Глава 10

Я сложил пополам конверт, сунул во внутренний карман куртки, висевшей на спинке стула, и встал из-за стола.

Сумка стояла у двери, там же, где я поставил её ночью, вернувшись от Златы. Я присел и открыл аптечку. Сенклер и Гольдман переглянулись.

— Что там? — спросил Сенклер.

— Потом, — сказал я.

Оставалось две ампулы стабилизатора, одна целая, вторая начатая, на две трети, после мангуста. Я повертел начатую на свет, пробка держала. Система была одна, вторую я израсходовал ночью. Катетеров четыре, разных, шприцы, жгут, физраствора два пакета.

Я прикинул, сколько понадобится на пятый уровень, и результат мне не понравился, но другого набора у меня не было. В пет-пункт райцентра можно было послать за стабилизатором, и он пришёл бы к обеду, а обеда у меня, по моим расчётам, не было. Я застегнул аптечку, положил её сверху, под самую молнию, и надел браслет.

Каша на столе стыла. Я съел из неё ложки четыре, и организм, проснувшийся полчаса назад, уже успел мне об этом сообщить. Я велел ему потерпеть. Он мне не поверил, и я его понимал.

Злата поднялась с лавки. Она взяла корзину на руки, мангуст не проснулся, и остановилась передо мной, не зная, что говорить, когда врач, вылечивший твоего зверя, вместо завтрака собирает сумку.

— Домой его, — велел я. — На ту же лавку. Окно закройте. Сегодня, завтра и пока я не скажу. Кормите с рук, как кормили, воду ставьте рядом с головой, чтобы не вставал. Если задрожит, звоните Ричарду, он меня найдёт.

— Закрою, — Злата прижала корзину к переднику. — Он не любит, чтоб закрыто. Ну да ладно. Переживёт.

Она вышла, парень в телогрейке посторонился, пропуская её, и ушёл следом.

Матвей стоял в дверях. Когда он пришёл, я не слышал. Он стоял с ружьём за плечом, и ждал.

— Ричард, — я поднялся и закинул сумку на плечо. — Если вам интересно, что у вас завелось в лесу, идёмте со мной. Рассказывать это бесполезно. Это надо видеть.

Сенклер отложил ложку.

Матвею я ничего не сказал. Я посмотрел на него, потом на ружьё у него за плечом, и кивнул на ружьё. Он понял.

Гольдман держал чашку двумя руками и смотрел на меня.

— Ричард, — произнёс он, не отрывая взгляда от меня. — Вот этот взгляд я у Михаила Алексеевича уже видел. У себя на кухне, когда он стоял над мохначом и ещё ничего не сделал. После этого взгляда, я тебе скажу, всегда происходит что-то очень интересное. Так что я бы на твоём месте пошёл и посмотрел сам. Пересказ потом будет хуже, я проверял.

— В свой лес я хожу без приглашения, — сухо заметил Сенклер.

Он уже вставал.

— Тогда собирайтесь, — я поправил ремень сумки. — У медведя времени меньше, чем у нас.

Собирались они медленно.

Оба просидели ночь в предбаннике и не ложились спать, я это знал, и по тому, как Гольдман искал второй сапог, стоявший рядом с первым, это было видно и без меня. Сапоги на нём были вчерашние, высокие, и картонная бирка по-прежнему висела на шнурке с левого голенища. Сенклер вышел из дома в том, в чём ходил по хозяйству, в короткой куртке с оттянутыми карманами и в старых коротких сапогах.

Матвей ждал у калитки на задах, с ружьём, и не двигался с места, пока мы не подошли.

Собаки проводили нас до тропы. У ольхи они обе остановились, как по команде, и сели. Сенклер ничего им не говорил. Через ручей они не пошли. Вчера они провожали Матвея до калитки, дальше, видимо, у них было не положено, и я отметил про себя, что собаки у Сенклера знают границу его леса лучше, чем профессора с чемоданами.

