Глава 17

Я убрал крысу в переноску, взял её под мышку и вышел в холл. Женщина шла за мной с открытым ртом. Люба подняла голову от журнала.

— Любовь Степановна, — я поставил переноску на стойку. — У нас крыса приехала во второй раз, а кролик не приехал.

— Не поняла, — Люба сняла очки.

— Переноска, — я поставил её на стойку. — Серая. Синяя ручка. Таких сегодня три штуки было, я видел. Парень с крысой ушёл минут семь назад.

Люба посмотрела на переноску, перевела взгляд на Веронику Сергеевну и на дверь. И тут она поняла. Люба понимает всё через какое-то время, но зато до конца.

— Ой, шо ж это, — она всплеснула руками. — Та он не ту взял! Он же со стула у окна брал, а вы на стуле у окна сидели, а ваша рядом стояла, я ж видела, они ж одинаковые обе! Он вашу Шпуньку взял, а вам его крысу оставил! И уехал!

— Как уехал? — спросила Вероника Сергеевна.

— На такси. Я ему сама вызывала, он попросил. Господи. Он же со Шпунькой уехал.

— Он это заметит, — заверил я. — Когда дома откроет переноску, а там вместо крысы кролик. Вопрос, через сколько.

— Та шо ж ждать, — Люба уже листала журнал назад. — Вот он. Тимофей, хозяин Артём, телефон есть. Сейчас.

Она набрала номер и включила громкую, я слышал длинные гудки, четыре, пять, шесть. Вероника Сергеевна стояла у стойки, прижимая к груди чужую крысу в переноске, и смотрела на телефон так, как смотрят на монитор в реанимации.

— Да? — отозвался голос из трубки. Где-то рядом шумела дорога.

— Артём, это клиника, Покровского. Любовь Степановна. Вы переноску не ту взяли. У вас в переноске кролик.

Пауза. Дорога шумела.

— Погодите, — растерялся Артём. — Как кролик. Тимофей!

Мы услышали, как что-то щёлкнуло, потом зашуршало, потом Артём сказал слово, которое Люба в журнал заносить не стала.

— Уши, — доложил он. — У него уши. Это не Тимофей.

— Это Шпунька, — крикнула Вероника Сергеевна в телефон через стойку. — Молодой человек, это моя Шпунька, вы её не трогайте, она не ест, она больная!

Люба отодвинула телефон от неё на длину руки. Крыса в переноске перестала грызть прутья и слушала вместе со всеми, и я подумал, что за одно утро её дважды осмотрели и трижды назвали не тем именем, и ни одна крыса в городе такого внимания сегодня не получит.

— Я не трогаю, — голос в трубке был растерянный. — Он сидит, на меня смотрит. Господи, а Тимофей где?

— У нас, — успокоил я. — Живой, подпиленный, злой. Разворачивайте такси и везите кролика назад, тут вас ждут.

— Я в пробке, — пробормотал Артём. — Минут двадцать.

— Мы подождём, — я посмотрел на часы. — Кролик третий день не ест, ему двадцать минут погоды не сделают. Только переноску не открывайте, а то ловить его будете по всему такси.

Артём сказал, что не откроет, и отключился. Вероника Сергеевна села на стул у окна, тот самый, с которого всё началось, и поставила крысу рядом с собой. Крыса в переноске возилась и грызла прутья, ей уже хотелось дерева.

— Двадцать минут, — Люба положила трубку. — Михаил Алексеевич, шо делать с записью, у нас ещё пятеро.

— Пропускайте следующего к Екатерине Андреевне, а Веронику Сергеевну ко мне, как только кролик доедет. Я пока чихуахуа посмотрю.

Чихуахуа звали Боня, и с Боней всё было просто, хозяин, парень в спортивном, три дня кормил её со стола, потому что «она так смотрела», и теперь она смотрела так же, только на всё подряд, с поносом и с дрожью в задних лапах. Я прогнал её сканером, чтобы исключить худшее, и ничего не нашёл, кроме переполненного кишечника и Ядра первого уровня, которое честно пыталось справиться с копчёной колбасой. Я назначил диету с сорбентом и три дня без стола. Парень слушал и кивал, я видел, что назавтра она снова так посмотрит, а он снова не выдержит, и через месяц мы увидимся опять.

Из смотровой выглянула Смолина. Двери у нас тонкие, а Вероника Сергеевна кричала, так что Смолина все слышала.

— Бирки, — проронила она. — Наклейка на переноску при регистрации. Фамилия и кличка. Я об этом говорила в первый месяц.

— Говорили, — согласилась Люба. — Я тогда сказала, что у нас переноски все разные. Ото ж, все разные. Кроме этих.

