Глава 12

Без пяти двенадцать Саня в третий раз обошёл двор по кругу и в третий раз убедился, что во дворе никого нет. Камер было две, одна над дверью стационара, вторая на углу у ворот. Обе смотрели на фургон, стоявший задом к двери, с опущенным тентом по бортам. Что под тентом, камеры не видели. Саня проверил это днём, посмотрев запись с обеих: на записи был фургон с мятым крылом и какой-то человек, три раза подряд поправлявший брезент.

Без двух минут двенадцать он открыл стационар изнутри, прошёл его насквозь, не включая свет, и отодвинул задвижку на двери во двор. Дверь открылась в тент. Между косяком и бортом фургона получился тот самый коридор, два метра в длину, о котором говорил Миха. В коридоре было темно.

— Я открываю, — сказал Саня в темноту. — Ты это, выходи сам. Я отойду.

«Я слышал, что ты открываешь. Ты четыре раза дёргал задвижку».

Саня отошёл к стене. Створки фургона он отпер ещё с вечера, оставалось толкнуть. Он толкнул их изнутри коридора, упёршись в левую ладонью. В фургоне зашуршало сено. Потом фургон качнулся на рессорах. Из темноты, не спеша, пригнув голову под брезентом, вышел дракон. Он прошёл мимо Сани, задев его хвостом по колену, вошёл в стационар, сделал два шага по кафелю и лёг на то же место, где лежал до отъезда, головой к двери. Саня запер дверь, задвинул задвижку и только после этого включил дежурную лампу над раковиной.

С верхней полки стеллажа на него смотрел Феликс. Сова сидела нахохлившись, приоткрыв один глаз, и ждала, когда её заметят.

— Трудовой коллектив, — проскрипел Феликс, — приветствует возвращение товарища дракона из поля. Полевые условия, насколько я понимаю, не способствовали. Доложите о потерях.

«Я спал. Дай поспать».

— Протест, — Феликс открыл второй глаз. — Отчёт перед коллективом есть обязанность каждого…

«Курица. Вторая половина».

Это было сказано Сане. Саня это понял, потому что у него заложило ухо, как в самолёте. Он сходил на кухню, достал из холодильника вторую половину курицы, завёрнутую в пакет, и положил её на кафель перед драконьей мордой. Дракон, не поднимая головы, подтянул пакет лапой, разорвал его одним когтем и ел быстро, не глядя, с костями.

— Отчёт принят, — сказал Феликс после паузы, которую выдерживал, кажется, из последних сил. — Курица зафиксирована.

Саня сел на табурет у раковины и достал телефон. Миха велел позвонить, когда дракон будет внутри, и Саня набрал его, прикидывая, что Миха сейчас либо спит у Сенклера, либо не спит, и в обоих случаях будет недоволен.

Миха взял на втором гудке. В трубке гудел мотор и шумел ветер.

— Внутри, — доложил Саня. — Лёг. Ест курицу. Феликс его встретил по полной программе.— Хорошо, — голос у Михи был ровный, как днём.

— Дверь?

— Мих, ну ты чё. Запер. Задвижка, замок, всё. Ты где, ты в машине?

— Еду к зверю. Полночь. Спи, Саня. Утром фургон Костяну, бак полный, помнишь?

— Помню я, помню…

Миха уже положил трубку. Саня посмотрел на телефон, на дракона с курицей и на сову, которая снова закрыла оба глаза, и пошёл в подсобку, где стояла раскладушка. Он лёг в куртке, и уснул, так и не решив, снимать ли ботинки.

Разбудил его язык.

Язык был мокрый, широкий и шёл от подбородка к виску с упорством мойщика окон. Саня открыл глаза и увидел над собой Пухлежуя, который стоял передними лапами у него на груди и облизывал его, судя по хвосту, одобряя всё происходящее. За окном подсобки было серо. На часах, когда Саня дотянулся до телефона, было шесть сорок.

— Пухля, — сказал Саня, — я тебя тоже люблю, но слезь.

Пухлежуй не слез. Он лизнул ещё раз, для верности, и только потом тяжело сполз на пол, зацепив миску, поставленную с вечера у раскладушки, и пошёл к двери, оглядываясь. Саня поднялся за ним. Дракон в стационаре спал, вытянув хвост вдоль стены, курицы на полу не было, пакета тоже. Феликс спал. Саня налил Пухлежую воды, насыпал корма, проверил задвижку, которую проверять было незачем, и вышел во двор к фургону.

