Глава 16

— В какой полиции? — спросил я и, придерживая телефон плечом, стянул с правой руки только что надетую перчатку. — Ксюша, по порядку. Ты цела?

— Цела, — сказала она тем же ровным голосом, от которого у меня и похолодели пальцы. — Очки разбились. Левое стекло треснуло. Это ничего, я вижу. Михаил Алексеевич, Саню забрали. Он ловца ударил. По лицу. Тот меня толкнул, а Саня его ударил, и они вызвали наряд, и Саню посадили в машину, а меня с ними, как свидетеля. Я в отделе, тут на Заводской, у меня телефон сел, я с ихнего звоню, мне дежурный разрешил.

Голос у неё держался ровно до слова «ихнего», а на нём дрогнул.

— Где Кувалда?

— Увезли. В пункт передержки. Его в «газель» на шесте затащили, он не шёл, он лёг, его волоком… — она замолчала, и я слышал, как рядом кто-то бубнит в другую трубку. — Михаил Алексеевич, он с утра пропал. Он от Сани из квартиры ушёл, Саня дверь не закрыл. Мы вам не сказали. Мы его до трёх искали и нашли на рынке, у мясного ряда. Он к нам не шёл, а я к нему спиной на бетон села, и он вышел. А там продавщица уже отлов вызвала. У него ни чипа, ни паспорта, а Саня сказал, что он хозяин, а доказать нечем.

Хозяйка Муси стояла у стола, вцепившись обеими руками в ремешок сумки, и смотрела на меня поверх переноски. Кошка в переноске смотрела туда же.

Про утренний побег мне, значит, не сказали. Вслух я об этом ничего говорить не стал: разбираться, кто и когда собирался мне звонить, можно было и потом.

— Сиди там, — велел я. — Никуда не уходи, ничего не подписывай, пока я не приеду. Скажи дежурному, что едет руководитель клиники. Час, может, меньше.

— Хорошо, — выдохнула она. — Михаил Алексеевич, простите.

— Потом, — сказал я. — Телефон отдай дежурному и сиди.

Сунув телефон в карман, я натянул перчатку обратно.

— Простите, — я повернулся к хозяйке. — У моих сотрудников неприятности, мне придётся уехать. Но Мусю я посмотрю. Открывайте переноску.

Она открыла. Муся вышла на стол сама, медленно и тяжело переставляя лапы. Трёхцветная, крупная, с седой мордой и тяжёлым брюхом старой домашней кошки, двенадцать лет прожившей между миской и подоконником. Я положил ей ладонь на спину и повёл к груди.

Шерсть была тёплая: кошка всю дорогу пролежала у хозяйки на коленях. Холод шёл глубже. Под рёбрами, где у здоровой кошки Ядро часто и мелко толкается, у Муси оно билось редко и вяло, и на каждом ударе я чувствовал под ладонью его прохладу.

«…холодно… внутри… руки тёплые… держи так…»

— Сколько она уже не ест? — спросил я, не отнимая руки.

— Третий день, доктор. Воду пьёт, а есть не ест. Я ей и паштет, и курочку варила, она понюхает и уходит. И ложится, где батарея, и всё равно холодная. Я её глажу, а она как из холодильника.

Каналы Ядра от груди к лапам шли целые, без разрывов и узлов, оболочка под пальцами не подавалась. Ядро просто работало вполсилы, как работает мотор на последних каплях бензина, и тепла от него хватало ровно на то, чтобы кошка дышала. Травмы или опухоли я не нащупал, а значит, искать надо было снаружи: что в эту кошку попало или чего ей перестало хватать. На такой разговор у меня сейчас не было времени.

Сняв перчатки, я сходил в процедурную за системой и поставил Муське катетер в переднюю лапу, пока она смотрела на меня с усталым кошачьим презрением. Тёплый раствор с глюкозой и средством для поддержки каналов пошёл капля за каплей.

— Екатерина Андреевна! — позвал я в коридор.

Смолина вышла из ординаторской с ручкой в зубах и картой под мышкой.

— Мне надо уехать, — сказал я. — Саню задержали, Кувалду отлов увёз. Вот Муся, Ядро остывшее, повреждений нет. Теплая капельница на час. Пожалуйста проверяйте Ядро каждые пятнадцать минут. Если пойдёт вниз, звоните мне сразу, не ждите.

Смолина вынула ручку изо рта.

— Отлов, — повторила она. — Пункт передержки на Складской, от вас это сорок минут на такси. Вы туда?

— В отдел, а оттуда за Кувалдой.

