Глава 17

Глянув на часы, я перевёл взгляд на таксиста. Таксист смотрел на Кувалду, который сидел у моей ноги и с вежливым интересом смотрел на таксиста.

— Шестьсот сверху, — предложил я. — Наличными, сейчас. И если хоть капля попадёт на сиденье, я вам сам сиденье отмою, у меня в клинике есть средство.

Таксист пожевал губами, глядя на купюры.

— На пол, — сказал он. — Чтоб на пол лёг.

Кувалда лёг на пол между сиденьями и всю дорогу продремал, положив морду мне на ботинок. Платить таксисту остальное по счётчику предстояло уже из Саниного кармана, и это отчасти меня утешало.

У отдела было темно, горел только фонарь над крыльцом. Под фонарём, прислонившись к перилам, стоял молодой ловец, Павел. Он был без шапки, с поднятым воротом, и курил, держа перемотанную руку на весу, чуть отставив её от себя.

Я попросил таксиста подождать пять минут, оставил Кувалду на полу у заднего сиденья и поднялся на крыльцо.

— Добрый вечер, — сказал я. — Мы виделись. Я из клиники.

— Видел, — ловец кивнул на машину. — Это он у вас там?

— Он. Лежит на полу между сиденьями и спит. Таксист его боится куда больше, чем он таксиста.

Павел вытянул шею, заглядывая в заднее окно, и присвистнул.

— Забрали, значит, — сказал он. — У Григорьича. Сами?

— Сам, — согласился я. — Под расписку.

— Ну даёте, — пробормотал Павел и снова затянулся. — Его ж из машины вчетвером выгружали.

Я посмотрел на его левую руку. Бинт на тыльной стороне подмок уже насквозь, розовое пятно расползлось на полкисти, а пальцы ниже бинта были отёчные, с глянцем.

— Это у вас откуда? — спросил я.

Он поднял руку и с удивлением посмотрел на неё.

— Это? Это утром. Во дворе на Химиков один дворовой хватанул, когда в петлю заводили. Мелочи. Работа такая.

— Покажите, — сказал я. — У меня в сумке всё есть. Две минуты.

— Да ну, — отмахнулся он. — Заживёт. На мне всё заживает.

— У вас пальцы отекают, — сказал я. — Это значит, что заживать оно передумало. Сутки, и будете ходить к хирургу каждый день, а там вскроют и будут чистить. Две минуты.

Павел посмотрел на свои пальцы, пожал плечами и положил окурок на перила.

— Ну давайте, раз доктор.

Усадив его на ступеньку под фонарём, я открыл сумку и размотал бинт. Под бинтом оказались два прокола от клыков у основания большого пальца, с припухшими красными краями, и рваная ссадина поперёк тыльной стороны кисти.

Промывали это, судя по всему, водой из-под крана. Я промыл раны хлоргексидином из шприца, под давлением, вычищая проколы, а потом наложил повязку с мазью и плотно забинтовал кисть до запястья. Павел сидел смирно и смотрел, как я работаю.

— Завтра с утра к хирургу, — сказал я, затягивая узел. — В травмпункт. Покажете, скажете, что укус собаки. Пусть решат насчёт антибиотика. И от бешенства уколы, если собака безнадзорная и её не нашли.

— Нашли, — сказал Павел. — У Григорьича сидит. Чипованная оказалась, хозяйка завтра приедет.

— Тогда пусть хозяйка справку о прививке покажет. Тоже вариант.

Павел пошевелил пальцами в новой повязке, подумал и сказал:

— Спасибо.

Я сел рядом с ним на ступеньку.

— Парень, что вас ударил, — сказал я. — Это его собака. Не по бумагам, по бумагам она теперь моя. Он её из ямы вытащил, с подпольной арены, и выходил. Утром она от него сбежала, он полдня её по городу искал, а нашёл на рынке, когда вы уже поднимали петлю.

— Да понимаю я, — Павел потёр здоровой рукой распухшую скулу и поморщился. — Я ж не дурак, видел, как она к нему жмётся. Но зачем бить-то сразу? У меня работа такая. Мне вызов дали, я приехал. Девчонку я толкнул, да. Она под петлю полезла, я её убрал. Не со зла.

Он помолчал.

— Я и не хотел ничего писать, — продолжил он. — Мы с Михалычем отъехали уже, а тут эти, на патрульной. Им кто-то с рынка позвонил, что драка. Приехали, говорят: пиши. Я говорю, да не надо. А они: пиши, у нас план горит, тебе что, жалко. Ну, сел писать. Сижу вот, пишу, — он кивнул на дверь отдела. — Третий час уже пишу. Две буквы написал.

