Глава 15

Смолина смотрела на Денисова ещё какое-то время.

— Да куда ж я денусь, — она вздохнула. — Конечно. Кирилл, вы дурак, но честный дурак, это редко.

— Спасибо, — отозвался Денисов.

— И чтобы вы знали. В воскресенье, в выходной, когда меня было не найти, я ездила к бабушке.

— Правда? — спросил Денисов.

Спросил он это так жалобно, что Паскаль на плече у Смолиной повернул к нему один глаз.

— Правда. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал. Это моё.

— Мы никому, — пообещала Нюша.

— Я знаю, что вы никому, — Смолина погладила её по спине.

Я смотрел на них и думал, что прощение штука хорошая, но одной её мало. Денисов сейчас уйдёт домой прощённым, завтра придёт на работу прощённым, и через неделю у него в голове снова заведётся счётчик, а счётчик у него заводится от безделья. Ему нужно было дело. Далеко отсюда.

— Прощение хорошо, — я сунул руки в карманы халата. — Но этого мало. Кирилл, с завтрашнего дня ты в командировке.

— Где? — Денисов моргнул.

— В Бродах, — ответил я.

Денисов открыл рот и закрыл.

— Как же так? — выдавил он.

— Вот так. Вчера я сказал Ричарду, что сидеть при нём каждый день смысла нет, и это правда, сидеть смысла нет. А мерить есть. Ему нужен врач на месте, три раза в день снять показатели, принять воду из скважины и позвонить мне, если что-то изменится. Я не могу там сидеть неделю. Думал, кого. А тут ты так удачно накосячил.

— Михаил Алексеевич, я же… — он оглянулся на Смолину.

— Ты сам просился. В воскресенье. «Такого ни в одном учебнике нет, готов без оплаты». Я помню, у меня с памятью хорошо. Вот и поедешь. С оплатой.

Денисов посмотрел на Смолину, та на Нюшу.

— Понял, — Денисов опустил голову. — Мой косяк. Значит, исправлюсь.

— Значит, Броды, — сказал я. — Завтра к восьми на работу, с вещами на неделю, я скажу, что делать. Там задача такая, что ты мне потом спасибо скажешь.

— Он и сейчас может, — вставил Паскаль.

— Спасибо, — буркнул Денисов Паскалю.

— Не за что, — ответил Паскаль.

Я посмотрел на них ещё раз, и решил, что хватит. Дальше они разберутся сами, при мне это будет хуже.

— Руку, — велел я Денисову. — Екатерина Андреевна, вы тоже, если сможете встать.

Она переложила Нюшу на подстилку, Паскаля сняла с плеча и пересадила Феликсу на спину, тот стерпел, и встала. Денисов протянул руку первым, она пожала её и отпустила.

— Ну вот, — я взял сумку у стены. — Всё. Работайте.

Я вышел из стационара, и последнее, что я услышал за дверью, был скрип Феликса: «Товарищ Паскаль, слезьте с коменданта».

В ординаторской я закрыл дверь и первым делом снял куртку, в которой ходил с понедельника. От неё пахло дымом и ельником. Я повесил её на крючок, сел за стол и придвинул к себе стопку карт, которую Люба, как я и думал, сложила мне на угол, корешками к двери, чтобы я увидел с порога.

Карт было четырнадцать.

Я читал их подряд, не пропуская, потому что два дня без меня в этой клинике означали два дня приёма, который вели Смолина и Денисов, и я хотел знать, что они делали пациентами, пока я ползал по лесу. Смоляная ласка, питьё восстановлено, вес плюс сорок граммов, лампа отодвинута, лапы чистые, запись Смолиной, ровный почерк, ни одного исправления. Хорёк с контрольного приёма, канал закрылся, шов снят, хозяйке выдана памятка, запись Денисова. Дальше шли мопс с конъюнктивитом и кот с абсцессом на щеке, потом прививки и повторный приём собаки, которой я на прошлой неделе шил лапу. Всё было сделано так, как сделал бы я, а кое-что лучше, у мопса Смолина сменила капли на другие, подешевле и без консерванта, и я, прочитав дозировку, кивнул.