Она кивнула, взяла у меня из рук карту Муси и ничего больше не спросила. За эти моменты ценил её больше, чем за все остальные её достоинства вместе взятые.

— Доктор, а что с ней? — спросила хозяйка Муси, шагнув к столу и не выпуская ремешка. — Остывшее, вы говорите. Это как? Она же никогда так не…

Она не договорила.

— У нее Ядро работает вполсилы, а само оно целое, без повреждений, — сказал я, глядя, как капля за каплей уходит раствор. — Отчего так, будем разбираться, когда вернусь, и разговор у нас будет долгий. Пока греем и смотрим. Для кошки это сейчас лучшее, что можно сделать.

Она кивнула.

— Вы посидите здесь, с ней, — сказал я хозяйке. — Любовь Степановна вам чаю нальёт. Или езжайте домой, мы позвоним.

— Я посижу, — поспешно сказала она. — Я никуда не поеду. Я тут посижу, с Мусенькой.

В шкафу в процедурной на средней полке лежала коробка с чипами, рядом в пакете инъектор, а в нижнем ящике, под журналом учёта, папка с бланками ветпаспортов. Я взял один бланк, два чипа на случай брака и инъектор я сунул в сумку, к ним бросил пачку перчаток, моток бинта и шприцы. Браслет был на руке.

У окна, на жерди под покрывалом, заворочался Феликс.

— Опять мобилизация, — проскрипел он из-под ткани, не высовываясь. — Опять без объяснения трудящимся.

— Спи, — сказал я на ходу. — Вернусь, объясню.

— Запомню, — донеслось из-под покрывала уже мне в спину. — Товарищ главврач опять обещает. Коллектив ждёт.

Любовь Степановна за стойкой уже набирала такси, хотя я её ни о чём не просил.

— На Заводскую? — спросила она, прикрыв трубку ладонью.

— На Заводскую.

— Пять минут, — она кивнула в трубку и посмотрела на мою сумку. — Шо, опять Шустрый?

— Опять. Он в отделе на Заводской, Ксюша с ним, а Кувалду отлов увёз на Складскую. Если позвоню вам со второго адреса, не удивляйтесь.

— Та я так и знала, — сказала Любовь Степановна и вздохнула так, что на стойке шевельнулись бумажки. — Идите уже. Женщину я чаем напою. Шустрого там одного не оставляйте, он наговорит на три статьи.

Выйдя на крыльцо с сумкой через плечо, я стал ждать машину.

Такси до Заводской обошлось в четыреста двадцать рублей, и всю дорогу я считал, во что обойдётся остальное. Штраф за мелкое хулиганство, это если повезёт и ловец не напишет заявление о побоях. Передержка у отлова платная, за каждые сутки, и забирать оттуда собаку без документов никто мне не даст, сколько бы я ни заплатил. Чип с паспортом и регистрацией по нашему же прайсу стоили около трёх тысяч, а оформлять Кувалду Саня, по его собственным словам, «не успел».

Отдел помещался в двухэтажном кирпичном здании с решётками на окнах первого этажа. В дежурной части за стеклом сидел капитан лет сорока с усталым лицом и кружкой с надписью «Лучшему папе». Справа от стекла тянулся коридор с лавкой вдоль стены. На лавке сидела Ксюша.

Без очков она выглядела младше и беспомощнее, чем обычно. Очки она держала в руках на коленях, и левое стекло у них наискось перечёркивала белая трещина. Увидев меня, Ксюша вскочила, уронила очки, поймала их у самого пола и надела.

— Михаил Алексеевич!

— Сиди, — я положил ей руку на плечо и усадил обратно. — Где Саня?

Она молча показала подбородком в конец коридора. Там, за решётчатой перегородкой, на такой же лавке, только покороче, сидел Саня. Куртка у него была расстёгнута, костяшки на правой руке ссажены. Он меня увидел, открыл рот, закрыл его и стал смотреть в пол.

Напротив Ксюши, через коридор, за маленьким столом сидел молодой парень в серой куртке службы отлова. Он был высокий, с обветренным лицом, и по этому лицу наискось, от скулы к уху, расползалась свежая припухлость в середине с синевой. Саня бил правой, от души. Перед парнем лежал чистый лист с шапкой «Заявление» и шариковая ручка. Ручку он не брал. Левая кисть у него была неаккуратно перемотана бинтом, в три оборота, и бинт на тыльной стороне подмок и порозовел.

Бинт он, судя по всему, накрутил сам, и задолго до Саниного кулака. Я отметил это про себя и пошёл к стеклу.