Тент он свернул и бросил в кабину. Фургон завёлся с первого раза, как вчера, и Саня выехал со двора в семь ноль пять, с четвертью бака и с мыслью, что заправка по дороге к Костяну одна, и там с утра очередь. Очереди не было. Он залил полный бак на свои, посмотрел на чек, сфотографировал его и сунул в карман, чтобы потом показать Михе: Костян сказал «с полным», Миха сказал «фургон Костяну», и ни один из них не сказал, за чей счёт.

У Костяна он был без пяти восемь. Костян вышел из гаража в тапках, обошёл фургон кругом, заглянул в кузов, где лежало сено, посмотрел на бак и открывать ничего не стал. Он спросил про сено. Саня сказал, что возили приборы, они хрупкие. Костян долго на него посмотрел, но без интереса.

Саня вернулся в клинику на маршрутке в половине девятого, когда Люба уже открывала дверь, а Смолина с Ксюшей стояли на крыльце и ждали, когда она найдёт нужный ключ.

— Та шо ж ты такой, — оглядев его, сказала Люба.— Как с войны.

— Я и есть с войны, — Саня прошёл мимо неё внутрь. — Екатерина Андреевна, доклад. Он внутри, в стационаре, лежит, съел курицу, спит. Ночь тихая. Во дворе никого не было. Фургон у Костяна, бак полный, Костян ничего против не имел. Феликс провёл торжественное собрание.

— Выгрузили когда? — Смолина не сняла куртку и уже смотрела в сторону стационара.

— В полночь. Как Миха сказал. Он сам зашёл, я только дверь держал.

— Хорошо, — она кивнула, проходя мимо, и остановилась. — Саня, иди домой. Ты четвёртый день на этом стуле ночуешь, у тебя лицо серое.

— Я в подсобке, на раскладушке, — уточнил Саня, но спорить не стал.

Ксюша стояла за стойкой и смотрела на него, как всегда, когда хотела что-то сказать и ждала, пока уйдут посторонние. Возможно о Кувалде, которого она навещала все те разы, что Саня отсутствовал дома.

Посторонних не было. Она всё равно ничего не сказала. Саня, проходя мимо стойки, тронул её за локоть.

— Ксюх. Я домой, посплю. Позвоню, как проснусь.

— Позвони, — сказала она. — И поешь что-нибудь. Не чипсы.

— Не чипсы, — согласился Саня и вышел на улицу, где было уже совсем светло, и пошёл к остановке.

* * *

Сенклер открыл рот, но я успел раньше.

— Зверь есть, — сказал я. — Коповник. Тот самый, про которого я говорил на аттестации, в лесу, в карантине. В запросе его нет, потому что я попросил Ричарда его не называть. Это я попросил, мне и отвечать, Владимир Константинович, Ричард тут ни при чём.

Сенклер закрыл рот. Денисов за столом сделал движение, которое должно было означать «я тоже», но в его утреннем состоянии он только качнулся и ухватился за край стола.

Дронов выслушал меня до конца, глядя мне в лицо. В лице у него ничего не изменилось.

— Я знаю, что он есть, — произнёс он. — Я приехал по запросу про гнездо. Мне доложили: Броды, запрос частного лица, эфирная живность вне справочника, четвёртый месяц, зверей нет. Я прочитал адрес. Четыре дня назад при мне и при комиссии вы сказали «лес под Питером, карантин, коповник», а ваш коллега, — он не повернул головы к Денисову, — докладывал с берега по громкой связи про Ядро. Я не складывал, Михаил Алексеевич. Оно само.

— Понятно, — сказал я.

— Поэтому зверя я посмотрю первым. Гнездом займутся мои люди, они уже у шлагбаума. Где зверь?

— У брода, двадцать минут пешком. Пикапом десять.

— Пешком, — решил Дронов. — Кто ведёт?

— Я веду, — вмешался Денисов, поднявшись на этот раз до конца. — Замеры, введения, Владимир Константинович, я могу доложить по часам…

— Я вас слышал, — Дронов впервые за утро на него посмотрел как на коллегу. — По громкой связи. Вы докладывали хорошо. Пойдёте с нами, доложите у зверя.

