Глава 15

Олеся открыла дверь раньше, чем я успел достать ключи, видимо, увидела меня из окна. Она стояла в прихожей в домашнем, с полотенцем на плече, и сщурившись смотрела на меня снизу вверх.

— Миш, — сказала она. — Ты ел?

— Утром. Кашу.

— Кашу, — повторила Олеся точно с той же интонацией, что и Любовь Степановна полчаса назад, и я понял, что против меня сложился заговор, о котором участницы даже не договаривались. — Разувайся. Руки мыть, и за стол. Я тебя с двух жду.

Из кухни тянуло так, что я разувался вслепую, не глядя на шнурки. Пахло сушёными белыми, которые долго томились в бульоне, и этот густой тёмный дух я узнал бы из любой прихожей. Поверх него я различил жареный лук и свежий укроп. Я постоял в прихожей с одним ботинком в руке и вдохнул ещё раз, на всякий случай.

— Белые грибы? — спросил я.

— Белые. Сушёные, я их с утра замочила, — Олеся уже гремела на кухне половником. — На всякий случай. Ты же написал «не приеду» и пропал, я подумала, приедешь голодный и злой. Голодный приехал. Злой?

— Пока нет.

— Ну и хорошо. Садись.

Шторм лежал на диване, на моём месте, свернувшись пятнистым калачом, и, когда я вошёл, приоткрыл один глаз. По кончикам ушей у него пробежала короткая голубая искра и погасла. Я сел на край дивана. Шторм вздохнул, развернулся и, освободив мне ровно столько места, сколько требовалось, чтобы сесть, лёг обратно, привалившись к моему бедру тёплым боком.

«…пришёл… пахнет лесом… пахнет чужим домом…»

— Был в чужом доме, — согласился я, почёсывая его за ухом. Пальцы слегка кольнуло током, совсем не больно. — Ничего, отмоюсь.

Олеся поставила передо мной тарелку.

Суп был тёмный, янтарно-коричневый, с тонкими ломтиками белых грибов, которые разбухли после замачивания и стали мягкими, но держали форму. Между ними плавали кубики картошки и золотистый лук, а сверху, в самой середине, Олеся положила ложку густой деревенской сметаны. Сметана медленно оседала, расходясь по краям белыми разводами. Рядом на тарелке лежали два куска чёрного хлеба.

Я размешал сметану, и суп из тёмного стал светлее, цвета кофе с молоком. Зачерпнул, подул и попробовал.

Было горячо. Я обжёг язык и не обратил на это внимания. Бульон был наваристый, грибной до самого дна, а сметана добавляла ему лёгкую кислинку, от которой хотелось есть дальше. Грибы на зубах были упругие, чуть сладковатые, каждый ломтик отдавал лесом. В Бродах я за полтора дня не видел ни одного гриба, только мох и мошку, и лес из Олесиного супа нравился мне гораздо больше.

— Ну? — спросила Олеся, садясь напротив и подперев щёку кулаком.

— Подожди, — сказал я с набитым ртом. — Я ещё не понял.

— Чего ты не понял?

— Как ты это делаешь. Я в Бродах полтора дня думал про еду, и думал не про это. Я думал про бутерброд. А тут вот.

Олеся улыбнулась, не разжимая губ, и ничего не сказала. Я доел до дна и вытер тарелку хлебом, что при Олесе делать было можно, а при ком-то другом я бы постеснялся.

На второе было пюре. Олеся сделала его по-настоящему, на молоке со сливочным маслом, и взбила так, что оно ложилось на тарелку горкой с чётким следом от ложки. Посреди горки была ямка, а в ямке таял кусок масла, растекаясь жёлтой лужицей. Рядом лежали две крупные домашние котлеты с поджаристой корочкой. Разломив первую вилкой, я увидел внутри сочный светлый фарш с луком и размоченным белым хлебом. Из разлома пошёл пар. Сбоку, в отдельной мисочке, стоял капустный салат с морковкой. Олеся тонко шинковала капусту, перетирала её с солью до сока, а потом заправляла подсолнечным маслом. Салат выходил хрустящий, кисловатый.

«…котлета… котлета… мне… дай…»

Шторм поднял голову и уставился на мою вилку. Искры на ушах у него часто-часто запрыгали.

— Нет, — сказал я ему. — Тебе нельзя, там лук.