В дверь постучали на четвёртой карте.

— Михаил Алексеевич, это я, — донёсся из-за двери голос Ксюши. — Я на минуточку, я только…

— Потом, Ксюша, — сказал я.

— Я быстро, я про Феликса…

— Потом, — повторил я.

Она ушла. На седьмой карте в дверь постучали иначе, костяшками, дважды, и голос Сани сказал, что он на минуту и что это важно.

— Саня, потом, — я перевернул страницу.

— Мих, это про Смолину, там…

— Я знаю, что там. Я оттуда пришёл. Потом.

Он потоптался за дверью и ушёл. Больше не стучали.

Последнюю карту я закрыл и положил на стопку, и ещё какое-то время сидел, глядя на неё. Две недели. За две недели на этих людей свалилось всё, что могло свалиться, Комарова с проверкой, за ней статья и пчела, следом слежка и Броды, а сверху ещё я, уехавший в лес на два дня без связи, пока сова вела наблюдение за старшим врачом. Они все вынесли. Никто не ушёл и не проболтался, дракона и зверей никто не сдал, и даже Денисов со своим счётчиком считал, а не докладывал. Карты были заполнены, пациенты вылечены, кот с абсцессом выписан домой.

Они заслужили. Я знал, чего именно, знал, во сколько это обойдётся, и сумма меня не остановила.

Я вышел в приёмную.

Клиенты только что ушли, Люба провожала последнюю, женщину с котом, и запирала за ней дверь. Ксюша стояла у стойки с той же тряпкой, Саня сидел на кушетке, Петрович стоял в дверях лаборатории и вытирал руки. Из коридора вышли Смолина и Денисов, на расстоянии шага друг от друга, и остановились у стены.

— Так, — я встал посреди приёмной. — Все здесь? Тогда объявление. Сегодня вечером ничего не планируйте. Все идём в ресторан. За мой счёт.

Никто не отвечал.

— В ресторан, — повторил я. — Посидим, поговорим, поедим по-человечески, немного выпьем. Культурно. Небольшой корпоратив. Вы это заслужили, я это вижу по картам.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша первая пришла в себя, — А как же? А зверь? Которого вы в Бродах нашли? Вы же ничего не рассказали.

— Вот вечером и расскажу. Всем сразу, чтобы не по три раза.

— Ну вот, — Ксюша опустила тряпку. — А у меня планы. У меня гортензия, её пересаживать надо, я горшок купила…

— Да не пропадёт твоя гортензия! — Саня подскочил с кушетки. — Ничего ей не будет, она в горшке ещё год простоит! Ура! Бухич!

— Но-но, — осадил я его. — Никакого бухича. Культурно, немножко, за столом. Кто напьётся, тот завтра моет стационар. Шестаков, это тебя касается.

— Та вы шо, — Люба всплеснула руками, — та кто ж напьётся, мы ж не такие. Ото ж хорошо придумали. Я только домой заскочу, переоденусь, я же не в этом пойду.

Люба уже прикидывала, что надеть. Саня прикидывал другое, и я на всякий случай запомнил, что за ним надо следить с первого бокала.

— Заскочите, — разрешил я. — Осталось выбрать место.

— У Марины! — выпалила Ксюша.

— У Марины, — поддержал Саня.

— К Марине, — кивнула Люба.

Петрович в дверях лаборатории пожал плечами, что означало «мне всё равно».

— Нет, — я покачал головой. — Не к Марине. Марина рядом, к ней мы ходим каждый день. Раз уж корпоратив, надо сменить обстановку. Пойдём в нормальный ресторан, ближе к центру. Чтобы стол был, посуда, официант с блокнотом.

