Глава 14

Он спустился с крыльца на одну ступеньку и перекинув полотенце через плечо остановился. Матвей за моей спиной заглушил мотор, видимо, решив, что разговор будет долгим.

— Помиришь меня с отцом, Михаил, — сказал Сенклер. — И сам будешь сидеть рядом.

Я ждал чего угодно: год бесплатных выездов в Броды или фамилию Сенклера мелкими буквами на вывеске клиники. На такое у меня были готовы ответ и встречная цена. Про отца я не успел ничего заготовить: за ужином Сенклер сказал, что поссорились они крепко, а из-за чего, не моё дело, и больше к этому не возвращался.

— С отцом, — повторил я.

— С Алексеем. Ты знаешь, что мы с ним жили на одной площадке, я говорил при Денисове, — он кивнул на заднее сиденье, где Денисов сидел с блокнотом на коленях и смотрел в окно так старательно, что было ясно: слышит каждое слово. — Мы поссорились. Давно. Он со мной с тех пор не разговаривает.

— Из-за чего?

— Это я ему скажу. При нём, — Сенклер снял полотенце с плеча и сложил его вдвое, потом ещё раз. — Тебе тоже, раз будешь сидеть.

Я посмотрел на сложенное полотенце. За утро он, кажется, складывал его уже раз пятый, и всякий раз аккуратно, по шву, будто салфетку под приборы. Час назад он спокойно стоял у горящего сарая с ведром воды по команде Дронова, а сейчас не знал, куда деть руки.

— Ричард, а я там зачем? — спросил я. — Позвоните ему сами. Номер я дам.

— Номер у меня есть, — сухо заметил он. — Был. Он положит трубку, как только услышит, кто звонит. Тебя он выслушает. Сядешь, начнёшь, а я уже потом.

— А если он и меня не выслушает?

— Тогда долг остаётся, и разговор окончен, — Сенклер пожал плечами. — Это условие. Не хочешь, плати дальше, как платил.

Я прикинул в уме. Сто двадцать тысяч в месяц, и до конца срока ещё далеко. Против этой суммы стоял один вечер за столом с отцом, который при каждой встрече спрашивал, свожу ли я концы с концами: аренда, налоги и вот это всё. Вечер выходил дешевле. Я узнаю, насколько дешевле, когда отец увидит, кто сидит рядом со мной.

— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с ним. Когда получится, не знаю.

— Позвони, — Сенклер сунул полотенце в карман брюк, оставив угол снаружи. — Не торопи его. Я долго ждал, подожду еще.

Он повернулся было к двери, и я вспомнил, что должен ему кое-что передать.

— Ричард. Дронов просил передать: письменный запрос можно не подавать. Он закрыл вопрос устно.

Сенклер остановился на ступеньке.

— Устно, — повторил он. — Это значит, бумаги не будет.

— Бумаги не будет. Коповника в отчёте нет, зверей на участке нет, птицы и мелочь. Он сам так сказал.

— Посмотрим, — произнёс Сенклер, и это у него означало, что он запомнил, кому теперь должен.

— И ещё он запомнил медведя, — добавил я. — Того, которого мы вывозили на фургоне.

— Медведя, — он посмотрел на меня сверху, с крыльца, долго, и я так и не понял, что он думает про этого медведя. — Ну, медведь твой, ты и разбирайся. Езжай. Олеся ждёт.

Про Олесю я говорил при нём один раз, минут десять назад, и между делом. Он запомнил и это.

Я сел вперёд, рядом с Матвеем. Пустую бутыль из-под хелата я так и держал в руке и теперь положил её себе под ноги, на коврик, зелёной этикеткой вверх. Матвей завёл мотор.

— Матвей, — сказал я, пока машина разворачивалась у крыльца. — Как он там?

Матвей понял, про кого я, и показал подбородком в сторону леса.

— Лежит. У брода, где лёг. Я ходил, пока догорал сарай.

— Ест?

— Мох под ним зелёный, — сказал Матвей и больше ничего не прибавил.