«…лук… что такое лук… дай котлету…»

— Он с утра так, — заметила Олеся. — Я лепила, он сидел у плиты и искрил. Я ему дала кусочек фарша без лука, ему мало.

— Ему всегда будет мало.

Шторм положил подбородок мне на колено и снова посмотрел на меня снизу. Я отвернулся и съел котлету. Потом съел вторую, заедая пюре и капустой. После полутора суток на нервах это была самая правильная еда за неделю, и я ел её молча, не отвлекаясь даже на Шторма.

Я отложил вилку и откинулся на спинку дивана. Шторм немедленно перелез ко мне на колени и устроился там, видимо, решив, что раз котлету не дают, то хотя бы займет место.

— Рассказывай, — сказала Олеся.

Я рассказал по порядку. Олеся слушала, не перебивая, только пальцы на чашке у неё сжались, когда я дошёл до места, где лез по бедру зверя с бутылью в руке. Я этот кусок рассказал короче, чем было.

— А потом Сенклер назвал условие, — сказал я. — Он вчера простил мне долг. С условием.

— Какой долг? — Олеся поставила чашку. — Миш, ты мне ни про какой долг не говорил.

— Не говорил, — признал я. — Деньги на клинику, миллион, я брал у Сенклера. Отдаю по сто двадцать тысяч в месяц. Вчера за ужином он сказал, что прощает, за Коповника. А сегодня утром вспомнил, что там есть условие.

Олеся смотрела на меня через стол и молчала. По её лицу я видел, что про миллион мы ещё поговорим отдельно.

— И какое условие?

— Помирить его с отцом. С моим отцом.

Олеся подняла брови.

— С твоим папой?

— С ним. Они, оказывается, жили на одной площадке, когда я был маленьким. Сенклер, мой крёстный. Потом они поссорились, и крепко, а из-за чего, он не говорит. Скажет при отце.

— Крёстный, — Олеся помолчала. — Ты знал?

— Знал. Но до того, как взял у него деньги, не видел его с детства.

— И что ты будешь делать?

— Я уже сделал, — признал я. — Из машины позвонил отцу. Сказал, что нужно поговорить, важный разговор, не по телефону. Он решил, что мне нужны деньги.

— Миш, — Олеся прижала ладонь ко рту. — Ты серьёзно?

— Сто тысяч он найдёт сразу. Двести надо подумать. Больше двухсот, это с матерью обсуждать. Он спросил, под какой процент я брал, и посоветовал закрыть досрочно. Мать рядом плакала. А Денисов сзади всё это слушал и делал вид, что спит.

Олеся не выдержала. Она засмеялась в ладонь, потом не удержалась и захохотала в голос, откинувшись на стуле, и смеялась так долго, что Шторм поднял голову у меня на коленях и посмотрел на неё с подозрением.

— Прости, — выговорила она, вытирая глаза. — Прости, Миш. Это не смешно. Это очень смешно. Он же теперь неделю спать не будет, будет считать.

— Будет.

— А когда ты ему скажешь, что деньги ни при чём и мириться надо с Сенклером? — она перестала смеяться и посмотрела на меня внимательно. — Ты же понимаешь, что тебе придётся сказать ему и то, и другое. За одним столом.

— Понимаю.

— И когда?

Я посмотрел на Шторма, который ждал от меня котлету и ответа на вопрос Олеси тоже не знал.

— Не знаю. Честно. Он сказал: приезжай, когда сможешь. Мать испечёт пирог. И велел брать тебя.

— Меня? — Олеся снова улыбнулась. — Ну, это правильно. Кто-то же должен будет держать твоего отца, когда ты дойдёшь до Сенклера.

Она встала, забрала мою тарелку и, проходя мимо, коротко провела ладонью мне по волосам.

— Иди уже. Тебя Смолина ждёт, я по лицу вижу. Вечером договорим.

Я переложил Шторма на диван, на моё место. Он не возражал: место ещё было тёплое. До клиники было десять минут пешком. Я шёл медленно, сытый, и впервые за полтора дня ни о чём не думал.

* * *

— Отмените, — сказал Саня. — Позвоните им и скажите, что хозяин нашёлся.

— Не буду я никому звонить, — Валя снова взялась за нож. — Хозяин нашёлся, а собака лежит под моим прилавком. Это какой же ты хозяин?