Он повернулся и вышел, подхватив портфель с пола тем же движением, каким поставил. Сенклер стоял у плиты с полотенцем в руке и смотрел ему в спину.

— Ричард, — сказал я тихо. — Письменный запрос.

— Подам, — он положил полотенце. — Провожу вас и сяду писать. Михаил. Он знал до того, как вошёл.

— Он знал на аттестации. Я тогда сам ему всё сказал, при трёх свидетелях. Если бы я хотел это скрыть, надо было начинать четыре дня назад и не отвечать на звонок.

— Посмотрим, — произнёс Сенклер, и это означало у него то же, что у других «ладно».

Во дворе было холодно и ясно. У крыльца стояла чёрная машина с городскими номерами, за ней, у шлагбаума, фургон повыше и пошире, с эмблемой ЦФГ на борту, и возле него трое в серых комбинезонах, застёгнутых до горла, выгружали на землю что-то плоское и тяжёлое, завёрнутое в брезент. Матвей стоял у шлагбаума и смотрел на это с ружьём за спиной так же, как смотрел вчера на мой фургон: как на событие, о котором его не предупредили.

— Сафонов, — позвал Дронов, не повышая голоса.

Один из троих, с рацией на груди, обернулся и подошёл. Он был лет сорока, коротко стриженный, с лицом, на котором ничего не отражалось. Я подумал, что Дронов, наверное, подбирает их по этому признаку.

— Владимир Константинович.

— Сараи охотников, за избой, подпол под вторым. С вами пойдёт егерь, — Дронов подбородком показал на Матвея. — Осмотр, замеры, доклад мне по рации. Ничего не трогать до моей команды. Я к зверю.

— Понял, — Сафонов посмотрел на меня, потом на Денисова, и запоминал нас, судя по всему, на будущее. — Лист выгружаем здесь или везём к сараю?

— К сараю.

Сафонов кивнул и пошёл обратно к фургону, уже говоря что-то в рацию. Трое подняли свёрток за углы. Под брезентом на солнце тускло блеснул край толстого, красноватого металла. Медь. Лист размером с дверь. Я посмотрел на Дронова. Профессор, не глядя на меня, пошёл к тропе.

— Мне велели ничего не трогать, — сказал Матвей за моей спиной. — Я и не трогаю.

— И правильно, — я догнал Дронова. — Матвей. Если они полезут в подпол до команды Дронова, звоните Ричарду. Он до них дозвонится.

Матвей кивнул и пошёл к сараям впереди серых комбинезонов, показывая дорогу рукой так, как показывал её мне: «за избой», «вот тут».

Тропа к броду шла лесом. Первые сто метров мы прошли молча. Дронов ходил по лесу так же, как ходил по коридору госпиталя: ровно, не глядя под ноги и не оступаясь. Денисов шёл за нами, дыша громче, чем нужно, и на втором повороте не выдержал.

— Владимир Константинович, я должен сказать, что идея с карантином была моя, я предложил вести здесь зверя, потому что вывозить его нельзя, и Михаил Алексеевич…

— Кирилл, — оборвал я. — Карантин придумал я. Не бери на себя.

— Денисов, — сказал Дронов, не оборачиваясь. — Я вас слышу. Вы доложите мне у зверя. По порядку. Пока идём, молчите.

Денисов замолчал. Я шёл и считал. Четыре дня назад я сказал про коповника при комиссии, чтобы не врать. Это была правильная цена за аттестацию. Сегодня за эту правду сюда приехал Дронов с медным листом и тремя людьми в комбинезонах. Теперь он увидит зверя, которого нет ни в одном реестре. Это тоже была цена, просто я не думал, что счёт придёт так быстро, и привезёт его сам Дронов.

Впереди между стволами показался ручей.

Коповник лежал там же, где я оставил его в шесть, у воды, боком к берегу. Система висела на грудной ветви, где я её закрепил. Флакон наполовину опустел. Мох на спине, на солнце, был зеленее, чем вчера, это было видно ещё с тропы.

Дронов остановился на краю поляны и смотрел на зверя минуты две, не двигаясь. Я ждал. Денисов за спиной тоже ждал, дыша так, что я его слышал.