Через ручей перешли по брёвнам. Я первый, следом Сенклер, он прошёл по ним, не глядя под ноги, как Матвей. Гольдман встал у воды, посмотрел на два бревна, пригнанные скобами, потом на свои новые сапоги и на Матвея.

Матвей снял с плеча ружьё, взял его за ствол, за приклад и протянул поперёк, как перила. Гольдман взялся за ремень посередине и пошёл. Дошёл. На том берегу он выпустил ремень, поправил кепку и оглянулся на воду.

— За такую переправу, — сообщил он, — в городе брали бы деньги. И, заметьте, брали бы немалые.

Матвей повесил ружьё обратно и ничего не ответил.

Дальше шли молча. Я шёл впереди, быстрее всех, я ходил по этой тропе дважды, и помнил каждую заводь. Матвей шёл за мной, я слышал скрип его ремня. Сенклер и Гольдман шли сзади, и расстояние между нами росло.

Гольдман отставал и не жаловался. Один раз я обернулся, он шёл, глядя под ноги, придерживая кепку, сапоги его не подводили, подводили ноги, и он это, судя по лицу, принимал как условие сделки.

Сенклер шёл рядом с ним и не помогал. Он шёл в своём лесу, как ходят по своему двору, и один раз, у поворота, где тропа обходила вывороченный корень, взял Гольдмана под локоть, не глядя, и отпустил, когда корень остался позади.

Гольдман сделал вид, что этого не заметил. Сенклер сделал вид, что ничего не делал. Я подумал, что в субботу, на кухне у Гольдмана, эти двое звали друг друга по имени-отчеству и на «вы», а прошло два дня.

Ольху, где лежал первый заяц, я прошёл, не останавливаясь. Вмятина под ней в прошлогодних листьях была на месте, и я отметил, что за две ночи её никто не занял. Заводь, где я брал воду, была пустая, песок на берегу чистый, без свежих следов. Просека встретила нас гнилыми пнями от столбов и кипреем по пояс, мокрым, мы прошли её насквозь, куртка у меня отсырела в третий раз за два дня. Сзади Гольдман что-то сказал про малину, Сенклер ответил «в августе», и на этом разговор кончился. Вырубка, за ней покос.

У края покоса я не остановился и не посмотрел в сторону дальнего ельника, где ночью лежал медведь. Если он лежал там до сих пор, он лежал мёртвый, а если его там не было, он был где-то ещё, и с края покоса я не мог ничего изменить. Матвей посмотрел. Я услышал, как он замедлил шаг, и как ремень скрипнул иначе, когда он повернул голову, как шаг снова выровнялся, когда он ничего не увидел.

— Ушёл, — буркнул он мне в спину.

— Ушёл, — согласился я и не обернулся.

Ельник поднимался на холм. Я вышел на плоскую вершину, туда, где вчера мы с Матвеем ели Любины котлеты, и остановился. Земля под ботинками была тёплая. Я чувствовал это через подошву, как чувствуют пол над котельной.

— Пришли, — объявил я.

Сенклер вышел на вершину следом и огляделся. Кипрей, отцветший, в белом пуху, редкие ёлки, трава, зелёная в конце сентября. Больше здесь смотреть было не на что, и он это увидел сразу, он тут бывал.

Гольдман поднялся последним. Он дошёл до вершины, остановился, снял кепку, вытер лоб платком и надел кепку обратно. Дышал он ртом и этого не скрывал. Матвей встал у ёлки, с краю, там, где стоял вчера, когда развязывал Любину сумку, и посмотрел на землю у своих ног так, будто проверял, на месте ли она.

— И что здесь? — спросил Сенклер.

Я открыл рот.

Объяснить это надо было по порядку, с эфирограммы, с той строки про оболочку, которую я читал два раза, и я как раз прикидывал, с чего начать, чтобы Матвей понял с первого раза, а Сенклер не перебил на втором слове.

Но ответить не успел. Внизу, у подножия холма со стороны ельника, там, где первые ёлки подходили к самому склону, хрустнуло, ветки разошлись, и из ельника вышел медведь.

