Глава 13

Саня выскочил на площадку. Снизу хлопнула дверь подъезда. На площадке между вторым и третьим стояла тётя Галя в халате, с мусорным ведром, и смотрела на него поверх ведра.

— Ушёл, — сказала она. — Дверь-то, Саня, закрывать надо. Я тебе говорила, целая дверь, а ты…

Саня её не дослушал. Он бежал вниз в куртке, в ботинках, с ключами в кулаке, и телефон в кармане бил его по бедру на каждой ступеньке.

* * *

У второго сарая лист уже стоял у стены, прислонённый, без брезента. На солнце он был тёмно-красный, с зелёными разводами по краям. Рядом стоял контейнер, серый ящик с ручками по бокам, размером с бельевую корзину, с крышкой на защёлках. Двое в комбинезонах натягивали поверх рукавов вторую пару перчаток, длинных, до локтя. Сафонов стоял у открытого люка с фонарём, светя вниз.

Сенклер стоял в стороне, у избы, с двумя вёдрами воды, которые он, судя по лужам на земле, принёс сам. Рядом с ним был Матвей с канистрой. Сенклер посмотрел на нас обоих, и я кивнул ему: всё идёт как надо.

— Доложите ещё раз, — сказал Дронов Сафонову. — Доктору.

Сафонов повернулся ко мне. Он докладывал без рации точно так же, как по рации, по пунктам, и, судя по всему, не умел иначе. Ком один, размером с ванну, центр плотный, смещён к углу, где масло. Грибница под венцы с двух сторон. Снимаем на лист, лист под ком с открытой стороны, от масла, ком при касании меди сворачивается к центру, это даёт минуту. За минуту лист поднимаем, в контейнер, крышку. При сворачивании часть массы уходит из-под листа, по опыту процентов десять. Куда уйдёт здесь, не знаю. В Выборгском уходила в лес, там зверей не было.

— Здесь есть, — сказал я. — Она пойдёт на него. Не в лес, не к вам, не на масло. На Ядро. Вчера пыль из этого подпола шла мне в лицо и остановилась, потому что я не зверь, и ушла обратно. Как только лист тронет ком, всё, что уйдёт из-под листа, пойдёт к броду, по прямой, полкилометра. Встречать её надо там. Не здесь.

Сафонов выслушал и посмотрел на Дронова. Дронов кивнул.

— Чем встречать? — спросил Сафонов.

— Медью. У вас есть раствор?

— Распылитель, два. Хелат, тот же, что у вас, один к десяти.

— Один к броду, — Дронов говорил уже не мне. — С доктором и с Денисовым. Двое в подпол, с листом. Вы сверху, на рации. Егерь, — он повернулся к Матвею, — керосин ставите здесь и не трогаете до моей команды. Ричард, вода там же. Жечь будем после, грибницу, когда ком будет в ящике.

Матвей поставил канистру у ноги. По его лицу было ясно, что поставил бы он её и без команды, и не тронул бы тоже. Сенклер промолчал.

Боец, которому выпал брод, был моложе Сафонова, с распылителем за спиной на лямках, с длинной трубкой и курком. Он шёл за мной по тропе, не отставая, и ни о чём не спрашивал. Я спросил сам.

— Вы видели, как она уходит? В Выборгском?

— Видел, — ответил он после паузы. — Полосой. Низом. Быстро.

— Насколько быстро?

— Как вода по наклонному полу.

Это я понял, такую воду я видел.

Денисов встретил нас стоя у зверя, с блокнотом в руке. По его лицу я увидел, что он весь час простоял, не садясь, и ждал.

— Сорок шесть, — доложил он. — Не вставал.

— Хорошо. Кирилл, слушай внимательно. Сейчас там, у сарая, тронут ком, и часть мошки пойдёт сюда. Ты стоишь у катетера. Что бы ни происходило, ты держишь систему и от нее не отходишь. Если он встанет, идёшь за катетером, как за ребёнком, который бежит с ложкой во рту. Не вырвать. Понял?