Мох под Коповником позеленел утром, после хелата. Если он оставался зелёным сейчас, значит, Ядро держало. Сорок четыре на замере у Денисова означали, что Ядро потеряло два пункта и осталось живым. Я откинулся на спинку сиденья. Матвей проехал под поднятым шлагбаумом, не сбавляя хода, и Броды остались за поворотом.

* * *

Ксюша приехала через двадцать минут, на маршрутке, в куртке поверх рабочей формы, с сумкой через плечо, которая била её по бедру при каждом шаге. Саня увидел её от ворот рынка и пошёл навстречу, и по тому, как она смотрела на него издалека, понял, что сам выглядит хуже, чем думал.

— Ты серый, — сказала она вместо «привет». — Ты с утра ел? Ты вообще ел?

— Ел, — соврал Саня. — Вчера.

— Шестаков!

— Ксюх, потом. Он где-то тут. Валя с мясного видела, он к ней подходил, постоял и ушёл за павильон. Там баки, гаражи и дорога. Я два раза обошёл гаражи.

Ксюша полезла в сумку и, роясь в ней, уронила на асфальт пачку салфеток и связку ключей. Сунув всё обратно, она достала пауэрбанк, обмотанный собственным проводом.

— На, — она сунула его Сане в руку. — У тебя пять процентов, ты мне с пятью процентами звонил, я по голосу поняла, что у тебя телефон садится.

Саня воткнул провод в телефон. Экран мигнул и показал молнию.

— Тебя Смолина отпустила?

Ксюша поправила очки.

— Я сказала, по личному. Она посмотрела на меня вот так, поверх планшета, и сказала: «Идите». Больше ничего не спросила. Я думаю, она подумала, что у меня с кем-то свидание. Пусть думает. И ещё я Феликса накрыла.

— Чем?

— Покрывалом, чем. Он, когда темно, почти всегда молчит. А то он слышал, как я тебе по телефону сказала «пропал», и уже начал, что «вскрылся факт бегства угнетённого элемента» и он «обязан доложить руководству по прибытии». Я его накрыла, он под покрывалом ещё что-то сказал про цензуру и замолчал.

Саня впервые за утро хмыкнул.

— Ксюх. Михе ни слова. Пока не найдём.

— Саня…

— Он там с Коповником. С Денисовым, с Сенклером, у них там гнездо какое-то, Смолина говорила. Ему там хватает. Он вернётся, а тут я: «Мих, я Кувалду потерял». Он полтора месяца мне его на ноги ставил, а я его за одно утро потерял. Мы его сами найдём, и тогда я ему скажу. Сам. Потом.

Ксюша молчала, глядя на него снизу вверх. Саня видел, что она прикидывает, кому потом будет труднее смотреть в глаза: Михе с его «Шестаков» или Кувалде, если того к вечеру увезут куда-нибудь в фургоне.

— Ладно, — тихо сказала она. — Пока не найдём. Но если до вечера не найдём, я сама ему звоню. Без тебя.

— До вечера найдём.

— Как он вообще ушёл? Ты дверь не закрыл?

Саня посмотрел в сторону павильона.

— Не закрыл, — признал он. — Я пришёл с дежурства, а там диван разодран, шкаф, кроссовки, и он стоит посреди этого, хвостом виляет. Я на него наорал. Я не хотел, оно само. А дверь у меня за спиной открыта. Он мимо меня прошёл, боком задел и вниз, через три ступеньки. Я за ним, а его уже нет.

— Ты на него наорал, — повторила Ксюша.

— Наорал.

— Саня, на него в яме перед каждым боем орали. Для него крик знаешь что значит?

— Знаю, — Саня потёр лицо ладонью. — Теперь знаю. Короче я виноват.

— Не ты один, — Ксюша решительно тряхнула головой, и очки съехали ей на кончик носа. — Сейчас ретроградный эфир, у всех всё летит, я с утра две пробирки разбила, Любовь Степановна свою кружку уронила, а она никогда ничего не роняет. Фон такой, ты тут ни при чём.

— Ксюх, это я. Фон на него не орал.