Он сказал это просто, без жалобы. Мне этого хватило, чтобы понять, что за человек сидит рядом со мной на ступеньке. Парню за день досталось от дворняги на Химиков и от Сани, а больше всего он переживал из-за двух написанных букв. Нормальный парень.

— Можете не дописывать? — спросил я.

— Могу, — сказал он. — Если капитан отпустит.

— Отпустит, если сами откажетесь. Без заявления у него только мелкое хулиганство, это штраф.

Павел посидел ещё, глядя на свою руку. Потом взял с перил окурок, посмотрел на него и выбросил в урну.

— Ладно, — сказал он и встал. — Только пусть он больше никому так не прописывает. В следующий раз не я могу приехать.

— Не пропишет, — сказал я и протянул ему визитку клиники. — Если рука начнёт дёргать ночью или пойдёт краснота выше запястья, звоните. В любое время, номер мобильный.

Павел взял визитку, сунул в нагрудный карман и ушёл в отдел.

Через двадцать минут оттуда вышла Ксюша, следом за ней Саня, на ходу складывая вчетверо какую-то бумагу. На крыльце он остановился, увидел меня и сунул её в карман.

— Штраф, — сказал он. — Тыщу. Капитан сказал, мне повезло, что ловец отказался, а то бы на пятнадцать суток…

— Помолчи, — отрезал я.

Он помолчал. Ксюша стояла у него за плечом и смотрела то на него, то на меня.

— Кувалду я забрал, — сказал я. — Он в машине. Чип стоит, паспорт выписан, собака по документам принадлежит клинике, а за каждый её зуб отвечает моя лицензия. Номер в акт я вписал сам, своей рукой. Если Кувалда кого-нибудь цапнет, придут ко мне, и будут закрывать клинику.

Саня открыл рот.

— Мих, я…

— Ладно, ты Кувалду потерял, — вздохнул я. — Бывает, дверь не закрыл, собака ушла. Ладно, ты мне не позвонил, это мы ещё отдельно обсудим. А бить-то нахрена?

— Он Ксюху толкнул, — тихо огрызнулся Саня. — У неё очки…

— Он её убрал из-под петли. Грубо, да. А ты ему лицо разбил при свидетелях, на глазах у всего рынка, и полиция приехала, пока ты кулак не разжал. Если бы он написал заявление, ты бы сейчас там сидел, Кувалда утром лёг бы на стол к Григорьичу, а я бы узнал об этом от Ксюши, которая ревела бы в три ручья.

Саня смотрел в асфальт. У него ходили желваки.

— Значит, так, — сказал я. — Семь дежурств подряд, с сегодняшнего. Вечером приходишь в клинику и ночуешь там. Сторожишь, смотришь стационар, смотришь двор. Если зов кого-нибудь из зверей поднимет и потащит к двери, звонишь сразу мне, в любое время, а сам никуда за ним не бежишь. Кувалда дежурит с тобой. Он теперь собака клиники, вот пусть клинику и охраняет.

— Семь? — переспросил Саня. — Мих, а пять нельзя? У меня в четверг…

— Восемь, — сказал я.

— Понял, — быстро сказал Саня. — Семь.

Он повернулся к Ксюше. Постоял, переступил с ноги на ногу и показал глазами на её очки, на треснутое левое стекло.

— Ксюх, — сказал он хрипло. — Это из-за меня. Если б я дверь закрыл… Я тебе новые куплю. Завтра же, какие хочешь, хоть в золотой оправе.

Ксюша ничего не ответила. Она шагнула к нему, обхватила его обеими руками за шею и уткнулась лицом ему в куртку. Саня застыл с поднятыми руками, не зная, куда их деть, потом осторожно обнял её за спину.

— Дурак, — сказала Ксюша ему в куртку. — Какие очки. Главное, что тебя выпустили. Я там три часа сидела и думала, что тебя не выпустят. Я думала, тебя посадят. Ты понимаешь, что я думала?

— Понимаю, — сказал Саня.

— Ничего ты не понимаешь, — Ксюша отодвинулась, сняла очки и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Михаил Алексеевич, простите. Мы правда хотели вам сказать. Я ему сказала: если до вечера не найдём, я сама звоню. Мы бы сказали.

— Уже вечер, — заметил я.

— Вот, — сказала Ксюша и надела очки обратно. — Я и позвонила.

Я оценил логику и спорить с ней на крыльце отдела полиции не стал.