— Понял. А вы?

— Я с бутылкой.

Я достал из сумки литровую бутыль с зелёной этикеткой, в которой оставалась четверть, и отвинтил крышку. Хелат пах медью и уксусом, он был неразведённый и густой. Разводить было некогда и, главное, незачем: лить его на мох было бессмысленно, его надо было втирать, и втирать там, куда мошка сядет первым делом, где теплее всего: в бедро у лазейки и в грудь под ветвью. Я налил хелата в ладонь и, подойдя к зверю, провёл мокрой рукой по мху у лазейки, сверху вниз, по росту, вдавливая. Мох впитал. Я налил ещё.

«…ты…»

— Я, — сказал я. — Лежи.

Боец встал в пяти шагах от зверя, со стороны тропы, развернув трубку распылителя к лесу, и ждал.

Рация ожила у него на груди.

— Лист пошёл.

Я не видел, что происходило в подполе, и, в общем, не хотел. Я видел тропу, лес по обе стороны от неё и сухую землю под деревьями, в хвое и в солнечных пятнах. Полминуты ничего не было.

Потом хвоя у тропы пошла серым.

Она шла низом, по земле, как и говорил боец, полосой шириной с дорожку между грядками, без звука, и шла быстро, ровно, без рывков, как вода на полу, который наклонили в нашу сторону, и деться ей было некуда, кроме как сюда, к четырём тоннам тёплого мха.

— Давай! — крикнул я.

Боец дал. Распылитель зашипел. Перед полосой на землю лёг веер мелких капель. Там, где полоса в него вошла, остановилась. Серое на земле стало тёмным, потом бурым. Я увидел, как первая её треть осыпается в хвою и как остальное, не дожидаясь, обтекает мокрое место с двух сторон, по дуге, и идёт дальше.

— Правее! Правее бери!

Он взял правее. Вторая треть легла в хвою. Третья прошла.

Она дошла до зверя за три секунды. Я стоял у бедра и видел, как серое поднимается по мху от земли, по ноге, к лазейке, туда, где я мазал, и как мох под ней темнеет. Я плеснул хелата из бутылки прямо на серое, не жалея, и провёл ладонью.

Коповник встал.

Четыре тонны встают не сразу. Я почувствовал это подошвами: система дёрнулась на ветви, Денисов сказал «держу», бедро надо мной пошло вверх, и лазейка, в которую вчера входил человек, ушла вверх на два метра вместе с моей рукой. Я убрал руку. У меня над головой были ветви костяка, толстые, с мою талию. Теперь между ними можно было ходить.

— Михаил Алексеевич! — крикнул Денисов где-то справа. — Держу!

— Держи!

Серое ушло выше. Оно шло по мху вверх, к груди, к Ядру, туда, где я не мог достать, стоя на земле, а я полез за ним: пациент встал со стола, значит, врач идёт следом. По ветви бедра, наискось, хватаясь за мох, который был сухой и держал. Бутыль я зажал в зубах за горлышко. На высоте двух метров, где бедро переходило в корпус, я упёрся ногой в развилку, вынул бутыль изо рта и вылил остаток на мох перед серым, по всей ширине, от ветви до ветви.

Серое вошло в мокрое и остановилось.

Я видел это близко, в двадцати сантиметрах от лица, и видел, как оно умирает: перестаёт течь и темнеет, становясь обычной неживой пылью, и как мох под ним, намокший от хелата, зеленеет прямо на глазах, так же, как вчера под водой из ручья. Последняя полоса осыпалась мне на руки и на куртку. Я её стряхнул. Это была уже просто пыль.

Коповник стоял. Я висел у него на бедре, как монтёр на столбе, с пустой бутылкой, и слышал, как внизу Денисов говорит зверю «тихо, тихо, тихо».

Потом Коповник лёг.

