Глава 18

— Саня, что случилось? — я переложил куртку на другое плечо и зажал телефон подбородком, чтобы попасть ключом в замок. — Что за «такое»? Кто-то кого-то укусил?

В трубке грохнуло, как будто он уронил её на пол и поднял.

— Стой, Пухлежуй! Стой, кому сказал!

Дальше пошли короткие гудки.

Я перезвонил. Занято. Перезвонил ещё раз, стоя на крыльце с ключами в одной руке и телефоном в другой, и получил те же гудки. Саня, судя по всему, перезванивал мне в то же время, и мы упирались друг в друга, пока я не убрал телефон в карман и не дал ему дозвониться. Он не дозвонился.

Я представил себе, что там могло быть. Боевой пёс с ямы, три часа назад впервые попавший в чужую квартиру, и мохнатая сосиска с одним рефлексом на всё живое. Между ними Саня, который ещё утром считал, что двор, поводок, и миски, это исчерпывающая инструкция по содержанию зверей. «Стой, Пухлежуй» означало, что Пухлежуй куда-то бежал, а бежать в однокомнатной квартире можно только к Кувалде или от Кувалды. Про голос Сани я старался не думать. Такого голоса я у него не слышал даже на боях, где он орал так, что у меня потом весь день звенело в ухе.

Я поймал такси. Водитель спросил адрес, я назвал дом Сани, и он посмотрел на меня с сомнением. Я сказал, что доплачу, и он поехал. Сумка лежала у меня на коленях. Аптечка в ней была полевая, собранная на любой выезд, с шовным материалом, двумя системами и жгутом для крупной собаки. Стабилизатора в ней не было, заказ ещё не пришёл. Я мысленно перебрал содержимое и остановился на жгуте. Если пёс порвал Пухлежую бок, жгут не понадобится, там нечего пережимать. Если горло, ничего из моей сумки уже не понадобится.

Дальше я про это думать себе запретил и стал смотреть в окно на два квартала, которые водитель проезжал не торопясь, со всеми светофорами.

У подъезда я расплатился и бегом поднялся на третий этаж. Дверь у Сани была не заперта, приоткрыта на ширину ладони, из щели на площадку падал жёлтый свет. Я толкнул её плечом, уже расстёгивая сумку на ходу.

— Где? — выдохнул я с порога.

Саня стоял посреди комнаты в носках и держал перед собой тапок, как будто собирался им отбиваться. Диван у стены, стол у окна, на столе коробка из-под пиццы. Пухлежуй сидел на полу ровно посередине, на голом линолеуме, и смотрел на меня снизу вверх. Хвост у него ходил по полу из стороны в сторону, сметая крошки. Я осмотрел его с порога, оба бока целые, горло на месте, шерсть на нём даже не примята.

Я перевёл взгляд на диван и увидел Кувалду.

Пёс забился в самый дальний угол, между подлокотником и спинкой, куда его шестьдесят килограммов помещаться никак не должны. Он свернулся так, что голова лежала на задних лапах, и дрожал. Дрожь была крупная, от холки до хвоста, я видел её с порога. Уши у него лежали, рваное съехало криво, на глаз. На меня он не посмотрел.

Я застегнул сумку.

— Саня, — я поставил сумку на пол, — что здесь произошло?

— Мих, — Саня опустил тапок. — Мих, он его не укусил.

— Вижу.

— Он его зализал!

Я прошёл в комнату и сел на край дивана, подальше от Кувалды, чтобы не давить. Пухлежуй тут же подошёл и принялся старательно лизать мне ботинок, с одного носка на другой. Я не стал его убирать. Кувалда на диване следил за Пухлежуем одним глазом, открытым из-под уха, дрожь при каждом движении сосиски усиливалась.

— Рассказывай по порядку, — я кивнул Сане на стул. — Сядь. С самого начала, как пришёл.

Саня сел на стул, тут же встал, положил тапок на стол рядом с пиццей и сел обратно.

— Я всё сделал, как ты сказал, — начал он. — Всё. Первое, знакомишь не дома. Я вывел Пухлежуя во двор, на поводке, там у нас за домом нейтральная площадка. Второе, Кувалду с поводка не спускаешь. Не спускал. Он вообще смирный шёл, ровно, как у тебя в коридоре. Третье, дал обнюхаться. Ну, они обнюхались. Кувалда понюхал и отошёл. Пухлежуй понюхал и облизал ему нос. Я думал, ну ладно, разово. Четвёртое, миски раздельно, я две миски купил, синюю и красную, Кувалде красную. Пятое, спят в разных комнатах, а у меня одна комната, ты помнишь, ты сказал, Пухлежуй в ванной, дверь закрыта. Шестое, руками не лезть. Не лез.