— Добрый вечер, — сказал я дежурному. — Покровский, ветеринарная клиника. Девушка — моя сотрудница, задержанный Шестаков, тоже наш. Я по поводу собаки.

— По поводу собаки, — капитан поставил кружку на стол и подтянул к себе журнал. — По поводу собаки это не к нам. Собаку забрала служба отлова в установленном порядке, вопрос о собаке решается в пункте передержки. К нам вопрос о гражданине Шестакове, который нанёс сотруднику службы удар в лицо при исполнении.

— Он не нанёс, он заступился! — встрепенулась Ксюша со своей лавки.

— Девушка, вас опросили, — не поворачивая головы, сказал капитан. — Сидите.

Из-за перегородки донёсся Санин голос.

— Командир, я ж объяснял! Это служебная собака! Клиники собака! Он у нас на балансе, у него курс реабилитации, он, можно сказать, сотрудник! Его нельзя в передержку, у него режим!

— Шестаков, вы мне третий раз рассказываете, что собака служебная, — капитан даже не обернулся. — В третий раз спрашиваю: документы на служебную собаку где?

— В процессе, — сказал Саня после паузы.

— В процессе, — повторил капитан и что-то записал.

Я наклонился к окошку.

— Что будет с собакой в пункте?

Капитан посмотрел на меня поверх журнала, решая, стоит ли со мной разговаривать, и, видимо, решил, что проще ответить, чем потом отвечать на тот же вопрос в пятый раз.

— Мне ребята из отлова звонили, пока вы ехали, — сказал он, кивнув на парня за столом. — Собака кинулась на сотрудника, когда из машины выгружали. Не укусила, но кинулась. Ветеринар у них посмотрит сегодня вечером. Агрессивную собаку без хозяина они у себя десять дней не удержат, у них там правила. Скорее всего, утром усыпят.

Ксюша за моей спиной коротко всхлипнула, одним вдохом, и зажала рот ладонью.

Парень за столом поднял глаза от пустого листа. Посмотрел на Ксюшу, потом на меня. Злости во взгляде я не нашёл. Он явно тосковал: его привезли с работы туда, где ему было совершенно нечего делать.

— Во сколько закрывается пункт? — спросил я.

— Работают до восьми, — сказал капитан. — Ветеринар там бывает до девяти. Складская, двенадцать.

Смолина полчаса назад назвала мне тот же адрес. Я посмотрел на часы, было без двадцати шесть.

— Ксюша, — я повернулся к ней. — Сиди здесь. Ничего не подписывай. Я в пункт и назад.

— Я с вами!

— Ты со мной не поедешь, — сказал я. — Если ты поедешь со мной, Саня останется тут один, а он без присмотра расскажет командиру, что Кувалда у нас начальник охраны.

За перегородкой хмыкнули.

— Он и есть начальник охраны, — пробурчал Саня. — Мих, ты только это…

— Потом, Шестаков, — сказал я, не повышая голоса.

Саня замолчал. Фамилию я вслух произносил редко и только по делу, и он это знал лучше всех.

У дверей я обернулся. Ксюша сидела на лавке, сжав ладони коленями, и смотрела в конец коридора, на перегородку. Оттуда на неё смотрел Саня. Молодой ловец так и сидел над пустым листом.

Выйдя из отдела, я вызвал такси до Складской.

Пункт передержки стоял в самом конце Складской, за гаражным кооперативом, и выглядел как бывшая автобаза, обнесённая вторым забором. Над воротами висела табличка с гербом города и часами работы, у ворот стояла та самая белая «газель» с решёткой на окне кузова. Лаяли из-за забора сразу десятка два собак, и в этом лае я различал всё подряд, от визгливой мелочи до басовитых, хриплых голосов крупных псов.

Кувалду я услышал ещё от ворот. Его голос тонул в общем лае, зато через эмпатию от него шли ровные тупые толчки, и били они прямо в виски.

«…железо… опять железо… сейчас придут… не дамся… первым… первым…»

Так он думал в первую неделю после ямы, когда Саня впервые притащил его ко мне. Потом у него это прошло. Сегодня вернулось за полдня.

У ворот в будке сидел грузный мужчина в серой куртке, тот самый старший с рынка, я понял это по папке, лежавшей у него на коленях. Он посмотрел, как я подхожу, и встал.

— Приём посетителей уже закрыт, — сказал он без раздражения. — Завтра с девяти.