Он лёг медленно, подогнув ту ногу, на которой я висел. Я успел слезть, пока бедро не легло на землю, отошёл на три шага и только тогда посмотрел вокруг. Поляна была в серой мёртвой пыли, слоем по всей траве до тропы. Боец стоял с распылителем у ноги и смотрел на зверя. Денисов стоял у катетера с системой в поднятой руке, и катетер держался.

— Держу, — сказал он на всякий случай ещё раз.

— Молодец. Давай замер.

Он положил ладонь на мох, посмотрел на браслет.

— Сорок четыре.

Два пункта. Я ожидал худшего. Я положил ладонь рядом с его рукой. Мох под ней был тёплый, сухой, и в нём больше не было ничего постороннего.

«…лес…»

— Лес, — повторил я. — Ладно. Пусть лес.

Боец поднял рацию.

— Владимир Константинович. Брод. Прошла, встретили, осыпалась. Зверь встал и лёг. Доктор цел.

— Ком в контейнере, — ответила рация голосом Сафонова. — Крышка закрыта. Идём к вам.

Все они пришли через десять минут, с Дроновым впереди, и он остановился на краю поляны там же, где стоял утром, и посмотрел на пыль, зверя, и на меня. У меня были серые руки по локоть и серая куртка, а пустую бутыль с зелёной этикеткой я так и держал в руке, не зная, куда её деть.

— Сорок четыре, — сказал я.

Дронов прошёл по пыли к зверю, присел, взял щепоть с травы и растёр между пальцами. Потом достал из кармана пробирку, набрал в неё пыли, заткнул и убрал.

— То, что ушло, было больше того, что мы взяли на лист, — сказал он. — Сафонов, вы видели?

— Видел, Владимир Константинович. Докладываю: ушло не десять процентов. Ушла половина.

— Половина, — повторил Дронов, глядя на зверя, который лежал с закрытыми глазами, и мох на нём на солнце был зелёный. — Половина пошла на Ядро, и Ядро её сняло. С четырьмя тоннами и четвертью бутыли хелата.

Он поднялся и вытер пальцы о куртку, как утром.

— Теперь жгите, — сказал он Сафонову. — Грибницу. Сарай целиком, с подполом. Егерю скажите, что можно.

Сарай горел полчаса. Матвей облил его из канистры по периметру, не заходя внутрь, Сафонов бросил спичку. Дерево, старое, сухое, занялось сразу, с гулом. Белый дым пошёл столбом вверх, потом чёрный от масла в подполе. Сенклер стоял с вёдрами и смотрел на свой сарай, который он не строил, и ни разу не повернул головы ко мне. Денисов стоял рядом со мной, с блокнотом, и записывал время.

Коповника от сарая не было видно за лесом. Ни одна полоса серого от огня к броду не пошла. Я проверил это сам, сходив к зверю в середине пожара и в конце. Сорок четыре. Лес.

Когда крыша рухнула внутрь и огонь пошёл на убыль, Дронов, стоявший всё это время у избы, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Отчёт я напишу сам.

* * *

Во дворе Кувалды не было.

Саня выскочил из подъезда и сразу посмотрел туда, куда смотрел бы сам, если бы был собакой и бежал: в арку. Арка была пустая. Он пробежал её насквозь, вылетел на улицу и встал. Улица шла в обе стороны, по ней ехали машины, по тротуару шли люди с сумками. Серого пса с рубцами на морде среди них ни справа, ни слева не было.

— Кувалда! — крикнул он, и две женщины обернулись на него.

Он побежал направо, до перекрёстка, потому что угол справа был ближе. На углу стоял дворник с тележкой и смотрел на светофор.

— Собака не пробегала? Большая, серая, без поводка?

— Пробегала, — дворник не отвёл глаз от светофора. — Туда. К рынку.

— Давно?

— Только что.

Саня побежал к рынку. До него было два квартала. Он пробежал их так, как не бегал со школы, и на втором квартале понял, что после четырёх ночей в клинике ноги у него идут отдельно от головы.