Кролик приехал минут через двадцать пять. Артём внёс переноску на вытянутых руках, и я заметил, что руки у него дрожат сильнее, чем при крысе, хотя кролик ни разу его не укусил. Вероника Сергеевна вскочила, они обменялись переносками через стойку, и в холле стало тихо. Все смотрели, как женщина открывает дверцу и заглядывает внутрь.

— Шпунька, — выдохнула она. — Шпунечка. Ты моя. Ты тут.

— Извините, — Артём переминался у стойки. — Я не посмотрел. Они одинаковые. Я спешил, вообще не смотрел.

— Все живы, — подвёл я итог. — Все на месте. Артём, дерево не забудьте. Вероника Сергеевна, идёмте, посмотрим, почему Шпунька не ест.

Смотреть пришлось недолго. Кролик был вислоухий, серый и тяжёлый в руках, передние резцы у него стёрлись почти до дёсен, неровно, с одной стороны больше, чем с другой. Хозяйка держала его на мягком корме, потому что «ему так удобнее», и за два года зубы, которые должны были стачиваться о сено, сточились сами о себя, до нерва. Ему было больно есть, вот он и не ел.

— Смотрите, какая ирония, — сказал я, показывая ей стёртые резцы. — У крысы зубы отросли, потому что ей нечего грызть. У вашего кролика они стёрлись, потому что ему тоже нечего грызть. Один и тот же диагноз с двух концов. Сено, Вероника Сергеевна. Много сена, каждый день, и никакого мягкого корма, пока не отрастут. Сейчас обработаю, дам обезболивающее, через неделю покажете.

— А он будет есть? — она гладила кролика по спине, не глядя на зубы.

— Сено будет. Сегодня же. Ему просто нужно, чтобы перестало болеть.

«…болит… мягкое… не хочу мягкое… хочу жевать… долго жевать…»

Кролик сказал это, когда подействовало обезболивающее, и потянулся к краю пелёнки, в которую его завернули. Жевал он её с таким выражением морды, что Вероника Сергеевна заплакала.

Когда она ушла, унося кролика и пакет сена, который Ксюша выдала ей из наших запасов, Люба записала что-то в журнал и, подчеркнув два раза, прочитала мне вслух.

— Переноску из рук не выпускать. Правило. С сегодняшнего дня.

Следующий клиент, парень с чихуахуа, поставил переноску на стойку перед Любой и пошёл вешать куртку. Люба посмотрела на неё и на меня, потом на свою запись. После этого она молча взяла переноску в руки и держала её так, пока парень не вернулся.

* * *

Телефон зазвонил в обед, когда я стоял у чайника в ординаторской и решал, успею ли выпить чай до чихуахуа номер два. Номер был незнакомый, городской.

— Покровский, — ответил я.

— Михаил Алексеевич. Серебряников, — представился голос.

Голос я узнал бы и без фамилии, сухой, ровный, с той манерой ставить точку после каждого слова, от которой Комарова в своё время роняла брошюры.

— Валерий Петрович. Слушаю вас.

— Я по вашему делу, — начал он без предисловий. — По экзамену. Помните, я обещал попробовать, ничего не обещая? Так вот. Мне удалось договориться. Вашу аттестацию переносят.

— На когда? — я поставил кружку.

— На послезавтра. Пятница, десять утра, там же, где назначали, комиссия та же. Дронов в курсе, он и подписал перенос. Сказал, что ему без разницы, когда именно вас валить, лишь бы два часа были его.

Я сел. Чайник за спиной щёлкнул и выключился.

— Отличная новость, — выдохнул я. — Спасибо. Валерий Петрович, я вам очень благодарен, я не думал, что это вообще можно сдвинуть.

— Можно, если знать, кому позвонить, — сухо заметил Серебряников. — И если вам эти люди должны по мелочи. Теперь они мне не должны. Считайте, я списал ради вас пару мелких долгов и хочу, чтобы это окупилось.

Я отметил это про себя так же, как отмечал условия Дронова. Человек из надзора потратил на меня то, что копил годами, и сделал это не по дружбе, мы виделись один раз за чаем с Любиными кексами. Значит, у него был свой расчёт, и я его не знал. У меня появился ещё один долг, на этот раз я даже не знал его размера.

— В каком смысле? — не понял я.

— В прямом. Сдайте им так, чтобы запомнили. Утрите нос всей комиссии, Дронову в первую очередь. Мне доложат, как прошло, и я хочу, чтобы доложили с удивлением. Больше мне от вас ничего не нужно.

— Постараюсь, — пообещал я.

— Не старайтесь. Сдайте, — отрезал он и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. Два дня. Сегодня среда, приём до вечера, завтра четверг, приём до вечера, и в пятницу в десять утра три человека высшей категории два часа подряд будут задавать мне вопросы, на которые Дронов заранее знает все мои ответы, потому что двое из троих учились по его методичкам, а третий у него оперировал. Билеты я знал. Метод тоже, я его сам придумал, стоя над гидрой. Не знал я одного, границы применимости, на скольких стволах метод перестаёт работать, и этот вопрос Дронов задаст первым, он умный.