— Фон на всех орёт, просто не все слышат, — заявила она с полной уверенностью и снова полезла в сумку. — Значит, так. Я беру ряды и павильоны, все до одного, и спрашиваю у каждого продавца. Ты берёшь гаражи и дворы за дорогой. Каждые полчаса созваниваемся. И ты по дороге что-нибудь съешь, или я прямо тут звоню Михаилу Алексеевичу.

— Это шантаж.

— Это забота, — Ксюша протянула ему сухой пряник в пакетике, который нашёлся на дне сумки. — Ешь.

Саня взял пряник, откусил и поморщился: пряник был каменный, неделю пролежавший в сумке на чёрный день. Он сунул остаток в карман, кивнул Ксюше и пошёл к гаражам. Ксюша пошла в обратную сторону, к первому прилавку, и Саня, обернувшись через десять шагов, увидел, как она уже говорит что-то тётке с картошкой и показывает руками размер собаки, разводя их шире, чем Кувалда был на самом деле.

* * *

До трассы Матвей ехал грунтовкой, объезжая ямы по памяти, и на каждой яме бутыль у меня под ногами перекатывалась с боку на бок. На трассе я придавил её ботинком и достал телефон.

Тянуть было бессмысленно. Если отложить до вечера, я до вечера буду сочинять первую фразу, а к ночи её возненавижу. Я нашёл в списке «Папа» и нажал вызов.

Отец взял после второго гудка, и по шуму на фоне я понял, что он на кухне и что телевизор там включён на полную громкость.

— Миша! — пробасил он так, что Матвей покосился на мой телефон. — Живой! Свет, Мишка звонит! Ты где пропадал-то? Мать тебе на днях звонила, ты не взял.

— Работал, пап. Я за городом был, по работе. Сейчас еду обратно.

— За городом, — повторил отец с удовольствием. — Слышь, Свет, он за городом. На природе, значит. А чего звонишь-то среди дня? Случилось что?

Я посмотрел в окно, на ровный ельник без просек, и подходящих слов там не нашёл.

— Ничего не случилось. Мне поговорить с тобой надо. Не по телефону. Важный разговор.

На том конце стало тихо, даже телевизор, кажется, кто-то прикрутил. Я слышал, как отец раздумывая дышит в трубку.

— Не по телефону, — медленно повторил он. — Важный.

— Да.

— Сколько?

— Что сколько?

— Денег сколько надо, — отец заговорил деловито, тем голосом, каким на семейных праздниках спрашивал у меня про аренду и налоги. — Ты не мнись, говори прямо. Это клиника твоя, да? Я так и знал. Я матери ещё весной говорил: аренда, налоги, вот это всё, он один не вытянет. Свет! Свет, иди сюда, не слышишь, что ли?

— Пап, деньги тут ни при чём…

— Сто найдём, — перебил отец, уже не мне, а себе, я слышал, как он что-то двигает на столе. — Сто сразу найдём, это без вопросов. Двести, это надо подумать. Если больше двухсот, это уже с матерью садиться, это я один не решаю. Тебе к какому числу?

— Пап, мне не надо…

— Ты погоди, не перебивай отца. Под какой процент брал, скажи-ка, а то, может, там проще досрочно закрыть…

Где-то на заднем плане мать спросила, что случилось, и отец, прикрыв трубку ладонью так, что слышно было всё до последнего слова, сообщил ей, что у Мишки, похоже, долги и он стесняется сказать. Мать ахнула. Матвей смотрел на дорогу с прежним лицом, только руль взял чуть крепче.

Я закрыл глаза. Объяснять отцу по телефону, что у меня долг ровно один, перед человеком, с которым он когда-то жил на одной площадке, и что этот долг мне готовы простить, если я их помирю, это был разговор минут на сорок. Закончился бы он тем, что отец положил бы трубку. Ричард сказал, что отец положит, если услышит его имя. Проверять, прав ли он, на трассе через телефон я не собирался.

— Пап. Давай я приеду и всё расскажу. Сядем, поговорим нормально. Хорошо?