У ворот рынка сидели на лавке три женщины с пакетами и обсуждали что-то своё. Он остановился перед ними, держась за бок.

— Собаку не видели? Серая, большая…

— Видели, — сказала одна. — Как не видеть. Вон туда побежала, вдоль рядов, к мясному. Там гоняют.

— Не гоняют, — возразила вторая. — Там Валя стоит, она кости бросает.

— Это бездомным она бросает. А этот с ошейником был.

— Так вы его видели? С ошейником? — Саня уже шёл вдоль рядов.

— Я ж говорю, видели…

У мясного ряда стояла Валя, с ножом и в фартуке. Пса у неё не было. Пёс был, как сказала она, минут пять назад, постоял, посмотрел, кость брать не стал и ушёл дальше, за павильон, к мусорным бакам, а там дальше гаражи, и оттуда уже кто его знает.

За павильоном были баки, за баками гаражи, за гаражами дорога. Саня обошёл баки, заглянул между гаражами, крикнул «Кувалда!» так, что из-за ближнего забора залаяла мелкая, чужая собака, со злостью на весь мир, и больше никто не ответил.

Он ходил ещё час. С двух сторон обошел гаражи и вышел к дороге. Пройдя по ней до остановки и обратно, он вернулся к рынку, к той же лавке, где женщин было уже две. Обе сказали, что обратно пёс не пробегал. Он свистел. Свистеть он умел, Кувалда на свист приходил даже со двора, и на свист сейчас обернулись двое прохожих и таксист у ворот, а пёс нет.

Без четверти одиннадцать Саня стоял на углу у рынка, в куртке, с ключами, которые так и не выпустил из кулака, и смотрел на телефон. Телефон показывал пять процентов. Поверх процентов на экране висел пропущенный от Михи.

Саня посмотрел на него. Потом убрал телефон в карман и ещё раз посмотрел вдоль улицы, в ту сторону, куда за гаражами уходила дорога.

Кому звонить, он перебирал стоя, потому что сесть было негде, а идти было некуда.

Миха был в Бродах, у Сенклера, с Коповником и с Денисовым. Миха оттуда ничего сделать не мог, кроме как сказать «Шестаков» тем голосом, после которого Саня обычно шёл делать то, что надо было делать с самого начала. Смолина была в клинике. Сказать Смолиной, значило сказать Михе, только с задержкой на один звонок. Денисов был с Михой. Левчик знал всё про всех на барахолке и ничего про собак. Пухлежуй был в клинике, а искать, при всей его любви, кроме еды, ничего не умел.

Пропущенный от Михи он открыл ещё раз и ещё раз закрыл. Миха звонил узнать про дракона. Дракон был в порядке. Про него Саня мог бы сказать за десять секунд, а дальше Миха спросил бы «ты где?», и на это у Сани ответа не было.

Он набрал Ксюшу.

Она взяла сразу. Он услышал за её голосом клинику: дверь, чей-то вопрос у стойки, Любу где-то в глубине.

— Саня? Ты спишь уже? Ты поел?

— Ксюх, — сказал он. — Кувалда пропал.

* * *

Контейнер грузили в фургон ЦФГ вдвоём, за ручки, и, судя по тому, как они его несли, весил он немного. Сафонов проверил защёлки на крышке ещё раз, уже в кузове, и только потом закрыл створки. Матвей стоял у шлагбаума и смотрел на это так же, как утром, но теперь он знал, что в ящике, и смотрел с уважением.

Дронов стоял у своей машины с портфелем и ждал меня. Я подошёл.

— Отчёт, — сказал он без предисловий. — Запрос частного лица, гнездо эфирной живности вне справочника, четвёртый месяц, источник: течь генератора, грибница на масле. Ком снят группой, помещён в контейнер, доставлен в ЦФГ для исследования. Грибница и строение выжжены в присутствии заявителя. Зверей на участке нет: птицы и мелочь. Как в запросе.