Два дня на то, к чему я собирался готовиться две недели. Броды тоже на этой неделе.

Я налил чай, раз уж чайник вскипел, выпил его стоя и вышел в холл.

— Любовь Степановна, в пятницу с десяти меня нет. Экзамен перенесли.

— Ой, — Люба прижала ладонь к груди. — На пятницу? На эту? Та как же так, вы ж не готовились!

— Готовился, — я взял со стойки журнал. — Не дочитал. Дочитаю.

— В пятницу есть запись, — она уже листала. — Четверо с утра. Перенесу на Екатерину Андреевну. Шо ещё?

— Ещё позвоните Гольдману и скажите, что Денисов в Бродах, а я в пятницу на комиссии. Он, надо думать, знает и то и другое, но пусть услышит от нас.

Смолина вышла из смотровой, вытирая руки. Она слышала.

— Пятница, — повторила она. — Значит, сегодня после приёма садимся за билеты. Третий билет, многоствольные сети. Вы в прошлый раз не ответили про границу, и с тех пор мы к этому не возвращались.

— Екатерина Андреевна, я вам два часа назад выписал предписание спать.

— Предписание я помню. Я лягу в одиннадцать, — она посмотрела на меня так, как смотрела в первый месяц на мою картотеку. — До одиннадцати у нас три часа. Этого мало, но лучше, чем ничего.

Я не стал спорить, потому что она была права. Вместо этого я записал в журнал шестой пункт, «пятница, 10:00, экзамен», и седьмой, «билет 3, граница», посмотрел на список. Семь пунктов к обеду. День перевалил за половину, а список только рос.

* * *

Саня пришёл за Кувалдой без десяти семь, когда Люба уже закрыла запись и последний клиент вышел с котом под мышкой. Он пришёл с новым синим поводком, с биркой, не срезанной то ли по забывчивости, то ли нарочно, и с шуршащим пакетом.

— Это чё? — спросил я.

— Сухарики. Кувалде на дорогу. Он же нервничать будет.

— Собаке сухарики нельзя, — заметил я.

— Это собачьи, Мих. Специальные. На них собака нарисована.

Я не стал уточнять, что нарисованная собака ничего не гарантирует, и мы пошли в стационар.

Кувалда лежал в своём вольере, в дальнем углу, где провёл всё время после боёв, когда мы вошли, он поднял голову и посмотрел на поводок. Поводок он понял сразу. Пёс встал, и я в который раз отметил, как он встаёт, без рывка, передние, за ними задние, ровно. Уши у него стоят, но рваное, стоит криво. Сустав держал.

— Комендант докладывает, — проскрипел Феликс со своего места на стеллаже. — Пациент Кувалда подлежит выписке. Нареканий по дисциплине не имеет. За всё время пребывания не сказал ни слова, что комендант, с одной стороны, одобряет, а с другой, считает подозрительным.

— Он не умеет, — вступился Саня.

— Все так говорят, — Феликс прикрыл один глаз. — Комендант напоминает, что и сам он в первый месяц не говорил.

Из переноски на нижней полке высунулась голова Паскаля.

— А он диван есть будет? — спросил хамелеон. — Саня, у тебя же диван. Пухлежуй же ест. А этот тоже будет? Я к тому, что если два, то диван кончится быстрее, и я хочу знать заранее, чтоб не удивляться.

— Не будет он диван, — обиделся Саня за пса. — Он собака. Он мясо будет.

— Пухлежуй тоже не должен, — заметил Паскаль. — А ест.

Нюша сидела у решётки своего бокса и смотрела на Кувалду. Она смотрела на него всё время, пока Саня прицеплял поводок, и когда пёс сделал первый шаг к двери, она спросила:

— Он вернётся?

— На осмотр, — ответил я. — Через две недели. Проверить сустав.

— А так?

— А так у него теперь дом, — я присел у её бокса.

Нюша подумала над этим.

— Хорошо, — заключила она. — Дом хорошо.

Саня повёл Кувалду по коридору. Пёс шёл рядом с ним ровно, не натягивая поводка, и у самой двери из стационара остановился и обернулся. Он посмотрел на вольер в дальнем углу, стеллаж с Феликсом и на бокс Нюши, потом развернулся и вышел, и больше не оглядывался.

— Двор, поводок, обнюхаться, — отчеканил Саня у выхода, — миски, ванная, не руками.

— Иди, — я открыл ему дверь. — И позвони, если что.

— Чё звонить, всё нормально будет, — он вышел, и я слышал, как он говорит псу на крыльце «пошли, брат, пошли». Когти простучали по ступеням, потом по асфальту, и всё стихло.