— Ну, — отец помолчал, и я слышал, как он перестраивается с цифр обратно на сына. — Приезжай, когда сможешь. Не горит же?

— Не горит.

— Ну вот. Приезжай, а мать пирог испечёт. И Олесю бери, ей тоже полезно послушать. Только ты это, Миша. Ты не переживай. Деньги, дело наживное. Главное, что сам цел.

— Цел, пап.

— Ну и всё. Свет, всё, не реви, цел он, — сказал отец мимо трубки и снова мне: — Ну, давай. Позвонишь, как соберёшься.

Он отключился. Я посидел с телефоном в руке и убрал его в карман. Теперь объяснять придётся дважды: что мне не нужны их сто тысяч и зачем я на самом деле приехал. Причём вторую часть надо будет начинать в ту минуту, когда мать поставит на стол пирог и спросит, под какой процент я брал.

С заднего сиденья донёсся ровный, глубокий звук. Денисов сидел, откинув голову на подголовник, с закрытыми глазами, и дышал так размеренно, как дышат во сне только в кино. Блокнот у него на коленях был открыт на той же странице, что и полчаса назад.

— Кирилл, — сказал я, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты не спишь.

Денисов дышал ещё какое-то время. Потом открыл глаза и сел ровно.

— Я ничего не слышал, Михаил Алексеевич, — с достоинством сообщил он. — Совсем ничего. Про проценты тоже.

— Про проценты — это хорошо, что не слышал.

Матвей молча вёл машину. Километров через двадцать, на развязке перед городом, он сбавил ход и, не поворачивая головы, сказал:

— Отец у вас правильный. Сразу про деньги спросил.

Больше он до самого города ничего не говорил.

Матвей высадил нас у клиники без пяти два и сразу уехал обратно, отказавшись даже от чая. Я постоял на крыльце, глядя машине вслед, и почувствовал, что ноги у меня гудят от колена до пятки. Вчера в шесть утра я выехал отсюда в Броды, а казалось, что прошла неделя.

Денисов стоял рядом с сумкой и блокнотом и переминался.

— Михаил Алексеевич, — начал он и замолчал.

— Иди домой, Кирилл.

— Я хотел спросить, можно ли…

— Можно. Иди домой, ложись и спи до вечера. Телефон не выключай, но и не хватай его на каждый звук. Завтра к девяти.

— А замеры Коповника? Там же надо раз в сутки хотя бы…

— Матвей будет звонить. Если мох под ним пожелтеет, Матвей увидит раньше любого замера, — я открыл дверь. — Иди, пока я не передумал и не поставил тебя на приём.

Денисов ушёл так быстро, что последнее «спасибо» я услышал уже с тротуара.

В приёмной я почуял хлорку и чей-то кошачий корм. За стойкой сидела Любовь Степановна и записывала что-то в журнал. Увидев меня, она отложила ручку.

— Ой, явился! Та живой, худой только. Вы там шо, в лесу ели?

— Пельмени из косули, Любовь Степановна. И кашу.

— Каша, — сказала она с таким презрением, будто я признался, что ел кору. — Я вам сейчас бутерброд…

— Не надо, меня дома кормят. Где все?

— Екатерина Андреевна на приёме, там у неё кот с ушами, — Любовь Степановна кивнула на дверь кабинета. — Денисов, я так поняла, домой побежал. Саня с утра ушёл, как его Екатерина Андреевна выгнала, так и не приходил. Спит, наверное, бедный.

— А Ксюша?

— Ксюша отпросилась, — она понизила голос. — По личному. Глазки накрасила и побежала. Я вам скажу, сынок, шо это за личное. Это у неё кавалер. Ото ж я её давно знаю.

Насчёт накрашенных глазок я засомневался: Ксюша, по моим наблюдениям, красилась два раза в год, оба раза перед комиссией. Но Любовь Степановна стояла на своём с такой уверенностью, что спорить я не стал. У Ксюши могло быть личное, и копаться в нём было не моё дело.

Феликс сидел на верхней полке стеллажа, целиком накрытый покрывалом, с головой. Днём Феликса никогда не накрывали, он этого не выносил и требовал «гласности». Я подошёл, дотянулся и взялся за край ткани.