— И? — спросил я.

— Я его в ванную отнёс, — Саня показал на дверь ванной, узкую, с матовым стеклом. — А дверь у меня не держит. Защёлка сломана, она закрывается, но он её открывает. Он её спиной открывает. Ложится к двери спиной и толкает, пока не откроется. Я три раза закрывал.

Пухлежуй, услышав про себя, перестал лизать ботинок, посмотрел на Саню и снова принялся за своё.

— А потом я пошёл на кухню, поставить чайник, — Саня понизил голос, как будто рассказывал неприличное. — На две минуты, Мих. Выхожу, а он на диване. Кувалда. А Пухлежуй перед диваном стоит. И он его моет. Всего. Уши, морду, лапы, вот сюда, — Саня показал на свою шею, — под горло. А Кувалда лежит и не шевелится. Я думал, всё, укусил, придавил. Подхожу, а у него глаза открыты, и он смотрит на меня, а сам дрожит. Вот так, как сейчас.

— И тогда ты мне позвонил.

— Я тогда его оттащил, — уточнил Саня. — Пухлежуя. За шкирку, в ванную. И позвонил. А он пока я звонил дверь спиной открыл и опять пошёл. Я его ловил, я тебе не мог сразу перезвонить, я его в шкаф, а он шкаф тоже спиной.

Он перевёл дыхание.

— Мих, Кувалда с дивана не слезает. Час уже. Он один раз попробовал, на пол ступил, а эта сосиска из-за угла выскочила и ему в ухо. Он обратно. Он теперь пол боится. Пол, Мих. Боевой пёс. Он у меня перед пацанами на районе, как я его выведу? Он на поводке идёт, а на него сосиска смотрит, и он дрожит. Сделай с ним что-нибудь. Сделай обратно злую собаку.

Я посмотрел на Кувалду. Пёс лежал в углу дивана и смотрел на Пухлежуя. Пухлежуй, повернулся к дивану всей своей мохнатой тушей и сделал полшага. По Кувалде волной прошла дрожь.

— Сиди, — велел я Пухлежую вслух и подтолкнул его коленом в сторону ванной. Он сел, и заглянул мне в лицо.

«…тёплый… большой… грустный… почему грустный… полижу… станет хорошо…»

Вот и вся его концепция мира. Кто грустный, того лижут, и станет хорошо. Шестьдесят килограммов чужой грусти на диване были для него просто большой задачей.

— Никого не лижи, — велел ему я. — Пока я не разрешу.

«…не лизать… а хвостом можно?..»

— Хвостом можно.

Пухлежуй застучал хвостом по линолеуму. Саня посмотрел на меня, на Пухлежуя, потом снова на меня, но спрашивать, с кем я разговариваю, не стал. За столько лет он привык.

Я пересел ближе к Кувалде и положил руку на диван ладонью вверх, не дотрагиваясь, в тридцати сантиметрах от его носа. Так я делал каждое утро в стационаре, сколько он там лежал, руку мою он знал лучше, чем эту квартиру с диваном. Пёс скосил на неё глаз. Дрожь не ушла, но он повёл носом и коснулся моих пальцев, как касался в вольере, коротко, проверяя.

— Ну здравствуй, — проговорил я. — Давай посмотрим, что ты тут наделал.

Осматривал я его, не сдвигая с места. Сустав на задней лапе я взял в ладонь и согнул, пёс дал согнуть и не дёрнулся, значит, в суставе ничего не началось. Пульс на бедре был частый, под сто сорок, для собаки его веса в покое это много, но для собаки, у которой мохнатая сосиска моет уши, это, пожалуй, было нормально. Слизистые розовые, дыхание частое и поверхностное, живот мягкий. Я положил ладонь ему на грудь, туда, где под рёбрами лежало Ядро со старой трещиной в оболочке, и подержал. Ядро билось ровно, оболочка держала так же, как держала вчера, когда я его выписывал. Никакого надрыва и сверх обычного жара.