— Я по собаке, которую вы сегодня забрали с рынка, — сказал я. — Покровский, ветеринарная клиника. Собака, наш бывший пациент.

Старший помолчал, перекладывая папку из руки в руку.

— Это который на Пашку кинулся, — сказал он. — Понятно. Ну, пойдёмте к Григорьичу, он как раз там.

Мы прошли через двор между рядами вольеров. Вольеры были из сварной арматуры, с бетонным полом и деревянными настилами, в каждом по одной-две собаки. Я чувствовал запах хлорки и каши, сваренной где-то в большом котле. В крайнем вольере, отдельно от остальных, через пустой проход, был Кувалда.

Он бросался на прутья. Отойдя к задней стенке, он разгонялся в три шага и бил грудью в решётку, так что арматура гудела, а потом разворачивался для нового разбега. Морда у него была ободрана о прутья, на брови запеклась кровь. У вольера, в двух метрах от решётки, стоял мужчина лет пятидесяти в синем хирургическом костюме под расстёгнутым ватником. В руке он держал шприц и набирал в него из флакона что-то густое и розовое.

— Григорьич, — сказал старший. — Тут к собаке.

Ветеринар обернулся, не опуская шприца. По его лицу было видно, что он заранее знает, о чём пойдёт разговор.

— Здравствуйте, — сказал он. — Если вы хозяин, документы. Если вы не хозяин, то до свидания.

— Я из ветеринарной клиники, — я протянул ему руку, и он, переложив шприц, её пожал. — Это наш пациент. Боевой пёс, с подпольной арены, у него старая трещина в оболочке Ядра. Мы его вели полтора месяца, недавно выписали на наблюдение. Документы не оформлены, это наша вина. Что вы ему набираете?

— Седацию, — сказал Григорьич. — Пока. Чтобы он себе башку о решётку не разбил до утра. Утром по регламенту комиссия, а с агрессивной собакой без хозяина комиссия долго не думает. Он на Павла кинулся, когда из машины выгружали. Павлу ваш хозяин сегодня лицо и поправил.

— Можно мне к нему зайти?

Ветеринар перевёл взгляд на Кувалду, как раз снова врезавшегося в решётку.

— Вам? Туда? — переспросил он ровно. — Без шеста?

— Без шеста. Он меня знает.

— Он сейчас никого не знает, — сказал Григорьич. — Он на арене. Вы сами видите.

Я видел. Кувалда, судя по всему, перестал различать людей ещё в «газели», когда его волокли на шесте, и всё, что пахло железом, хлоркой и чужими людьми, было для него сейчас одной большой ямой, из которой его не выпустят. Седация уложила бы его до утра, а утром его ждала комиссия, и разговаривать с ней было бы уже некому.

— Я подпишу всё, что нужно, — сказал я. — Под свою ответственность. Если он меня тронет, отвечаю я. Вы меня только не выручайте, если он меня тронет. Шест, крик, кто-нибудь сунется в вольер — он решит, что начинается бой, и тогда его уже никто не остановит.

Григорьич долго смотрел на меня, потом пожал плечами и отдал шприц старшему.

— Михалыч, принеси журнал, — сказал он старшему. — И акт приёма-передачи, чистый.

Потом мне добавил:

— Расписку пишите сейчас, пока не зашли. Если он вас порвёт, мне потом объяснять, как я пустил постороннего в вольер к агрессивной собаке.

Я написал расписку на капоте его внедорожника, стоявшей у вольеров: «Я, ветеринарный врач Покровский Михаил Алексеевич, захожу в вольер по собственной воле, о риске предупреждён, претензий к службе не имею». Я расписался и поставил дату. Григорьич прочитал, кивнул и сунул расписку в карман ватника.

Сняв куртку, я положил сумку на землю у вольера, а браслет отстегнул и отдал старшему. Блестящая штука на руке Кувалде сейчас была ни к чему.

Григорьич откинул щеколду на калитке. Кувалда как раз отскочил к задней стене и разворачивался для разбега.

Я вошёл, закрыл за собой калитку и сел на бетон спиной к нему, лицом к проходу, вытянув ноги и положив руки на колени ладонями вверх. Так днём на рынке, по её словам, садилась перед ним Ксюша. Я слышал спиной, как он стоит у задней стенки и не бежит.

«…зашёл… зашёл в железо… сел… почему сел… сейчас ударит… не бьёт…»

Я медленно, не оборачиваясь дышал, через нос, и понемногу, без нажима, толкал через эмпатию то единственное, что умел: ровное скучное спокойствие. На арене Кувалде скучно не бывало, и скука была сейчас лучшим, что я мог ему дать.