— Нормальный я хозяин!

— Нормальный хозяин собаку на поводке водит.

— Он сам ушёл! Я дверь не закрыл, и он ушёл!

— Вот, — сказала Валя с удовлетворением, будто именно это и хотела от него услышать. — Дверь он не закрыл. А мне потом отвечать, если он кого на рынке тяпнет.

— Он никого не тяпнет! Он смирный!

— Это у тебя он смирный, а у меня тут дети ходят.

Саня открыл рот для следующего «он смирный» и закрыл его. Валя стояла за этим прилавком, судя по фартуку, лет двадцать, и переспорить её на её же ряду не удавалось, наверное, никому.

Ксюша в их спор не вмешивалась. Она отошла на пару шагов от прилавка, села прямо на бетон, боком к Кувалде, подтянув колени, лицом в противоположную сторону, к рядам с картошкой. Сидела она так минут пять, не шевелясь, ни разу не взглянув под прилавок. Только один раз, не поворачивая головы, достала из кармана обрезок, который успела выпросить у Вали, и положила его на бетон рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки.

Саня покосился на неё и хотел спросить, что она делает, но не спросил.

Под прилавком скрипнул ящик. Кувалда поднял голову и посмотрел на обрезок, потом на Ксюшину спину. Ксюша смотрела на картошку. Пёс полежал ещё немного, потом встал, пригибая голову под прилавком, и медленно, лапа за лапой вылез наружу. Он подошёл к обрезку, понюхал его, не взял и лёг рядом с Ксюшей, привалившись плечом к её боку.

Ксюша, всё так же не глядя на него, положила руку ему на загривок.

— Вот так, — тихо сказала она в сторону картошки. — Вот так, мой хороший. Никто на тебя орать не будет. Никто.

Саня выдохнул. Он сделал шаг к ним, и в этот момент от ворот рынка, разворачиваясь в узком проезде между рядами, к мясному подъехала белая «газель» с решёткой на окне кузова и надписью на борту.

Из кабины вылезли двое в серых куртках. Первый был постарше, грузный, с папкой под мышкой. Второй, моложе и выше, держал шест с петлёй на конце, привычно, наперевес.

— Вызывали? — спросил старший, ни на кого конкретно не глядя. — Безнадзорная собака, крупная, на рынке.

— Я вызывала, — Валя показала ножом на Кувалду. — Вон она.

Старший оглядел собаку и обоих ребят возле неё и тяжело вздохнул, переложив папку из-под одной руки под другую.

— Значит, так, — он раскрыл папку. — Собаку забираем, оформляем, передержка десять дней. Если хозяин объявится, пусть приезжает с документами.

Молодой шагнул к Кувалде, поднимая петлю.

Саня оказался между ними раньше, чем успел подумать. Он встал прямо перед молодым, спиной к собаке, и развёл руки.

— Стоп, — сказал он. — Стоп, мужики. Это мой пёс. Хозяин здесь. Вот он я.

Кувалда за его спиной поднялся и прижался боком к его ногам, так сильно, что Саня качнулся.

Старший поднял глаза от папки.

— Ваш? Документы на собаку предъявите. Ветпаспорт, чип, регистрация.

— Дома, — сказал Саня.

— Ветпаспорт дома?

— Дома.

— Чип? — молодой опустил петлю и достал из кармана куртки маленький сканер, с ладонь. — Давайте проверим чип, если ваш. Всё равно проверять.

Саня посмотрел на сканер, потом на Кувалду. Чипа у Кувалды не было. Ветпаспорта у Сани тоже не было, ни дома, ни где-либо ещё, потому что Кувалда пришёл к нему из ямы за промзоной без единой бумаги.

— Нету чипа, — сказал он. — Мы оформляем. Не успели ещё.

— Не успели, — повторил старший без всякого выражения. — Значит, документов нет.

Ксюша поднялась с бетона, придерживая Кувалду за загривок.

— Он лечится! — выпалила она. — Он пациент! У нас клиника, ветеринарная, у него курс, полтора месяца, он почти здоровый, вы не имеете права, он никого не трогал, он вообще смирный, вы посмотрите на него!

— Девушка, — старший закрыл папку. — Документов нет, хозяина по документам тоже нет. Если нет документов, забираем, и всё. Нечего тут выдумывать. Придёт хозяин с бумагами, отдадим.