— Не трогайте, — быстро сказала Любовь Степановна. — Его Ксюша накрыла. Сказала, у него мигрень и чтоб до вечера не снимали.

— У него мигрень?

— Так она сказала.

Под покрывалом Феликс переступил с лапы на лапу и замер. Ткань в том месте, где у него была голова, слегка оттопырилась клювом в мою сторону и так и осталась. Мигреней за Феликсом до сих пор не водилось. Молчать полдня ему тоже до сих пор не приходилось, и голова могла болеть как раз от этого.

Я отпустил край покрывала.

— Пусть лечится.

В стационар я зашёл один и прикрыл за собой дверь. Вэллор лежал у стены, вытянув хвост вдоль плинтуса, и, когда я вошёл, он открыл один глаз. Миска возле него была вылизана до блеска.

«Ты вернулся», — сообщил он.

— Вернулся. Как ты?

«Курицу мне дали одну. Люба хотела дать вторую. Смолина не дала».

— Смолина права. Тебе одной хватает.

«Это мнение Смолиной», — сухо заметил он и открыл второй глаз. — «Коповник?»

Я сел на табурет у двери и рассказал ему коротко, по порядку. Гнездо сняли на медный лист, но половина мошки ушла из-под листа прямо на Ядро. Я вылил остаток хелата на мох у неё на пути. Мошка, дойдя до мокрого, рассыпалась в пыль. Коповник встал, когда она дошла до него, и лёг, когда её не стало. Замер упал с сорока шести до сорока четырёх.

Вэллор слушал не шевелясь, только кончик хвоста у плинтуса один раз дёрнулся.

«Сорок четыре — это мало», — сказал он.

— Мало. Но он живой и лежит. Мох под ним зелёный.

«Значит, ты успел», — он закрыл оба глаза. — «Я буду спать».

На этом разговор был окончен. Я посидел ещё немного, глядя, как у него ровно поднимается бок, и вышел.

Смолина как раз провожала хозяйку кота с ушами. Кот был обычный, рыжий, и уши у него были обычные, просто хозяйка считала их слишком большими. Смолина кивнула мне поверх её плеча.

— Михаил Алексеевич. С возвращением. Журнал на стойке, касса в ящике, по стационару я записала всё, что было. Я до шести на приёме.

— Спасибо, Екатерина Андреевна. Я посмотрю и уйду на час, обедать. Потом вернусь.

— Обедайте, — сказала она так, что стало понятно: если я сейчас сяду за журнал и забуду про обед, она меня лично оттуда выставит.

Журнал я всё-таки открыл, стоя у стойки. Вчера без меня прошло двенадцать приёмов, из них два повторных, и одна кошка с отравлением, которую Смолина прокапала и вечером отпустила. Сегодня с утра пять. В кассе лежала сорок одна тысяча триста за вчерашний день и восемнадцать с половиной за утро. Я пересчитал вчерашние, сверил с журналом и закрыл ящик.

Пятьдесят девять тысяч восемьсот за полтора дня. Клиника, выходит, без меня не развалилась, и меня это порадовало чуть меньше, чем бы следовало. И сто двадцать тысяч Сенклеру в этом месяце платить не придётся, если отец не выставит меня за дверь вместе с Ричардом. Если выставит, сто двадцать я буду платить и дальше, а мать зря испечёт пирог.

Я закрыл журнал и посмотрел на часы. Было двадцать минут третьего. Олеся с двух ждала к обеду.

— Любовь Степановна, я к Олесе. Если что, звоните.

— Идите, идите, — Любовь Степановна махнула на меня ручкой. — Вас там хоть покормят по-человечески.

На полке под покрывалом Феликс снова переступил с лапы на лапу.

* * *

Ксюша позвонила в половине третьего, когда Саня в третий раз выходил из-за гаражей к дороге и уже не знал, куда идти дальше.

— Он здесь! — закричала она так, что Саня отдёрнул телефон от уха. — Саня, он здесь, у Вали, под прилавком! Лежит! Живой, целый, ест! Беги!