— Четыре тонны, — сказал Дронов.

— Около того. Ядро под грудной ветвью. Лазейка в бедре, между ветвями костяка, туда проходит человек. Раствор идёт через катетер.

— Денисов. Докладывайте.

Денисов достал блокнот и доложил. Он доложил хорошо, по часам, с цифрами, с вечерним введением и с ночными замерами, и ни разу не сказал «кажется». Дронов слушал, глядя на зверя, и один раз кивнул, на «сорок шесть, спать».

— Вот значит как, — Дронов посмотрел на свою ладонь и вытер её о куртку. — В реестре ферал-зверей коповники не значатся. Ни в одном. На комиссии вам это сказали, и я оборвал того, кто сказал. Знаете, почему?

— Потому что вы его читали. Реестр.

— Потому что я знаю его наизусть. Коповника там нет, значит, его нигде нет, и показывать его некому. Зверя я осмотрел. Я его не видел.

Он сказал это без выражения и отвернулся от зверя. Дальше он пошёл по поляне.

Он шёл медленно, и я подумал, что он смотрит на лес, и ошибся. Он смотрел под ноги. Он дошёл до ямы.

Яма была там, где Коповник вчера ударил кулаком в землю, по запястье, и за сутки она никуда не делась: вырванный дёрн лежал рядом перевёрнутым пластом, с корнями кверху, и по краю ямы земля стояла гребнем.

Дронов присел около неё на корточки и посмотрел на зверя, на расстояние от ямы до зверя, потом на широкую и длинную вмятину в двух шагах, где четыре тонны упали вчера на бок, а вокруг вмятины на ту же длину лежал раздавленный мох.

Я стоял и смотрел на то же самое.

Я это видел вчера. Вчера ходил по этой поляне весь день, носил воду, ставил систему, снимал замеры. Всё это время яма с вмятиной лежала у меня под ногами, а на берегу дальше, куда сейчас шел Дронов, лежало остальное. Я смотрел на это как на рабочее место. Он смотрел как на место происшествия.

Ладно, Покровский. Медведь. Здесь был медведь.

Беда была в том, что медведь не бьет в землю по запястье, четыре тонны на бок не роняет и уж точно не уходит вверх от удара.

Дронов стоял на берегу, у кромки, где вчера утром дракон вышел из фургона и прошёл к воде.

— Михаил Алексеевич, — позвал он. — Подойдите.

Я подошёл. Денисов остался у зверя, и правильно сделал.

На берегу был утоптанный песок, с примесью глины, и на нём отпечатки. Я смотрел на них и видел то, что видел Дронов: четыре пальца, широко расставленные когти, глубокие, с отваленным назад песком там, где зверь оттолкнулся. Два отпечатка рядом, потом ничего. Потом, в трёх метрах, снова два, глубже, где он сел после боя, и дорожка к воде, с прямым и ровным отпечатком хвоста посередине.

— Что скажете? — спросил Дронов.

— Медведь, — сказал я. — Ферал. Позавчера. Он вышел на зверя, с ним дрался, Коповник его сбил. У медведя была мошка, вся спина. Я его загрузил и вывез в пет-пункт в райцентр, в тот же день. Мошка на нём сдохла, как только машина выехала из ельника.

— Вывезли сами?

— С помощником. На фургоне.

Дронов присел ещё раз, уже над отпечатком, и рассмотрел его вблизи. Потом поднялся.

— Я медведей видел, — сказал он. — Живых и в реестре. У медведя пять пальцев, Михаил Алексеевич. И нет хвоста.

Я молчал. Молчать было единственно правильным. Про себя я отметил, что о хвосте забыл, и что медведя без хвоста ещё можно объяснить травмой, а медведя с четырьмя пальцами уже только тем, что он левша.

Дронов пошёл по берегу дальше, туда, где в песке и глине лежала колея.

Колей было две. Одна, узкая, пикапа Сенклера, шла по берегу вдоль воды и уходила к броду, и по ней за двое суток проехали раз десять, с замерами и флаконами. Вторая была шире, с другим рисунком протектора, и по ней машина подходила к воде не вдоль, а поперёк, задом, останавливалась в десяти метрах от зверя и уходила обратно. Дважды. Второй след лежал поверх первого, чуть сбоку. Там, где вчера стоял фургон с открытыми створками, пока Саня разворачивал тент, в глине осталось два пятна от сена.