— Ближе к центру дорого, — заметил Саня.

— Я знаю одно место, — подала голос Смолина. — Недорого и вкусно. «Крапива», недалеко от центра. Я там бывала. Там кухня хорошая, порции большие, и вина нормальные.

— «Крапива», — повторила Ксюша и уже доставала телефон. — Я сейчас позвоню, забронирую, на сколько? На восемь? Михаил Алексеевич, на сколько человек? Нас семь. Восемь, если Олеся. Восемь!

Она ушла звонить, я слышал, как она объясняет кому-то в трубке, что нас восемь, мы врачи, у нас корпоратив, и стол нужен такой, чтобы всем видеть друг друга.

Столик она забронировала. Все разошлись по своим делам, и вид у них был такой, какого я не видел у них с воскресенья.

Я пошёл в лабораторию.

Петрович сидел за столом, под лампой стояли две чашки Петри и штатив с пробирками, он смотрел на них, не двигаясь.

— Смотрели? — спросил я. — Сегодняшние. И коробку.

— Коробку получил во вторник утром, — Петрович не оглянулся. — Водитель привёз, с холодильника снял. Вода чистая. Грунт тоже. Я его прогоню ещё раз, по другой методике, но не думаю, что найду. Сегодняшние смотрел под микроскопом. Грибница живая, здоровая, споры нормальные. Мох здоровый. Войлок, — он подвинул одну из чашек. — Просто войлок. Посев поставил, через неделю скажу точно, но по тому, что я вижу, там ничего нет. Это не земля.

— Странно, — я подошёл к столу.

— Согласен, — сказал Петрович.

— Земля логичнее всего, — я сел на табурет у двери. — Он лежит в земле, растёт из нее, если земля заражена, он болеет. Всё сходится, кроме того, что земля чистая.

— А что за зверь? — спросил Петрович, повернувшись ко мне.

Я рассказал ему коротко, холм оказался существом, эфирным великаном класса ферал, с Ядром пятого уровня или выше, земляной стихией и весом в четыре тонны. Ядро гаснет четвёртый месяц и тянет энергию из соседних Ядер, из дичи, зверей, оттого и мор. Медведь лежал на нём, потому что ему было тепло. Пробы я брал с него, а не из-под него.

Петрович слушал, не перебивая, и когда я закончил, ещё минуту молчал.

— Никогда таких не видел, — признал он. — И не слышал. Раз не земля, то, может, вода?

— У вас есть проба, — напомнил я. — Пробирка. Из ручья.

— Это ручей. Верх, — Петрович отодвинул пробирку пальцем. — А он, вы говорите, лежит в земле. Лежит глубоко?

Я вспомнил лаз. Там было сухо и тепло, под ладонями лежало слежавшееся сено, а потолок осыпался мне на спину, когда наверху закричали. Три метра я прополз точно, а сколько его было дальше, вниз, я не знал.

— Метра три, там, где я лазил. Может, глубже.

— Тогда ручей ни при чём. Значит грунтовые. Они на такой глубине, — Петрович показал ладонью, — свои, из водоносного слоя, ручей их не касается. Он корнями в них уходит? Вниз?

— Корней я не видел. Я видел мох, грибницу и норы. Про корни ничего не знаю, про коповников вообще мало написано.

— Значит, может быть всякое, — заключил Петрович.

— Да, — согласился я. — Можно попробовать. Завтра Денисов едет в Броды, я ему скажу.

— Пробники дам, — Петрович снова отвернулся к чашкам. — Утром пусть зайдёт, соберу.

Я вышел из лаборатории в коридор и достал телефон.

Сенклер ответил после второго гудка.

— Михаил, — сказал он.