Лечить тут было нечего. Передо мной на диване дрожал здоровый боевой пёс, которого помыли в чужой квартире.

— Всё цело, — подытожил я Сане. — Сустав, Ядро, живот. Он здоров.

— Тогда чё он?

— Сейчас объясню.

Я убрал руку. Кувалда проводил её глазами и снова уткнулся носом в лапы.

— Ты вот что пойми, — я развернулся к Сане и сел удобнее, потому что разговор выходил длинный. — Он сидел у нас в вольере, в дальнем углу, где его никто не трогал. До этого он сидел в яме, где его трогали только ногой. Вольер он понял, там были стены, решётка и режим, утром я, вечером Ксюша, кормление по часам. Там он размяк. Ты сам видел, как он вставал, ровно, без рывка, спокойно. Он расслабился впервые в жизни, потому что первый раз его никто не ждал у выхода с палкой.

Саня кивнул, слушая.

— Сегодня ты его привёл сюда. Чужая территория, чужие запахи, диван, которого он в жизни не видел, и второй зверь. Он собрался, как умел, а умеет он одно, держать удар. Он ждал, что на него полезет Пухлежуй, он и полез. Только не так, как он ждал. Его никогда не лизали, Саня. Никогда. Он не знает, что это. Для него это как если бы тебя посреди улицы взял за плечи незнакомый человек и принялся гладить по голове. Ты бы тоже дрожал и ждал, когда ударят.

— Так пусть отпихнёт его, — Саня развёл руками. — Он же может. Он его одной лапой.

— Может. А не отпихивает. Знаешь почему?

Саня промолчал.

— Потому что ты рядом, — я кивнул на Саню. — Он тебя выбрал. Не сегодня, давно, ещё когда ты его с боёв забирал и потом каждый день приходил. Он видит, этот второй зверь твой. Ты его гладишь, кормишь, называешь по имени. Если он на него рыкнет, ты расстроишься. Он тебя расстраивать не хочет больше всего на свете, Шестаков, больше, чем боится этой сосиски. И он подставляется. Лежит и терпит, пусть моют, лишь бы хозяин не огорчился.

Саня посмотрел на Кувалду. Кувалда лежал в углу дивана с ухом на глазу и старательно ни на кого не смотрел.

— Ничего страшного с ним не происходит, — договорил я. — Полижут его ещё дня три, он поймёт, что от этого не умирают, и успокоится. Ты его завтра выведешь во двор, вернёшься, и Пухлежуй встретит его как родного. Через неделю они будут спать на этом диване вдвоём, а ты на полу.

— Не хочу, — Саня замотал головой.

— Чего не хочешь? На полу?

— Не хочу, чтоб он это понял, — Саня смотрел на пса. — Он же боевой, Мих. Он же Кувалда. У него шрамы вот такие, — Саня показал руками, — он в яме двадцать боёв выстоял, я по ушам считал. А тут он через неделю будет лежать и давать себя вылизывать, как какая-нибудь болонка. Он же себя потеряет. Собственное я, и перестанет быть Кувалдой.

Он сказал это без шутки, и я не стал шутить в ответ.

Отчасти он был прав. Пёс, которого ежедневно моет посторонний зверь, а хозяин при этом умиляется, действительно через месяц становится другим псом. Характер у него меняется на домашний, и в большинстве случаев хозяева именно этого и хотят. Но Саня взял Кувалду не ради болонки. Он взял его ради того ровного шага в коридоре и ради того, как этот пёс встаёт, и это терять ему не хотелось. Я мог бы с ним поспорить и, пожалуй, выиграл бы, только спор был не про собаку.

— Ладно, — я хлопнул себя по коленям. — Тогда разводим. Пухлежуй временно возвращается в пет-пункт. Кувалда обживается здесь один, недели две, чтобы квартира стала его. Потом привезём Пухлежуя обратно и познакомим заново, уже на территории Кувалды, тогда он и отпихнёт, если захочет. Устраивает?

— Устраивает, — Саня выдохнул так, что у него опустились плечи. — Мих, ты гений. Я ж говорил, ты всё разрулишь.

— Разрулил. Собирай его.

Саня встал, сделал два шага к кухне, где на крючке висела шлейка Пухлежуя, и остановился посреди комнаты. Я видел, как до него доходит. Он посмотрел на шлейку, диван, потом на меня.

