, сначала глаза, а за ними всё остальное. — Про результаты! В субботу! Вы на диване лежали, с полотенцем, а он позвонил, вы долго на трубку смотрели, потом взяли и говорите: «Да». Потом: «Я же просила не звонить». Потом вам там долго говорили, а вы говорите: «Да, я всё сделала». А потом: «Нет, они ничего не поняли. Я скину тебе вечером результаты». И скинули! Я видел! Шесть файлов! Или больше, я сбился, у меня хвост отнялся.

Он выпалил это скороговоркой, слово в слово, и замер.

Смолина смотрела на него. Потом она посмотрела на меня, на потолок и закрыла глаза. Смеяться она не собиралась, но хотела.

— Это брат, — вздохнула она.

— Какой брат? — насторожился Феликс.

— Мой. Младший, — Смолина потёрла переносицу. — У нас бабушка болеет, и он ей пытается помогать, а помогать он не умеет, он в этом ничего не понимает, поэтому он звонит мне. В субботу я лежала с головой, мне было плохо, и я ему сказала с утра, чтобы он мне не звонил, пока я не встану. Он позвонил.

Паскаль сидел в переноске и вёл протокол по памяти, и память у него, надо отдать должное, была отличная. Я ждал, что будет дальше, и Смолина, судя по лицу, тоже уже поняла, что отвечать придётся по пунктам.

— «Я всё сделала», — напомнил Паскаль.

— Я всё сделала. Я на прошлой неделе ездила к бабушке и сделала ей назначения. Сама. Потому что в её поликлинике посмотрели анализы и ничего в них не поняли, у неё там врач такой, что я бы к нему кошку не повела. Они ничего не поняли, я так брату и сказала, а вечером скинула ему сканы бабушкиных анализов, шесть штук, чтобы он отвёз их другому врачу, с которым я договорилась. Это всё. Это были бабушкины анализы. Кровь, моча, биохимия и кардиограмма.

— Кардиограмма, это два файла, — подумав, заметил Паскаль. — Если развернуть.

— Паскаль, — сказали мы со Смолиной одновременно.

Он исчез.

Я посмотрел на Феликса. Феликс смотрел на Смолину, и перья у него на загривке то поднимались, то ложились.

— Вы удовлетворены? — спросил я. — Феликс, Нюша, Паскаль, если ты там. Акт, стена, звонок. Есть вопросы?

— Вопросов нет, — прошептала Нюша.

— Нет, — донеслось из переноски.

Феликс молчал ещё какое-то время.

— Вопросов нет, — проскрипел он.

— Тогда извиняйтесь, — я кивнул на Смолину. — По очереди. И не передо мной.

Первым полез Паскаль, он всегда был первым, когда можно было говорить.

— Екатерина Андреевна, — он вылез из переноски наполовину и сложил передние лапы. — Простите меня, дурака. Я к вам на кухню лез, вам гречку рассыпал, на вас с полки смотрел, я думал, вы контра, а вы бабушке анализы. Я больше никогда, честное чешуйчатое, вот чтоб мне до конца жизни одной морковкой питаться. Ну или эклеры. Ну то есть не буду, простите.

— Я тоже, — Нюша поднялась с подстилки и подошла к Смолиной, цокая копытцами по кафелю. — Екатерина Андреевна. Я предложила, и это было плохо. Я больше не буду предлагать плохое. Я буду только фиксировать. Честно.

Феликс собирался дольше всех.

Он повернулся к Смолиной всем корпусом, выпрямился, и я подумал, что сейчас будет речь. Речи не было.

— Гражданка Смолина, — проскрипел он. — Комендант приносит извинения. За метод, за выводы и за то, что назвал вас словом, которое вы не заслужили. Комендант ошибся. Комендант просит занести, что действовал в интересах пет-пункта и лично товарища главврача.

— Заносить некуда, Феликс, — отмахнулся я. — И незачем. Извинился, и всё.

— Тогда просто прошу учесть.

— Учтём, — пообещал я.

Смолина стояла перед жердью и молчала. Она посмотрела на сову, потом вниз, где у её ног стояла свинка, а из переноски торчала половина хамелеона, и я видел, как у неё краснеют уши, на этот раз без всякой злости.

— А вы нас прощаете? — спросила Нюша.

Она спросила это, задрав голову, глядя на Смолину снизу вверх, и уши у неё висели, и голос был такой, что Денисов отвернулся.