В такси, увидев Саню через заднее стекло, поднялся Кувалда. Он встал на полу, упёрся передними лапами в сиденье и тонко заскулил, совсем по-щенячьи, что для пса его размеров выглядело несолидно. Таксист обернулся на него и, судя по лицу, пожалел о своих шестистах рублях.

— Счётчик крутится, — сказал я Сане. — Платишь ты. Садитесь, поехали в клинику.

— Мих, — сказал Саня, открывая дверцу, и Кувалда ткнулся мордой ему в живот. — Семь дежурств, я понял. Я отдежурю. Честно.

В клинику мы вернулись в начале десятого. Свет в приёмной ещё горел. Хозяйка Муси сидела на той же скамье, в берете, с пустой переноской на коленях, а рядом с ней на стойке стояли две кружки и тарелка с остатками печенья. Любовь Степановна, судя по всему, никуда не уходила и женщину не бросила.

— Явились, — сказала Любовь Степановна, оглядев нас по очереди и задержавшись на Кувалде. — Шо, все живые? Ото ж хорошо. Шустрый, ты чего зелёный такой? Ты ел?

— Не ел, тёть Люб, — признался Саня.

— Та я так и думала. Там в холодильнике котлеты, мои, домашние. Разогреешь.

Кувалда обошёл приёмную по периметру, обнюхал скамью и ноги хозяйки Муси, тут же поджавшей их под себя, и лёг у двери, мордой к улице. Саня сел рядом с ним на корточки и что-то зашептал ему в ухо.

Смолина вышла из процедурной без халата, в свитере, с картой Муси в руке. По тому, как она держала карту, прижимая её к груди, я понял, что новости у неё нехорошие.

— Капельницу она перенесла нормально, — начала Смолина. — Ядро после неё поднялось, к семи было почти в норме. Я уже обрадовалась. В восемь оно снова пошло вниз, и сейчас там то же, что было днём. Может, даже холоднее. Я вам не звонила, потому что прямой угрозы нет, а вы были заняты.

— Спасибо, — кивнул я. — Значит, то, что её охлаждает, продолжает действовать. Капельница его просто перебила на время.

Я подсел на скамью к хозяйке. И обратился к ней:

— Расскажите мне, пожалуйста, чем вы её кормите. Подробно. И всё, что она получала за последний месяц, вообще всё, включая витамины и добавки.

— Да чем кормлю, — растерялась она. — Паштет кошачий, «Мурлыка», она другого не ест. Курочку варю. Рыбку не даю, мне говорили, нельзя. Витаминов никаких. Она же у меня никогда ничем не болела, доктор, двенадцать лет…

— Может быть, что-то новое в доме? Средство от блох, новый порошок для стирки, цветы?

— Ничего нового, — она подумала. — Ничего. Разве что чай.

Смолина подняла голову от карты.

— Какой чай? — спросил я.

— Укрепляющий, — сказала хозяйка. — Для Ядра. У меня давно лежал, мне его давно дали, бесплатно. Тогда по домам ходили девочки из клиники, через дорогу у вас тут была клиника, такая красивая, зелёная. Раздавали пробники, по пачке в одни руки. Я положила в шкаф и забыла. А на той неделе стала убираться, нашла. Там написано, «для укрепления Ядра питомца и гармонии с хозяином». Мусенька же старенькая уже, вот я и подумала. Стала ей в водичку добавлять, по ложечке. И сама пью, он вкусный, клубникой пахнет.

— С какого дня добавляете?

— С прошлого понедельника.

Восемь дней. Кошка перестала есть три дня назад, а хозяйка забеспокоилась только сегодня, хотя гладила её каждый вечер и видела каждый день.

Чай «Здорового Ядра» я помнил хорошо, с того месяца, когда клиника напротив чуть не утопила нас в долгах. Каркаде с клубничным ароматизатором, аналоги окситоцина и мелатонина, а поверх всего эфирный ингибитор «Молчун-4», от которого хозяин переставал чувствовать, что с его зверем что-то не так. Анализ мы тогда делали в «ХимЭкспрессе», за свои деньги, и Ксюша там представлялась сотрудницей санэпидемстанции. Хозяевам эта дрянь глушила чутьё, а у кошки, которая восемь дней пила её из миски, ингибитор пережал каналы Ядра, и Ядро остывало, сколько бы глюкозы я в него ни вливал.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Магнезия в процедурной есть?

— Сульфат магния, двадцать пять процентов, — сразу ответила Смолина. — В ампулах.

— И настойку пустырника, из аптечки, которая для людей. Любовь Степановна держит её для нервных хозяев.

— Держу, — отозвалась Любовь Степановна из-за стойки. — Шоб они мне тут в обмороки не падали.