— Ричард, добрый вечер, — я прислонился к стене. — У меня два дела. Первое, завтра утром мне нужна машина к клинике, к восьми. Я отправляю к вам врача, на неделю. Он будет жить в Бродах, ходить к коповнику, снимать показатели каждые три часа. Второе, мне нужна грунтовая вода. Не из ручья, из-под земли, рядом с ним, с разных глубин. Можно это сделать без лишних людей?

Сенклер помолчал.

— В деревне вода из скважины, — сухо сказал Сенклер. — Два человека пробьют скважину у ельника за день и возьмут вам воду с любого уровня. Это несложно. Начнут с утра.

— Спасибо.

— Машина будет в восемь, — добавил он.

Он помолчал ещё, и я уже собирался попрощаться.

— Я ждал звонка, — произнёс Сенклер. — Без врача на месте мне было неспокойно. Рассказывайте, что ещё.

— Пока всё, — ответил я. — Анализы через неделю.

— Хорошо. До свидания, Михаил.

Он отключился, я остался стоять в коридоре с телефоном. Ему было неспокойно. Четыре месяца он молча смотрел, как у него дохнет лес, и от одного дня без врача ему стало неспокойно. Я убрал телефон и пошёл за курткой.

До «Крапивы» мы ехали на такси. Олеся приехала прямо со смены, в пальто поверх рабочего, и вошла в зал, когда мы уже рассаживались. Она нашла меня глазами от двери, подошла, поцеловала в висок и села рядом, потеснив Ксюшу, которая тут же подвинулась и подвинула Саню.

— Ты пахнешь костром, — Олеся понюхала мой воротник. — И ещё чем-то. Лесом.

— Это ельник, — я снял с рукава хвоинку и показал ей.

— Ты два дня не ел нормально.

— Я ел, — возразил я. — Меня кормили.

— Чем? — она прищурилась.

— Копчёным. И огурцами, — я честно перечислил всё.

Она посмотрела на меня так, что я понял, разговор про огурцы будет дома, отдельно.

«Крапива» оказалась тем, что обещала Смолина, небольшой зал с деревянными столами, восемь человек за одним из них, на окнах горшки с чем-то живучим, официант в фартуке, с блокнотом, как я и заказывал. Стол нам поставили в углу, буквой «П», я сел с торца, чтобы видеть всех.

Официант был молодой, с обветренными руками, и ходил между столами, не глядя под ноги, с подносом на пяти пальцах, он здесь не первый год и подрабатывал, надо думать, ещё и на кухне. Зал был на две трети полон, и на нас никто не оборачивался, что для восьми человек, из которых один Саня, было хорошим знаком.

— Заказывайте, — объявил я, когда официант раздал меню. — Всё, что хотите. Я плачу. Не смотрите на правую колонку.

Они посмотрели на правую колонку.

Ксюша выбрала салат. Саня тоже взял салат и спросил, можно ли ему просто хлеба. Люба сказала, что она, пожалуй, чаю. Денисов листал меню туда и обратно и остановился на супе. Петрович закрыл меню. Смолина заказала одно горячее и посмотрела на меня так, будто ждала, что я это отменю. Олеся, которая знала меня лучше, молчала и ждала, что я буду делать.

Я забрал у официанта блокнот.

— Так, — я раскрыл блокнот. — Это не приём, это ужин. Давайте я.

Заказал я на всех. Закуски на общих тарелках, чтобы каждый брал, что хочет, и не считал, чьё, сельдь с картошкой, грибы, сыр, овощи. Горячее каждому, по тому, что они листали, а не по тому, что назвали, Сане мясо, потому что он на него смотрел дольше всех, Ксюше рыбу, Любе жаркое в горшочке, Денисову то же, Петровичу отбивную, Смолиной то, что она назвала, потому что она выбрала честно, а Олеся заказала себе сама. Два кувшина вина, красного и белого, и морс для Сани.

— А почему мне морс? — спросил Саня.

— Потому что вино тебе будет по одному бокалу, а морс без ограничений.

— Это дискриминация, — заявил Саня.