Он шёл прямо на нас, вверх по склону. Медленно, головой вниз, ниже плеч, как стоял ночью, и не сворачивал. Задние лапы у него подгибались на каждом шагу, и на каждом шагу он их выпрямлял. До нас было шагов тридцать, потом двадцать пять.

Матвей сорвал с плеча ружьё.

Я положил ладонь на ствол сверху и опустил его вниз, в траву. Он не сопротивлялся, но и не отпустил.

— Стойте на месте, — я не оборачивался. — Все. Никому не двигаться.

И пошёл ему навстречу, вниз по склону.

Сзади было тихо. Я не оглядывался, но знал, что все трое стоят там, где стояли, и смотрят мне в спину.

* * *

В приёмной клиники все стояли, и никто не понимал, чего она хочет.

Смолина стояла у журнального столика, спиной к окну, рядом с переноской. Куртку она так и не сняла. Ксюша держала перед собой полную миску с двумя мухами наверху и, кажется, забыла, что держит.

Саня стоял у жерди, где его застала входная дверь. Денисов вышел из смотровой до конца и остановился в двух шагах от порога, а Любовь Степановна поднялась из-за стойки.

Из лаборатории вышел Петрович. Он вытирал руки бумажным полотенцем, вытер, скомкал, поискал глазами урну, не нашёл и сунул комок в карман халата.

— Екатерина Андреевна, — Люба всплеснула руками. — Вы шо, с ума сошли? Зачем вы Паскаля домой таскали? Он же вам не кошка. Он у нас по описи не проходит, его ж по описи нет вообще, вы ж понимаете, шо это такое, если б вас с ним остановили?

— Никого я не таскала, — Смолина не повысила голоса, но лицо у неё стало ещё краснее. — Он сам пришёл. Через форточку.

— Через форточку, — повторила Люба.

— Через форточку, Любовь Степановна. Я вчера пришла домой, поужинала, села с картами. Через полчаса на кухне грохот. Я выхожу, на полу пакет гречки, гречка по всему полу. Смотрю на стену, а на стене этот, — она кивнула на переноску. — Цвета кафеля. Сидит, глаза в разные стороны. Я его спросила, кто его послал, давно ли он за мной ходит и что он видел. Он мне сказал, что заблудился. Гулял, замёрз, увидел форточку.

— Так он замёрз, — вставил Саня. — Они ж холоднокровные, Екатерина Андреевна, у него в сентябре организм…

— Саня, — Смолина повернула к нему голову, и Саня замолчал. — Я его спросила, не мёрз ли он у меня и в субботу. Наугад. Он замолчал. Этого мне хватило. Он похоже уже ко мне не первый раз приходится.

Ксюша опустила миску.

— И как же вы его… — начала она.

— Эклером, — отрезала Смолина.

Ксюша ахнула так, что две мухи съехали с горки корма.

— Эклером⁈ Екатерина Андреевна, вы ему дали эклер? У него же поджелудочная! Ему один в неделю можно, Михаил Алексеевич сказал, ему в понедельник выдавали, а если два подряд, у него…

— За кого вы меня принимаете, — Смолина посмотрела на неё. — Я всё-таки врач. Ничего я ему не давала. Я его положила на стол. На блюдце. И села рядом. Он спустился со стены сам, минут через десять, и сказал, что всё расскажет. Эклер я убрала обратно в холодильник, он его только видел. Обойдётся.

Она помолчала.

— Потом он поел. Корма. У меня дома всегда есть корм, я беру зверей на передержку, когда хозяева уезжают, кошек в основном, иногда что-нибудь с крыльями. Он поел, забрался под лампу, я ему включила настольную, и уснул. Спал до утра. Шпион недоделанный.

Все посмотрели на переноску.