— Не отдадите! Вы его усыпите через десять дней!

— Девушка, отойдите от собаки.

Молодой снова поднял петлю и шагнул вперёд, обходя Саню сбоку, к Кувалде. Ксюша встала у него на пути, раскинув руки над собакой, маленькая, в съехавших очках, и закричала так, что с соседнего ряда обернулись все, кто там был:

— Ты не тронешь Кувалду! Слышишь⁈ Не тронешь!

Молодой поморщился и, не опуская шеста, свободной рукой отодвинул её в сторону, коротко и сильно толкнув ладонью в плечо. Ксюша отлетела на шаг, споткнулась о ведро и едва удержалась на ногах. Очки слетели у неё с носа и звякнули о бетон.

Саня смотрел на Ксюшины очки на бетоне. Молодой снова взялся за шест, и Саня ударил его по лицу.

* * *

В клинику я вернулся без двадцати пять, сытый и в таком хорошем настроении, какого у меня не было, кажется, с самой аттестации. Коповник лежал на зелёном мху, а Дронов уехал с пробиркой и без графы для зверя. Отец сидел у себя на кухне и считал, сколько найдёт сразу, но эта проблема была домашняя, с пирогом.

Феликс всё так же сидел на полке под покрывалом. Когда я проходил мимо, он шевельнулся и глухо, неразборчиво заворчал, но оборвал себя на полуслове. Я решил, что это у него так проявляется мигрень, и пошёл дальше.

В приёмной, на краю скамьи, сидела пожилая женщина в вязаном берете и держала на коленях переноску, прижимая её к себе обеими руками. Из переноски на меня смотрели два жёлтых глаза. Любовь Степановна за стойкой показала мне глазами на женщину и одними губами сказала: «Новенькая».

Смолина вышла из кабинета, на ходу стягивая перчатки.

— Михаил Алексеевич. Кошка, двенадцать лет, третий день не ест, хозяйка говорит, на ощупь стала холодная, — она понизила голос. — Может, вы примете? У меня ещё карты за весь день не дописаны, а это, по-моему, по вашей части. Ядро.

Я посмотрел на переноску. Жёлтые глаза внутри медленно моргнули, по-кошачьи, и снова уставились на меня.

«…холодно… внутри холодно… не трогай… ну трогай, только тихо…»

Кошка была старая, это я слышал по голосу, и ей было плохо, но торговаться со мной она ещё могла. Значит, сил у неё пока хватало.

— Приму, — сказал я и почувствовал, что улыбаюсь. — С удовольствием приму.

Смолина посмотрела на меня с лёгким удивлением и ушла дописывать карты.

— Проходите, пожалуйста, — я открыл перед хозяйкой дверь кабинета. — Как её зовут?

— Муся, — сказала женщина, поднимаясь со скамьи. — Мусенька. Доктор, она у меня двенадцать лет, она никогда так не…

— Сейчас посмотрим. Ставьте переноску на стол, вот сюда. Дверцу пока не открывайте, пусть оглядится.

Я подошёл к раковине и открыл воду. Вода шла горячая. От мыла я почуял ромашку: Ксюша опять купила то, что понравилось ей самой. Я мыл руки долго, по всем правилам, до запястий, думая о том, что за последние двое суток впервые занят тем, ради чего вообще всё это затевал: передо мной кошка с холодным Ядром и хозяйка в берете, и никакой мошки с медведями. Я вытер руки, взял из коробки пару перчаток и натянул первую, расправив пальцы.

В кармане халата зазвонил телефон.

Я натянул вторую перчатку, достал телефон двумя пальцами и посмотрел на экран. Номер был незнакомый, городской, с непривычным началом. Реклама, наверное. Или из налоговой, по поводу чего-нибудь, о чём я ещё не знаю.

Хозяйка Муси смотрела на меня выжидающе.

— Одну минуту, — сказал я ей и поднёс телефон к уху. — Слушаю.

В трубке зашуршало, кто-то рядом неразборчиво сказал что-то мужским голосом, потом я услышал Ксюшу. Голос у неё был тихий и очень ровный. От этого ровного голоса у меня в перчатках похолодели пальцы.

— Михаил Алексеевич, — сказала Ксюша. — Мы в полиции.