— Это профилактика, — отозвался я.

Официант записывал, кивал и под конец посмотрел на меня с уважением, которое я оценил, стол вышел хороший, плотный, без излишеств.

Пока несли, они молчали и смотрели друг на друга. Ксюша расправляла салфетку, Саня изучал морс. Люба поправляла воротник новой блузки. Смолина сидела прямо, Денисов через два стула от неё тоже прямо, и оба старались не смотреть в одну сторону.

— Михаил Алексеевич, — не выдержала Ксюша. — Ну расскажите. Про зверя.

Я рассказал.

Начал с холма и медведя, потому что с них всё и началось, и дальше по порядку, как Сенклеру на холме, тёплая земля и пустые норы, лаз, куда я полез, ладонь, на которой меня везли, голова величиной с сарай и глаза, открывшиеся, когда я положил руку на мох. Зверь оказался эфирным великаном класса ферал, с Ядром пятого уровня или выше, четырьмя тоннами живого веса и земляной стихией. Ядро гаснет и тянет из соседей, дичи и из всего, что живёт в лесу, оттого и мор. Медведь лёг на него, потому что у него было тепло. Пробы с него у Петровича.

Люба удивлённо похлопала ресницами.

— Четыре тонны, — повторил Саня. — Мих. Четыре тонны. А сколько такой стоит?

— Он не продаётся, — я налил Любе воды.

— Я не про продать, я про порядок цен. Для общего развития.

— Для общего развития, такого зверя нет ни в одном реестре, его вид не опознаёт браслет, и цены на него нет, потому что второго такого никто не видел. Считай, что бесценный.

— Бесценный, — Саня уважительно кивнул. — В смысле, бесплатный.

Люба с тревогой посмотрела на Саню, потом на меня, и я понял, что она прикидывает, не собираюсь ли я и этого зверя привезти в клинику. Я покачал головой. Четыре тонны в наш стационар не влезали, даже если вынести все клетки.

— Миш, — Олеся положила ладонь мне на руку. — А это опасно? Туда ездить. К нему.

— Он никого не ест. Он мох, грибница и норы, у него нет зубов и рта. Опасно ему, не мне. Если он погаснет, сгорит лес за ручьём, а следом остальное. Поэтому я туда буду ездить два раза в неделю, а Денисов там будет жить.

Олеся убрала руку, но не сразу, и я почувствовал, что разговор про Броды у нас тоже будет дома, следом за огурцами. При людях она не спорила, она запоминала.

— Денисов будет жить в лесу? — Ксюша обернулась к Денисову.

— В доме, — поправил Денисов. — У Сенклера. Я командирован.

— За что? — Ксюша округлила глаза.

— За дело, — ответила за него Смолина. Денисов посмотрел на неё, а она в тарелку.

Принесли закуски. Разговор кончился сам собой, потому что все взяли вилки, и минут десять я слышал только вилки и Саню, который рассказывал Ксюше, чем сельдь под шубой отличается от сельди без шубы.

Вино разлили. Пили понемногу, как я и просил, по бокалу, по половине, Люба разбавляла своё водой и говорила, что так на юге делают, и Саня немедленно спросил, можно ли ему тоже разбавить, только наоборот.

— За зверей, — провозгласил Саня, подняв бокал первым. — За всех наших. За Пухлежуя, который у нас дома доедает мой диван. За Феликса, который сейчас сидит на посту и ведёт протокол того, что нас нет.

— За Феликса, — Ксюша подняла бокал двумя руками. — Он один дома. С Паскалем и Нюшей. Он их спать уложит.

— За пет-пункт, — Люба встала, когда пришла её очередь, и голос у неё дрогнул, и она тут же рассердилась на себя и добавила: — Та шоб он стоял. И шоб вы все в нём стояли. И шоб никто больше ни за кем не следил.