Смолина села на пол, прямо на кафель, и Нюша тут же сунулась к ней под руку и прижалась боком.

— Ну конечно, прощаю, — выдохнула Смолина, и голос у неё был совсем не такой, как на приёме. — Конечно, я прощаю. Что вы, в самом деле. Ну кто бы вас не простил.

Паскаль перебрался из переноски ей на колено, оттуда на плечо и обвил шею хвостом, устроился и затих. Феликс слетел с жерди последним. Он неуклюже опустился на пол рядом с ней, боком подобрался ближе и накрыл её спину крылом.

Я сидел на табурете и смотрел. Старший врач моей клиники сидела на полу стационара со свиньёй под мышкой и хамелеоном на шее, сверху её накрывала сова, и ей это, судя по лицу, нравилось.

Денисов улыбался.

Оставался Денисов. Он стоял у клеток и смотрел на Смолину с совой на спине с таким лицом, будто ему показали снимок, на котором всё в порядке, а он ждал перелома. Врач он был хороший, я это знал, и знал, что у него есть одно слабое место, он верит в то, что видит, без поправки на то, что видит не всё. На приёме это лечится вторым мнением. Здесь второго мнения он не спросил.

— Так, — я повернулся. — Теперь ты, Денисов.

Улыбка у него сошла. Он посмотрел на меня, и я видел, как краска уходит у него с лица от лба к подбородку.

— Подойди, — велел я.

Он подошёл. Встал передо мной, между табуретом и Смолиной на полу, и руки опять держал по швам.

— Я тебе говорил, что Екатерина Андреевна ни в чём не виновата?

— Говорили, — Денисов не отвёл глаз.

— Я тебе говорил, чтобы ты это прекратил?

— Говорили, — Денисов сглотнул. — Михаил Алексеевич, вы говорили, я помню, я не спорю. Но всё выглядело очень убедительно. Она уходит с работы в два, у неё выходные ровно в те дни, когда к нам приезжают, у неё планы на субботу, она не говорит какие, она из Синдиката, у неё планшет с записями про всех нас. Тут столько совпадений, что я…

Он замолчал на полуслове. На приёме он умел договаривать самые неприятные вещи хозяевам, ровно и до конца, и я хотел, чтобы он договорил и здесь.

— Что ты? — я ждал.

— Что я стал считать, — он опустил глаза. — Я не хотел. Оно само.

— Само, — повторил я. — Кирилл, ты врач. Ты знаешь, что такое совпадения. Ты по учебнику знаешь, что три случая подряд ещё не серия, это погрешность. Ты мне сам это объяснял, с цифрами.

— Объяснял, — признал Денисов.

— Вот это была погрешность, — я ткнул пальцем в пол. — Прекрати.

Он кивнул. Я встал с табурета, потому что сидя это говорить было неправильно, и встал перед ним вплотную.

— Мы здесь одна команда. Все, кто в этом здании. Мы проверены временем, прошли инспекции и Комарову, мы прячем за стеной дракона, и никто из нас ни разу не проболтался. Я доверяю Екатерине Андреевне как себе. Я это говорю при ней и при зверях, чтобы больше никому не пришлось считать совпадения.

Денисов стоял и смотрел мне в подбородок.

— Простите, — выговорил он. — Михаил Алексеевич, простите. Я не знаю, что на меня нашло. Вся эта круговерть, каждую неделю кто-то нас хочет подставить, Флаберович, надзор, статья, пчела эта, и я всё время жду, откуда ударят. Мне здесь нравится так, как нигде не нравилось, и я подумал, что если ударят отсюда, изнутри, то это конец, и стал искать, откуда. И нашёл, где не было. Я поддался. Простите.

Он повернулся к Смолиной. Она сидела на полу и смотрела на него, придерживая одной рукой Нюшу, другой Паскаля на плече.

— Екатерина Андреевна. Простите меня. Я был неправ, я вас оскорбил, и оскорбил при всех. Я готов извиниться при всех, завтра.

— И перед нами, — напомнила Нюша из-под руки.

— И перед вами, — Денисов наклонил голову к полу. — Феликс, Нюша, Паскаль. Простите.

— Принято, — проскрипел с пола Феликс.

— Екатерина Андреевна, — я посмотрел на неё. — Вы его прощаете?