Паскаль сидел в ней у самой дверцы и мелко дрожал. Дрожь шла по всему телу, от гребня до хвоста, и хвост, свёрнутый кольцом, подрагивал вместе с ним. Он смотрел сквозь решётку в пол, и оба глаза, в кои-то веки, смотрели в одну сторону.

— Паскаль, — Саня присел перед переноской на корточки. — Дружище. Ты чего? Ты зачем следил-то? За Екатериной Андреевной-то?

— Тебе плохо? — Ксюша нагнулась через плечо Сани. — Ты дрожишь весь. Тебе, может, к лампе?

— Да он, наверно, за шоколадом бегал, — Петрович говорил из-за спин, ни к кому в отдельности. — У неё дома шоколад. Он и бегал. Куда ему ещё бегать.

— Извращенец, может, — предположила Люба.

— Никакой я не извращенец! — выкрикнул он из переноски.

Голос у него сорвался на визг, и дверца дрогнула.

— Та кто ж тебя знает, — Люба развела руками. — Ты ж говоришь! Ото ж. Говорящий, шо хочешь можно думать.

— Ай-яй-яй, Паскаль, — Денисов покачал головой. — Как же так.

Он сказал это без злости, скорее устало, и Паскаль в переноске съёжился ещё сильнее, будто из всех голосов этот был самым обидным.

— Хватит его стыдить, — уронила Смолина.

Все повернулись к ней. Она стояла всё так же в куртке, и смотрела на переноску.

— Хватит. Он инструмент в чужих руках. Сам он до такого бы не додумался. И ему незачем. Что ему с меня взять, эклер? Он его у меня на столе видел и не тронул. Не в нём дело, — она подняла глаза и обвела приёмную, — мне непонятно одно. Зачем это сделали. Зачем за мной следить. Я хочу это услышать. От того, кто это сделал.

Она смотрела на каждого по очереди. На Любу, Саню, на Ксюшу с миской, Петровича и Денисова.

Никто не сказал ни слова. Саня поднялся с корточек и посмотрел на Ксюшу, Ксюша на Денисова, Денисов на Любу, Люба разом на всех.

— Та вы шо, — Люба первой пришла в себя. — Екатерина Андреевна, вы на меня не смотрите. Я за стойкой сижу, у меня телефон, запись и касса, мне за хамелеоном бегать некогда. И потом, я б его к вам не послала. Я б сама пришла. И спросила бы. Прямо.

— Спросили бы что? — Смолина повернулась к ней.

Люба открыла рот и закрыла.

— Ну, шо там у вас, — пробормотала она уже тише. — Ну. Не знаю. Шо-нибудь.

— Мы ничего такого не делали, — выговорил Саня. — Екатерина Андреевна. Нам, честное слово, делать больше нечего. У нас ласка в боксе, полная запись, у нас Михаил Алексеевич второй день в деревне, где всё умирает. Кому тут за вами следить?

— Он сказал, что действовал под натиском, — Смолина произнесла это слово с расстановкой. — Кого-то из пет-пункта. Кого? Кто из вас? — она перевела взгляд. — Кирилл, вы?

— Я? — Денисов отступил на шаг. — Екатерина Андреевна, вы с ума сошли. Я? Хамелеона? К вам домой?

— Стойте, — выговорила Ксюша.

Она сказала это тихо, и все услышали. Ксюша стояла с миской, глядя в неё, и по лицу её было видно, что она что-то складывает.

— Стойте. Кажется, я знаю, о ком речь, — она подняла голову. — Феликс?

Все повернулись к жерди у окна.

Феликс сидел на жерди и смотрел на улицу. Он повернул голову, медленно, на три четверти, посмотрел на приёмную одним круглым глазом, моргнул, повернул голову обратно и стал смотреть в окно, как самая обыкновенная сова, которая ничего не слышала, ничего не понимает и с утра думает только о мышах.

* * *

Медведь дошёл до меня и упал.