Смолина посмотрела на меня. Связи между пустырником, магнезией и остывшим Ядром она не видела, но вопросов задавать не стала, только обронила:

— Сейчас.

— «Молчун-4» распадается при контакте с магнезией и экстрактом пустырника, — объяснил я, поднимаясь. — Быстро, за минуты. Зверя немного потошнит минут пятнадцать, и всё. Это ингибитор, он в том чае. Я этот чай разбирал по компонентам, когда клиника напротив ещё работала.

— Его тогда изъяли? — спросила Смолина уже от двери.

— Клинику закрыли, — сказал я. — А по домам он остался. Вот, нашёлся.

— Так его же бесплатно давали, доктор, — хозяйка Муси прижала к себе пустую переноску. — Из клиники. Девочки из клиники, я бы у кого попало не взяла. Там же написано было, для укрепления…

— Давали, — согласился я. — Той клиники больше нет, а чай, как видите, остался. Сейчас это неважно. Важно, что Муся его пила восемь дней, а не год.

Муся лежала в боксе на подогретом коврике, с катетером в лапе. Она открыла один жёлтый глаз, посмотрела на меня и снова его закрыла.

«…опять ты… холодно… всё равно холодно…»

Я дважды пересчитал дозу на бумажке, на её четыре с половиной килограмма. Смолина медленно ввела магнезию в катетер, по моей команде, а пустырник, разбавленный водой, я сам закапал Мусе за щёку из шприца без иглы. Муся проглотила, скривилась, и через несколько минут её коротко стошнило на пелёнку, жёлтой водой. Смолина убрала пелёнку и подложила свежую.

Я положил обе ладони ей на бока.

Ядро под ними билось так же редко и вяло, как днём. Ингибитор распался, но каналы, восемь дней работавшие вполсилы, не могли разогнаться сами по себе: им требовалось тепло, чтобы вспомнить, как его вырабатывать. Я закрыл глаза и стал толкать.

Кувалде три часа назад я толкал спокойствие, а Мусе нужно было ровное тепло без рывков. Какое-то время каналы под ладонями брали тепло и ничего не отдавали, а затем Ядро забилось чаще, и с каждым новым ударом от него расходилась собственная слабая волна.

«…теплее… теплее… не убирай… ещё…»

Я не убирал рук минут двадцать, а может, и дольше. Когда я открыл глаза, Муся лежала на боку, вытянувшись во всю длину, и мурлыкала, а у меня затекли обе руки до плеч и плыло перед глазами.

— Ядро в норме, — сказала Смолина, отнимая от Муси браслет. — Даже чуть выше, чем утром у здоровой кошки. Михаил Алексеевич, сядьте.

Я сел на табурет: стоять я уже не мог. Смолина посмотрела на мои руки, мелко дрожавшие на коленях, и ничего не сказала. Налив из бутыли стакан воды, она сунула его мне в ладонь и придержала своей рукой, пока я не сжал пальцы.

— Пейте, — отрезала она. — На вас лица нет.

Я сделал несколько глотков.

В дверях бокса возник Саня с тарелкой котлет и куском хлеба.

— Мих, поешь, — протянул он мне тарелку. — Тётя Люба велела. Сказала, если ты не съешь, она меня до утра будет шо-шокать.

Котлеты у Любови Степановны были с чесноком, и я съел две подряд, стоя у бокса, а третью доел Саня, за которым следом пришёл Кувалда.

Хозяйку Муси я отправил домой на такси, за счёт клиники, потому что на её лице было написано, что сама она до дома не дойдёт. Мусю оставили на ночь.

— Чай выбросьте, — сказал я ей на крыльце. — Весь, вместе с пачкой. И сами больше не пейте. Завтра к обеду приезжайте, отдадим вам Мусю, а заодно и вас послушаю, как вы себя чувствуете без этого чая.

— Доктор, — она взяла меня за рукав. — Я же её сама. Сама, своими руками ей в водичку…

— Вы её сами сюда и привезли, — сказал я. — Своими руками. Езжайте домой, Муся спит.

К одиннадцати в клинике стало тихо. Смолина уехала, Любовь Степановна за ней, перед уходом трижды проверив, выключен ли чайник, и вручив Сане ключи с таким подробным инструктажем, что тот под конец повторял его за ней вслух.

Саня устроил себе пост на диванчике в приёмной, откуда было видно входную дверь и коридор к стационару, а Кувалда лёг у его ног на коврик для обуви и сразу уснул.

Дойдя до стационара, я сел на пол у батареи и достал телефон.