Лай вокруг не стихал. Старший у калитки переминался с ноги на ногу, и я слышал, как хрустит гравий у него под ботинками. Григорьич стоял неподвижно.

«…пахнет… пахнет тем местом… где лапы трогали… где не били… этот…»

У меня за спиной два раза клацнули по бетону когти, потом всё стихло, потом они клацнули снова, уже ближе. Тяжёлое горячее дыхание прошлось по моему затылку и по воротнику так и не снятого халата. Кувалда обнюхивал меня долго, основательно, начиная с волос и заканчивая рукавами, а потом, громко выдохнув, лёг рядом, привалившись боком к моему бедру всем своим немалым весом.

— Ну здравствуй, — сказал я, не поворачивая головы. — Натворили вы сегодня с хозяином делов.

Он положил мне на колено тяжёлую морду с ободранной бровью и закрыл глаза.

За решёткой старший выдохнул так шумно, будто это он сейчас сидел на бетоне.

— Сумку подайте, пожалуйста, — сказал я, по-прежнему не делая резких движений. — Через калитку, медленно.

Григорьич подошёл к самой решётке и смотрел через прутья, не отрываясь, пока я минут десять осматривал Кувалду. Кроме брови, ссадины остались на морде и груди, а на левой передней он сломал коготь. Суставы были в порядке. Ядро билось часто, но ровно, а знакомая мне на ощупь трещина в оболочке была на месте, такая же узкая и старая, без свежих краёв. Ещё два-три таких разгона на решётку, и я бы за эту трещину не поручился.

— Трещину вы руками слышите? — спросил Григорьич через решётку.

— Руками, — сказал я. — Старая. Ещё с арены. Если хотите, покажу картинку на нашем эфирографе.

Он ничего не ответил, только хмыкнул и посмотрел на меня внимательнее.

Кувалда даже не открыл глаза, когда я поставил ему чип под кожу на холке. Старший передал через решётку мой браслет, я поднёс его к холке, и над запястьем загорелась короткая строчка с номером: чип читался. Я заполнил бланк паспорта прямо на колене, на обложке журнала, просунутого мне через прутья. В графе «Владелец» я вписал нашу клинику, а ответственным лицом записал себя.

Григорьич сам написал акт приёма-передачи, на капоте своей «Нивы», и принёс мне на подпись уже готовый. Я прочитал его, сидя на бетоне с Кувалдой на ноге. В акте значилось, что собака с отметкой о проявленной агрессии передаётся владельцу, ветеринарной клинике, а ответственность за последствия несёт лечащий ветеринарный врач, то есть я. Ниже была приписка от руки: «под личную ответственность, с указанием номера лицензии».

— Номер лицензии впишите, — сказал Григорьич. — Если он кого-нибудь порвёт, придут к вам. По номеру.

Вписывая номер, я ни разу не заглянул в бумаги: под этим номером у меня было право лечить, и на этом праве держалась вся клиника, теперь вместе с Кувалдой.

— Квитанцию за отлов и содержание оплатите в будке, — Григорьич забрал акт и сложил его вчетверо. — Картой не принимаем.

У меня было три тысячи наличными, и две тысячи четыреста из них я оставил старшему в будке. У меня остались шестьсот рублей и тяжёлый пёс с ободранной бровью на верёвочном поводке, который старший молча вынес из будки и отдал мне без квитанции.

У ворот Григорьич меня догнал.

— Он у вас на арене сколько был? — спросил он.

— Не знаю. Долго.

— Я двадцать лет тут, — сказал Григорьич, глядя на Кувалду. — Видел, как такие собаки на людей кидаются. Как они ложатся рядом с людьми, не видел ни разу, — он помолчал. — Вы осторожнее с ним всё-таки, доктор. Бумагу вы подписали серьёзную.

— Я знаю. Две четыреста за отлов, бланк по нашему прайсу и лицензия сверху. Оформи его хозяин вовремя, вышло бы на две четыреста дешевле и без расписки. Но за это у меня отвечает другой человек, и с ним я ещё поговорю.

Кувалда шёл рядом, касаясь плечом моего колена на каждом шаге, и не оглядывался на забор.

Таксист, увидев Кувалду, высунулся из окна по пояс.

— Не-не-не, — сказал он. — Я заказ брал на человека. Про собаку там ничего не было.

— Он тихий. Ляжет на пол и будет лежать.

— Он морду в крови себе где-то извозил, а мне потом сиденья отмывать. Не повезу.