Мы сошлись у подножия, у первых ёлок, я остановился там, где склон кончался, и дал ему пройти последние шаги самому. Ночью он ложился, подгибая лапы по одной. Сейчас он упал, за шаг до меня, на бок, всей тяжестью, и я почувствовал это через подошвы. Я присел рядом. Дышал он часто, животом, и между вдохами хрипело, хрип шёл из глубины, из самой грудной клетки, и на выдохе по земле у морды разлеталась хвоя.

Браслет я поднял, не вставая.

[Вид: медведь эфирный, теневой — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 5 — Сила 88 / Ловкость 19 / Живучесть 63 / Энергия 2 — Состояние: нестабильность Ядра, критическая]

Энергия два. Ночью было четыре. За одну ночь он потерял столько же, сколько потерял бы здоровый зверь за месяц голода, и потерял это, лёжа на покосе и ничего не делая.

«…тяжело… тяжело… ты…»

Волна дошла с шага, и в ней было только это. Одно слово я слышал ночью, второго ночью не было. Он шёл ко мне. Ночью я стоял в десяти шагах от него и толкал в него, сам того не заметив, то же самое, что толкал в мангуста, тепло и покой, по привычке, как кладу ладонь на грудь любому зверю на столе, и ему на мгновение от этого стало легче.

Он это запомнил. Шесть часов он лежал на покосе, потом встал и пошёл туда, где ему было легче. Зверь пятого уровня, двадцать лет уходивший от людей, шёл к человеку, потому что человек один раз его погрел. Я это отметил и убрал подальше, думать об этом сейчас было некогда.

Я положил ладонь ему на грудь. Шерсть была жёсткая, с прозеленью, и под ней, глубоко, билось Ядро. Оно проваливалось через удар, и провалы были длинные, у мангуста вчера вечером они были реже.

Оболочку я нашёл целой, каналы к лапам были на месте и холодные, всё как вчера в сенях, только вчетверо больше и глубже. Я смотрел ему в глаз, зрачок был широкий, на свет не отвечал, я провёл ладонью перед мордой, и он не моргнул. Я отогнул десны пальцем, он позволил. Они были бледные, почти белые, и медленно наполнялись, я досчитал до трёх.

Этому нужен был стационар. Бокс, силовая линия, эфирограф и трое суток под капельницей со сменой пакетов по часам. Стационар был в четырёх часах отсюда, а медведь весил полтонны.

— Да пристрелить, и дело с концом, — подал голос Матвей у меня за спиной.

Он подошёл, пока я смотрел в зрачок, и стоял теперь шагах в пяти, с ружьём в руках.

— Мучается же. Пристрелить, а медведя поедим. Мясо-то хорошее, он жирный ещё.

— Не дам, — отрезал я.

Я встал. Сенклер и Гольдман тоже спустились, они стояли по обе стороны от Матвея. Я посмотрел на всех троих по очереди.

— Не дам. Его можно вылечить.

— Бросьте, Михаил, — спокойно Сенклер заговорил, он так говорил с профессорами, я это слышал по интонации. — Это аномальный зверь. Ничей. Он тут живёт давно уж, и никто его не видел. Вы представляете, сколько стоит вывезти отсюда полтонны? Через ручей, просеку, где нет дороги? И куда? В ваш стационар, в город, за четыре часа? Это медведь, Михаил. Ферал. Он никому не принадлежит, за него никто не заплатит и никто не спросит.

— Тогда либо так, либо никак, — ответил я.

Я говорил ровно, без нажима, и знал, что это слышно.

— Дальше я ничего делать не буду, Ричард. Ни здесь, ни в деревне. Вообще. Соберу сумку и уеду с Давидом Марковичем, и вы получите в конверте ровно то, что получали три месяца, лес как лес. Я приехал сюда, потому что у вас умирают звери, и вот один из них лежит у моих ног живой. Мы лечим всех аномальных зверей. Одними петами я никогда не ограничивался и начинать не собираюсь. Мне всё равно, ферал он, пет или фамильяр, и всё равно, чей он, ваш, ничей или государственный. Он дошёл до меня сам. Этого достаточно.