— Как в запросе, — повторил я.

— В реестре его нет, Михаил Алексеевич. Я не могу написать в отчёте то, чего нет в реестре, меня спросят, по какой графе. Поэтому графы не будет, — он посмотрел в сторону леса, где за деревьями лежал зверь, которого он не видел. — Половина кома на Ядро, и Ядро её сняло. Я бы на такое не поставил. Вы поставили.

— Я не ставил. Я мазал мох.

— Это одно и то же.

Он открыл дверцу машины, положил портфель на сиденье и выпрямился.

— Медведя, — сказал он, — вы вывозили на фургоне. Два раза.

— Два раза.

— С четырьмя пальцами.

— Владимир Константинович…

— Я вас не спрашиваю, — Дронов сел в машину. — Я запоминаю. До свидания, Михаил Алексеевич. Ричарду передайте, что письменный запрос он может не подавать: я его уже закрыл устным.

Дверца захлопнулась. Машина развернулась у крыльца и пошла к шлагбауму, фургон за ней тронулся, и Матвей поднял шлагбаум обоим, не дожидаясь, пока попросят.

Я стоял и смотрел им вслед. Дронов видел яму с вмятиной и четыре пальца с хвостом на берегу. Колею с пятнами от сена он тоже видел. Он всё это сложил, как сложил «карантин под Питером» с запросом из Бродов, и ничего не сказал, кроме «понятно», и теперь ехал в город с пробиркой пыли в кармане и с тем, что он запомнил. С медведем с четырьмя пальцами я бы ещё поспорил. С медведем, который уходит от удара вверх, спорить было не с кем.

Ладно, Покровский. Это был хороший медведь. Ему просто не повезло со свидетелем.

Сенклер вышел на крыльцо, когда опустился шлагбаум.

— Уехали, — констатировал он. — Сарай догорит к обеду. Тебе в город?

— В город. Олеся ждёт к обеду, а я ей вчера написал «не приеду» и больше ничего не писал.

— Я дам машину, — Сенклер сказал это без всякого выражения. — Матвей довезёт до станции, там электричка, или до города, если скажете.

— До города. Я заплачу за бензин.

— Не заплатишь, — произнёс он и ушёл в дом за ключами.

Пока Матвей подгонял машину, я позвонил Сане. Друг не брал. Гудки шли долго, до автоответчика. Я положил трубку, потому что Саня после четырёх ночей в клинике мог спать так, что не услышал бы и Феликса. Я набрал клинику.

— Екатерина Андреевна. Как он?

— Спит, — Смолина говорила негромко, видимо, стояла в стационаре. — Лежит у двери, хвост вдоль стены, съел курицу, Люба хотела дать ещё, я не дала. Саня доложил и ушёл домой в половине девятого, я его отправила, он был серый. Денисов с вами?

— Со мной. Едем. Будем к двум.

— Тут всё спокойно, — сказала она и, подумав, добавила: — Пока.

Денисов вышел из дома с сумкой и блокнотом, умытый и всё ещё серый, и сел на заднее сиденье, не спрашивая. Матвей сидел за рулём и ждал. Я взялся за ручку дверцы.

— Михаил, — Сенклер стоял на крыльце, без куртки, с полотенцем, которое, кажется, не выпускал из рук с утра. — Доедешь, напиши.

— Напишу.

Я открыл дверцу и остановился. Утром, на кухне, в без четверти восемь, он сказал мне «но там есть одно условие», и дальше вошёл Матвей, а за ним весь этот день с Дроновым и комом. Никто из нас к условию не вернулся. Условие висело. Я не любил, когда что-то висит.

— Ричард, — сказал я. — А что там за условие вы хотели поставить?

Сенклер посмотрел на меня с крыльца. Лицо у него было такое же, как утром, за кашей.

— Ах да, — произнёс он. — Условие.