Смолина подняла бокал молча. Денисов поднял свой, они посмотрели друг на друга через Любу и Ксюшу, и чокнуться не могли, далеко, и просто выпили одновременно.

— За Покровского, — Денисов поднялся, когда дошло до него.

— Не надо за меня, — поморщился я.

— Надо, — возразил Денисов, тем голосом, каким говорил на приёме. — За Михаила Алексеевича, который нас всех терпит. И который вернулся из леса и за один вечер разгрёб то, что мы за два дня наворотили. Я бы неделю разгребал.

— Ты бы вообще не разгрёб, — хмыкнул Саня.

— Я бы вообще не разгрёб, — согласился Денисов, и все засмеялись.

Горячее принесли, когда закуски уже кончились. Саня получил мясо и посмотрел на него так, что Ксюша отобрала у него вилку и вернула, проверив, что он дышит. Люба пробовала жаркое и сообщила, что у Марины лучше, но и это ничего. Петрович ел отбивную молча и методично, как делал всё. Смолина ела рыбу и молчала.

Я ел. Мясо и картошку с хлебом, то, чего мне не полагалось по режиму и чего я себе не разрешал с весны. Олеся смотрела на меня сбоку и ничего не говорила, это молчание я оценил, потому что обычно она считала мои куски. Я ел и ловил себя на том, что второй день не думаю про режим. Мне это нравилось. Завтра будет овсянка, а сегодня пусть.

Саню к вину не подпустили. Первый бокал он выпил честно, за второй потянулся, и Ксюша молча отодвинула кувшин на другой конец стола, к Петровичу, а Петрович, не поднимая глаз от тарелки, накрыл его ладонью. Саня обиделся, налил морса и объявил, что он теперь трезвенник и что об этом узнает весь квартал.

Разъезжались около десяти. Я расплатился, официант принёс сдачу и сказал «приходите ещё», и я подумал, что придём. На улице делили такси, мы с Олесей, Люба с Петровичем, им было по дороге, Саня с Ксюшей.

— А вы? — спросила Ксюша у Смолиной.

— Я пешком, — Смолина застегнула плащ. — Мне здесь недалеко, десять минут.

— Я провожу, — вызвался Денисов.

Он сказал это, не успев подумать, я это видел, и, сказав, уже не мог отступить. Смолина посмотрела на него, потом на тёмную улицу.

— Проводите, — согласилась она.

Они ушли вдвоём, в сторону от нас, не касаясь друг друга, на расстоянии полуметра. Ксюша смотрела им вслед, открыв рот, Саня закрыл ей рот ладонью и затолкал в такси.

Олеся взяла меня под руку.

— Ты это специально? — спросила она.

— Что? — я поднял воротник.

— Ресторан, — Олеся кивнула вслед Денисову и Смолиной. — Чтобы они помирились.

— Ресторан я специально для всех.

— Миш, — она сжала мой локоть.

— Ну и для них тоже, — сдался я.

* * *

Шли молча первые два квартала.

Денисов держался справа, со стороны дороги, и смотрел под ноги, на неё смотреть было пока нельзя. Вино в нём было, немного, два бокала, и от него в голове было ровно и тепло. Смолина шла рядом, сунув руки в карманы плаща, и смотрела вперёд.

— Екатерина Андреевна, — начал он на третьем квартале.

— Не надо, — обронила Смолина, не поворачивая головы.

— Я ещё ничего не сказал, — удивился Денисов.

— Вы хотите ещё раз извиниться. Не надо. Вы уже извинились, три раза, при всех, при зверях и при Любови Степановне. Хватит.

— Четыре, — поправил Денисов. — Если считать «за Покровского».

Она посмотрела на него сбоку. Он не понял, что это был за взгляд, он вообще не умел их читать, и решил договорить, раз уж начал.

— Я не извиняться. Я объяснить. Я переживал. Всё это время, с субботы, я переживал так, что не спал, потому что если это правда, то надо было что-то делать, а если неправда, то я последняя сволочь, и я не знал, что хуже. И теперь знаю. Мне очень неудобно. Вот это я хотел сказать.