Саня побежал. Пауэрбанк выскочил у него из кармана на повороте у баков, и он вернулся за ним, потому что это был Ксюшин пауэрбанк и за него потом тоже пришлось бы отвечать.

У мясного ряда было пусто, дневные покупатели в этот час уже разошлись, а вечерние ещё не пришли. Валя стояла за прилавком в том же фартуке, с тем же ножом, и разделывала что-то на колоде, не поднимая глаз. Ксюша сидела перед прилавком на корточках и смотрела под него, вниз.

Саня сел рядом с ней и заглянул туда же.

Под прилавком, между двумя ящиками с костями и пустым ведром, лежал Кувалда. Он лежал на боку, вытянув передние лапы, и грыз что-то, придерживая лапой. Ошейник на нем был, бирка блестела. Увидев Саню, он поднял голову, перестал грызть и долго, не моргая посмотрел на него. Хвост у него один раз шаркнул по бетону и затих.

— Кувалда, — позвал Саня шёпотом. — Кувалда, это я. Иди сюда.

Пёс смотрел на него и не двигался.

— Иди сюда, ну. Домой пошли. Я не буду орать. Слышишь? Не буду.

Кувалда положил голову обратно на лапы, рядом с обрезком, и продолжал смотреть.

— Он у меня с полчаса тут, — сообщила сверху Валя, не переставая работать ножом. — Пришёл, лёг и лежит. Я ему обрезь кинула, он съел. Ещё кинула, ещё съел. Аккуратный, ничего не хватает, со стола не тянет. Хороший пёс.

— Это мой пёс, — сказал Саня.

— Ну, может, и твой, — Валя пожала плечами. — Только чего ж он тогда у меня лежит, а не у тебя?

На это у Сани ответа не было. Он полез под прилавок на коленях, взял Кувалду за ошейник и потянул. Пёс не зарычал и даже не повернул головы. Он упёрся всеми четырьмя лапами в бетон и замер. На прогулке эти шестьдесят килограммов шли за Саней сами, на поводке, а сейчас не сдвигались с места. Саня тянул, пока не почувствовал, что ошейник сейчас съедет псу через уши, и отпустил.

— Давай вдвоём, — Ксюша уже лезла под прилавок с другой стороны. — Я за грудь, ты за ошейник. На раз-два.

— Раз, два, — сказал Саня.

Они потянули. Кувалда проехал по бетону сантиметров десять, лёг на живот и прижал уши. Ксюша сдула с лица прядь, выпавшую из-под заколки, и посмотрела на Саню поверх очков.

— Саня. Его не вытащить. Он весит как ты, если тебя неделю не кормить. А тебя не кормили.

— Значит, будем сидеть, пока не выйдет.

— А если он до ночи не выйдет? Тут рынок до семи. Валя закроется, и что?

Саня промолчал. Ксюша вылезла из-под прилавка, отряхнула колени и, присев рядом, тихо и твердо сказала, тем голосом, каким говорила в операционной, когда подавала инструмент:

— Давай позвоним Михаилу Алексеевичу. Он с ним поговорит, и тот выйдет. Ты же знаешь, он с ними разговаривает. Пять минут, и всё.

— Нет.

— Саня.

— Нет, Ксюх. Он из Бродов приедет, он там сутки не спал. Он придёт, посмотрит на меня, и всё. Я сам. Я его сам выведу.

— Ты его сам уже час выводишь, — сказала Ксюша и отвернулась.

Валя положила нож на колоду, вытерла руки о фартук и наклонилась через прилавок, глядя на них сверху.

— Вы, ребята, это. Не обижайтесь, — сказала она без всякой злобы, буднично. — Я в отлов позвонила. Ещё когда он пришёл. Собака большая, бегает одна, без хозяина, у меня тут люди ходят, дети. Ошейник ошейником, а мало ли. Сказали, приедут.

Саня поднял голову.

— Куда позвонили?

— В отлов, — повторила Валя. — Сказали, к четырём будут.