Я вернулся в ординаторскую и набрал Денисова. Занято. Я подождал минуту и набрал ещё раз. Занято. Телефон в Бродах ловил через раз, и я оставил телефон на столе экраном вверх и стал дорабатывать день, три карты с приёма, назначения по кролику, заказ стабилизатора, который я отправил поставщику с пометкой «срочно» и с полной уверенностью, что «срочно» у них означает вторник.

Денисов перезвонил без четверти восемь. Голос у него был бодрый и охрипший, он целый день говорил на ветру, и это было слышно.

— Михаил Алексеевич, докладываю, — Денисов говорил громко, перекрикивая ветер. — Извините, я с Петровичем говорил, он мне полчаса объяснял, как крышки надписывать.

В трубке зашуршало, и я представил, как он на крыльце, в темноте, при свете телефона листает блокнот назад, к утренним записям, вместо того чтобы сказать по памяти. Денисов по памяти цифр никогда не докладывал, он им не доверял, и в этом мы с ним расходились.

— Дышит, — Денисов зашуршал бумагой. — Замеры три раза, температура мха тридцать восемь и две, тридцать восемь и один, тридцать восемь и три. Сквозняки девять в час утром, восемь днём, десять вечером. Мох зелёный, я сравнивал с вашей схемой, бурого нет. Он один раз поднял руку, когда я стоял близко, и ждал, пока я отойду. Матвей сказал, что это нормально.

— Это нормально, — я придвинул к себе блокнот и стал записывать за ним цифры. — Ты отошёл?

— Отошёл. Не сразу, — он помолчал. — Михаил Алексеевич, я знал, что он большой, вы показывали. Я не знал, что настолько.

— Никто не знал, — я подвинул к себе журнал. — Скважина?

Я слышал, как он переступает, и понял, что он стоит на крыльце у Сенклера, там, где ловит, и что на крыльце холодно, а он в городской куртке. Три замера и восемь сквозняков в час он посчитал сам, бурого не нашёл. Для первого дня это было больше, чем я ожидал от врача, впервые увидевшего коповника этим утром.

— Пробили к пяти. Вода пошла с трёх уровней, я взял с каждого по контейнеру, глубину и час написал на крышках, пробники бросил сразу, цвет записал через минуту. Ничего не изменилось, все три прозрачные. Термометры в воде и в мху, как велели. Коробку отправил с машиной Сенклера в семь, водитель сказал, к десяти будет у Петровича. Земли взял ещё два пакета, с двух сторон от скважины, на всякий случай.

— Хорошо, — я подчеркнул «три уровня». — Завтра то же самое, плюс один замер ночью, если сможешь встать. И к скважине не лезь, когда они бьют, там оборудование, оно не для врачей.

— Понял, — Денисов помолчал. — Михаил Алексеевич, а у вас там как? Всё спокойно?

Я подумал про Смолину, про крысу, приехавшую дважды, и про пятницу.

— Штатно, — ответил я. — Экзамен перенесли на пятницу. Кролика лечили. Кувалда уехал к Сане домой. Спи давай.

Он что-то ещё хотел спросить, я слышал это по паузе, но не спросил, сказал «до завтра» и отключился. Я положил телефон и посидел ещё немного, глядя на список. Семь пунктов, из них четыре сделаны, карты и кролик, стабилизатор и Гольдман. Для среды без Денисова это было прилично.

* * *

К десяти клиника опустела. Люба с Ксюшей ушли в восемь. Смолина ушла последней, и я сам проверил, что она надела пальто и пошла в сторону дома. Билеты мы прошли, третий и ещё два, и на границе применимости она остановила меня четыре раза и сказала «не так». На пятый раз я ответил, и она сказала «вот», на этом мы закончили.

Я обошёл стационар. Феликс сидел на стеллаже, накрытый покрывалом до половины, и не спал только для порядка. Паскаль в переноске уже свернулся. Нюша лежала в боксе, положив голову на копытца, и смотрела на пустой вольер в дальнем углу.

— Дом хорошо, — повторила она мне, когда я гасил свет.

— Хорошо, — согласился я.

За стеной было тепло, как всегда. Я приложил ладонь, подержал и убрал.

В холле я выключил лампу над стойкой и проверил замок на задней двери. Журнал лежал на стойке раскрытый на сегодняшнем дне, семь пунктов в нём были закрыты, я дописал восьмой, «билеты», и закрыл его тоже. Взяв ключи из ящика, я уже стоял у входной двери с курткой на одном плече, когда в кармане зазвонил телефон.

Звонил Саня.

— Мих, — сказал он, и голос у него был такой, какого я у него не слышал даже на боях. — Мих, тут такое! Приходи скорее.