Смолина шла и молчала, и он решил, что всё, сказал лишнее.

— Кирилл, — она остановилась. — Я там тоже работаю.

— Я знаю, — кивнул Денисов.

— Нет, вы послушайте. За это время у нас были Флаберович с Якубсом, потом были проверки, была журналистка, статья, говорящая сова, хамелеон, потом дракон, которого мы прячем за стеной, медведь в лесу и холм, который оказался зверем, и вот теперь ещё слежка за старшим врачом силами свиньи и хамелеона. Вы понимаете, что нормальный человек в таких условиях начинает считать совпадения через месяц?

— Я через год, — пробормотал он.

— Вот, — она вынула руку из кармана и показала на него. — Вы ещё крепкий.

Он не сразу понял, что она шутит, а когда понял, засмеялся, она тоже, и дальше они шли уже иначе. Они разговаривали. Про Мшистого и его рубец, про ласку, пошедшую на поправку, горшок не того размера, купленный Ксюшей, гортензия в нём утонет. Про Броды Смолина расспросила подробно, что там за дом и куда девать пробы, и Денисов отвечал, что связи почти нет и что дом большой, а пробы пойдут в холодильник, и слышал себя со стороны, ему нравилось, как это звучит.

Они дошли до ее подъезда и остановились.

И стало тихо.

Смолина смотрела на него, а он на неё. Потом она посмотрела на асфальт, и он тоже, и на асфальте ничего не было, кроме мокрого листа.

Молчание тянулось. Он чувствовал, что надо что-то сделать, момент уходил.

— Ну, — Смолина переступила с ноги на ногу. — Я пойду.

Денисов дёрнулся вперёд. На полшага, на четверть, он сам не понял, тело сделало это само, голова не успела запретить. Потом успела. Он остановился, выпрямился и услышал свой голос со стороны:

— Да-да. Конечно.

— Спасибо, что проводили, — она перехватила сумку в другую руку.

— Без проблем, — он кивнул. — И ещё раз простите.

— Без проблем, — повторила за ним Смолина.

Она посмотрела на него ещё раз, дольше, чем смотрят на прощание, повернулась и вошла в подъезд. Дверь за ней закрылась, он стоял и смотрел.

Потом ещё стоял. В окне на третьем этаже зажёгся свет.

Он отошёл от подъезда на десять шагов, остановился под фонарём и сказал вслух, в пустой двор:

— Дурак. Надо было целовать. Ну дурак же, а!

Он развернулся и пошёл к дороге ловить такси, и всю дорогу до дома повторял это в разных вариантах, и ни один его не устраивал.

* * *

В среду я пришёл в клинику без четверти восемь, Денисов уже стоял в приёмной с дорожной сумкой у ног, в куртке и в походных ботинках, каких я на нём в клинике не видел. Выглядел он невыспавшимся и решительным, и я не стал спрашивать, отчего. Под глазами у него лежали тени, какие копятся не одну ночь, на подбородке был порез от бритвы.

Феликс сидел на жерди в приёмной и провожал его взглядом.

— Товарищ Денисов, — проскрипел он. — Комендант напутствует. Держитесь инструкций, ведите журнал, не вступайте в контакт с неизвестными, докладывайте по расписанию. И привезите обратно всех, кого увезли, включая себя.

— Спасибо, Феликс, — Денисов поправил лямку сумки.

— И морковки, — донеслось из-за стойки. — Там же деревня! Там же огороды! Хоть одну, деревенскую, я городскую не могу больше, она резиновая.

— Паскаль, там карантин, — напомнил я.

— Так морковка ж не пет, — не сдавался Паскаль. — Морковку можно.

— Морковку привезу, — пообещал Денисов.