— Мих, — он обернулся ко мне. — Я же его не отвезу.

— Почему?

— А Кувалду с кем оставлю? Одного? Я же его сюда только привёл. Он же в углу сидит. Я на две минуты на кухню вышел, и вот что вышло, а тут два квартала туда и обратно, это полчаса. Я его не брошу, Мих. Первую ночь не брошу.

Я молчал и смотрел на него. Саня отвёл глаза на шлейку и осторожно заговорил.

— Мих, а может ты… Ну… отвезёшь? Тебе же всё равно мимо. Ну не мимо, но рядом. Ты же в клинику всё равно, ну, не сейчас, но. Я бы сам, ты же знаешь. Но он же. Ты же видишь.

— Ну Шестаков, — сказал я. — Ну наглец.

— Мих, — он сложил ладони.

— Я тебе кто, курьер? Это ты у меня курьер. Одиннадцать почти. У меня экзамен в пятницу, в четверг Смолина по билетам, у меня дома ужин остывает.

Саня продолжал держать ладони сложенными и молчал, что для него было тяжелее любых уговоров. Кувалда смотрел на нас обоих. Пухлежуй у моей ноги стучал хвостом и ждал, кому его отдадут. Ладно, Покровский, подумал я, отвезёшь, не в первый раз.

— Надевай шлейку, — сдался я и встал с дивана. — Отвезу. Но ты мне за это неделю без выходных, и не ной.

— Не ною, — Саня уже снимал шлейку с крючка. — Пухля, иди сюда. Иди, мохнатый, покатаешься.

Пухлежуй пошёл. Шлейку он знал, он в ней на открытии крыла водил парад, и сунул голову в петлю сам. Пока Саня застёгивал ремень под животом, я подхватил сумку и оглянулся на диван.

Кувалда следил за Пухлежуем и за шлейкой в руках Сани. Когда Саня выпрямился с поводком в руке и Пухлежуй пошёл за ним к порогу, пёс поднял голову. Дрожь ещё шла, но уже редкая, отдельными волнами. Пухлежуй у самой двери обернулся и потянулся к дивану всей мордой, но поводок не пустил.

«…грустный остался… потом полижу… потом…»

— Потом, — согласился я. — Через две недели.

Саня передал мне поводок и остался в дверях, босой, в одном носке, второй он где-то потерял, видимо, пока оттаскивал Пухлежуя от Кувалды. Друг смотрел на нас с площадки и придерживал дверь.

— Мих. Спасибо.

— Дверь закрой, — отмахнулся я. — И ложись. И к нему на диван не лезь, пусть сам придёт.

Дверь закрылась. Я слышал, как за ней прошёл по комнате Саня и как скрипнул диван. Что там сделал Кувалда, я уже не слышал.

* * *

Обратно я шёл пешком. Такси на два квартала ночью с Пухлежуем на поводке было бы уже перебором даже для меня, а сосиска шла хорошо, вразвалку, обнюхивая каждый столб и не задерживаясь ни у одного дольше секунды. Ему нравилось. Ночной город, новые запахи, впереди человек с поводком, а на диване позади остался большой грустный, которого разрешили полизать через две недели. Я подумал, что из всех участников сегодняшнего вечера Пухлежуй единственный ничего не потерял.

Клиника должна была стоять тёмной. Я сам гасил лампу над стойкой час назад и сам проверял замок на задней двери. Вместо этого в окне ординаторской горел свет, из-под абажура, и я остановился на другой стороне улицы с Пухлежуем у ноги и посмотрел на этот свет, перебирая варианты. Я не мог забыть выключить, я помнил, как щёлкал выключателем. Ксюша ушла в восемь. Денисов был в Бродах. Смолина ушла последней, я сам видел, как она пошла в сторону дома.

Оставались варианты, которые мне не нравились. Я перешёл улицу.

Дверь была заперта. Я вставил ключ, замок открылся изнутри раньше, чем я успел его повернуть. На пороге стояла Смолина в халате поверх свитера, с планшетом под мышкой и с таким лицом, будто это я тут задерживаюсь после работы.

— Михаил Алексеевич, — она посторонилась. — Заходите. Это Пухлежуй?

— Это Пухлежуй, — я вошёл и пропустил сосиску вперёд. — Екатерина Андреевна, я вам ещё днём выписал предписание спать. Я сам видел, как вы пошли к дому.