Олеся писала дважды. В семь: «Ты где?» В девять: «Миш, я не сплю, если что». Я долго смотрел на эти два сообщения. Вечером мы собирались договорить про миллион и Сенклера, а заодно решить, когда поедем к родителям есть мамин пирог. Ни один из этих разговоров у меня в голове сейчас не помещался.

«Олесь, сегодня не договорим, — написал я. — Саню забирали в полицию, уже выпустили. Кувалда теперь по документам наш. Я в клинике, спать буду тут. Завтра всё расскажу, честно».

Ответ пришёл через минуту.

«Поешь там что-нибудь. Шторм у двери лежит, тебя ждёт. Завтра так завтра».

Я убрал телефон и посмотрел на плед.

Пуховик лежал на своём пледе у батареи, в полуметре от меня, мордой к стене. С той минуты, как я вошёл, он ни разу не повернулся, хотя оба уха развернул ко мне сразу и так и держал. Последний раз он ложился мордой к стене, когда я уезжал в Броды и не взял его с собой. С тех пор я съездил в Броды ещё не раз, и всё без него.

— Пуховик, — позвал я.

Хвост дёрнулся, кончик стукнул по пледу. Морда осталась у стены.

«…уехал… опять уехал… без меня… пахнешь лесом… и чужой собакой… не буду смотреть…»

— Твоя правда, — сказал я. — Пахну. Собака, это Кувалда, ты его знаешь, он сегодня у нас ночует. А лесом от меня пахнет уже который день, и с собой я тебя туда не взял. Виноват.

Пуховик ничего не ответил. Он подтянул к себе угол пледа и стал его громко жевать, с чавканьем, глядя в стену. Он так усердно жевал, что угол, давно оставшийся без бахромы, на глазах терял последние нитки.

Я сидел и ждал. Руки у меня ещё подрагивали после Муси, и я сунул их под мышки. Батарея у спины грела хорошо, лучше, чем можно было ожидать от нашей управляющей компании.

Пуховик еще немного полежал плед. Потом он поднялся, потянулся, выгнув спину, и, не глядя на меня, прошёл по пледу к моей ноге. Постояв, он боднул меня лбом в колено, с разгону, так что я качнулся, и стал тереться всей головой о мою коленку и о локоть, который я ему подставил.

Шерсть у него была густая и прохладная, на загривке сбитая в колтун, который я третью неделю обещал себе вычесать.

— Соскучился? — спросил я.

«…соскучился… соскучился… ты долго… ты всегда долго…»

— Соскучился, — повторил я вслух, чтобы он слышал, что я услышал. — Ну прости. Я весь в бегах. То лес, то мошка, то Сенклер, то вот сегодня полиция. Ты думаешь, мне там было веселее, чем тебе тут на пледе?

Он лёг мне на ноги, всем весом, придавив их к полу, и чихнул. Из ноздрей у него вылетело облачко мелких колючих снежинок, осевших мне на брюки и тут же растаявших, оставив мокрые точки.

«…тёплый… сиди… не уходи… я тут полежу…»

— Посижу, — сказал я и запустил пальцы ему в загривок, в тот самый колтун. — Куда я денусь.

Из-за стены, из приёмной, донёсся Санин шёпот: он объяснял Кувалде, что тот теперь служебная собака и спать на посту ему не положено. Кувалда, судя по тишине, был с этим не согласен.

Телефон в кармане зазвонил.

Номер был незнакомый, мобильный. Я посмотрел на время, было без двадцати двенадцать, и подумал про Мусю и про Павла с его рукой, которую ему завтра, может быть, придётся вскрывать. Пуховик недовольно приподнял голову.

— Слушаю, — сказал я.

— Доктор? — голос был молодой, сиплый, и я узнал его не сразу. — Это Павел. Из отлова. Вы мне визитку дали, на крыльце.

— Павел, — я выпрямился, и Пуховик на моих ногах заворчал. — Что, рука? Дёргает?

— Не, рука нормально. Рука даже лучше.

Он замолчал, и в трубке я услышал далёкий приглушённый лай.

— Я у Григорьича. На пункте. У меня ночная смена сегодня, я на подмене. Доктор, можете приехать?

— Сейчас? — я посмотрел на Пуховика, разлёгшегося у меня на ногах. — До завтра не терпит?

— Терпит, — сказал Павел. — Терпит, наверное. Но я не уверен, что смогу его заболтать до утра. Он отвечает.

— Что? — не понял я. — Кто?

Павел помолчал. Я слышал, как он дышит в трубку.

— Да у меня тут летучая мышь, — сказал он. — Мне отвечает. По-человечески.