Петрович вышел из лаборатории с картонной коробкой, в которой стояли контейнеры, штук двадцать, с подписанными крышками, и с отдельным пакетом, где лежали пробники, два термометра и листок с порядком отбора, исписанный его почерком с одной стороны.

— Это на неделю, — он протянул коробку Денисову. — Вода с каждого уровня в свой контейнер, глубину и час писать на крышке, не на боку, бок стирается. Пробники бросать сразу, как набрали, цвет записывать через минуту, не позже. Термометр в воду, второй в мох. Снаружи держать чистыми.

— Понял, — кивнул Денисов.

— Не понял, — Петрович не отдал коробку. — Повторите.

Денисов повторил. Петрович выслушал, кивнул один раз и ушёл в лабораторию.

Я отвёл Денисова к окну.

— Теперь я. Живёшь у Сенклера, в доме, там есть комната, ешь то, что дают, Ричард кормит хорошо. К коповнику ходишь три раза в день минимум, каждые три часа лучше. Что снимаешь, температуру мха под мышкой, у него там тёплое место, я покажу на схеме. Сколько раз в час у него выходит сквозняк, это дыхание, считай десять минут и умножай. Цвет мха, если пойдёт бурым, звонишь мне сразу, не ждёшь вечера. Запрет подходить к нему касается всех в деревне, кроме тебя. Огня рядом не жечь, собак не пускать, самому ближе, чем нужно для замера, не подходить. Руками его не трогать, он тебя не услышит, а вот придавить может, если во сне пошевелится. Скважину люди Сенклера начинают бить сегодня, у ельника, ты у них принимаешь воду и разливаешь по контейнерам, как сказал Петрович. Звонишь мне утром и вечером, связь там через раз, так что выходи на крыльцо и звони, там ловит. Если что-то меняется, звонишь сразу, из любого места, хоть с дерева. Вопросы?

— Один, — Денисов помедлил. — А если он проснётся?

— Тогда ты первым об этом узнаешь. Он тебе первым делом ощупает ботинок.

Денисов посмотрел на свои ботинки.

— Шучу, — я похлопал его по плечу. — Не проснётся. У него сил нет проснуться. Твоя задача, чтобы к тому времени, как они появятся, мы знали, чем его лечить.

— Понял, Михаил Алексеевич, — он взял со стойки мою схему и сложил её вчетверо.

— Иди, — я развернул его к выходу. — Машина у двери.

Машина и правда стояла у двери, тот же пикап с хозяйства Сенклера, и за рулём сидел тот же парень, что возил Злату с мангустом. Он вышел и, взял у Денисова сумку и коробку. Денисов сел. Он посмотрел на дверь клиники, задержал взгляд, и я знал, на что он смотрел, и не обернулся. Пикап развернулся и ушёл в сторону шоссе.

Я вернулся в клинику. Люба за стойкой уже открывала запись, Ксюша мыла пол в коридоре, и на этот раз она не отступала к стене, а сказала мне «доброе утро» в лицо. В стационаре Нюша фиксировала, как Паскаль пытается открыть дверцу переноски изнутри. Всё было как всегда, и это было лучшее, что я видел за три дня.

В ординаторской я сел за стол, придвинул к себе журнал и стал разбирать день. Восемь приёмов до обеда, две операции после, и одна из них была моя, я её отложил с понедельника. Позвонить в пет-пункт райцентра насчёт медведя, заведующему лично. Гольдману тоже позвонить, он, надо думать, уже знал про командировку Денисова от Ричарда и ждал, когда я скажу сам. И заказать стабилизатор, потому что запаса нет, а в Броды мне ехать на этой неделе.

Я успел записать три пункта.

Дверь открылась без стука, и вошла Смолина. Она закрыла её за собой, прислонилась к ней спиной и посмотрела на меня так, как в первый месяц смотрела на мою картотеку.

— Михаил Алексеевич, — произнесла она. — Я была с вами не совсем честна.