— Это ваш пикап, — Дронов показал на узкую колею. — Ричарда. Я видел его у дома. А это что?

— Фургон. На нём вывозили медведя.

— Два раза.

— С первого раза не погрузили, — кивнул я.

Дронов посмотрел на меня. Я не знал, что он видит, потому что по его лицу никогда нельзя было понять, но смотрел он долго, дольше, чем на Денисова на кухне. Потом он сказал:

— Понятно.

И больше про следы ничего не спросил.

У него на куртке зашипела рация. Дронов снял её с клипсы и ответил, не отходя от колеи.

— Слушаю.

— Владимир Константинович, Сафонов. Мы у второго сарая. Люк открыт, со слов егеря, со вчерашнего дня. Спустились с фонарём, по пояс, дальше не пошли. Докладываю. Ком один. Живой. Большой. Структура есть, центр плотный, виден, смещён к углу, к маслу. Грибница ушла под нижние венцы, с двух сторон, снаружи не видно на сколько. При огне он уйдёт по ней и выпустит споры в дым, мы такое видели в Выборгском. Жечь нельзя. Снимаем на лист?

Дронов это слушал, глядя на зверя.

— Ждите, — ответил он. — Лист к люку, людей наверх. Я иду.

Он повесил рацию и повернулся ко мне.

— Сафонов снимет ком на медь. Ком при этом будет сопротивляться, это существо, оно уйдёт туда, где есть Ядро. Ядро здесь одно. На нём шестнадцать литров раствора?

— Пятнадцать разведено. Один к двадцати. Идёт со вчерашнего вечера, флаконами, по схеме. Концентрата осталось четверть бутыли.

— Он выдержит, если часть кома пойдёт на него?

Я посмотрел на зверя.

— Выдержит, если до него встретить мошку, — сказал я. — Не на нём. На подходе. Если она сядет на мох, я её сниму медью, но это откат, дня на два.

— Тогда встречайте, — Дронов застегнул куртку. — Идёмте к сараю, покажете Сафонову, где её ждать. Денисов, остаётесь у зверя. Доложите, если он встанет.

— Он не встанет, — Денисов поднял голову от блокнота.

— В нём четыре тонны, — сказал Дронов. — Он встанет, когда захочет.

Сняв пустой флакон, я повесил свежий и проверил катетер. Всё это время Дронов не торопя ждал меня на тропе. Он смотрел на берег, отпечаток хвоста в песке, и о чём он думал, я не знал. Но предположения были…

* * *

Саня открыл дверь со второго раза, потому что ключ туго поворачивался в замке. За дверью была тишина. В первую секунду он успел подумать, что тётя Галя права и всё нормально.

Потом он включил свет.

Диван стоял на месте. Обивки на нём не было с правого угла до середины. Из дыры торчал желтый поролон, надёрганный клочьями. Клочья лежали по всей комнате, от линолеума до подоконника. Дверца шкафа висела на одной петле, ее нижний угол был изгрызен до фанеры.

У входа, где Саня снимал обувь, стояли один кроссовок и половина второго. Провод от зарядки лежал на полу двумя кусками. Посреди комнаты и у двери в ванную, на линолеуме, были лужи, одна подсохшая по краям, другая свежая. Корма Саня перед уходом насыпал много, с горкой, и миска у холодильника стояла пустая.

Кувалда стоял в проёме кухни и смотрел на Саню.

Он стоял, расставив ноги и опустив голову чуть ниже плеч. Хвост у него ходил из стороны в сторону медленно, на пробу: он не знал, что сейчас будет, и на всякий случай ко всему был готов. Он был большой, серый, с рубцами на морде и на плечах. Из всей этой комнаты он один был целый.

— Ты… — сказал Саня.

Кувалда шагнул к нему и ткнулся головой в бедро. Хвост заходил быстрее и ударил Саню по ноге раз, другой. Саня посмотрел поверх его головы на диван, дверцу, кроссовок, и в горле у него стало тесно.

— Ты что сделал⁈ — заорал он. — Ты что, скотина, сделал⁈ Это диван! Это, блин, мой диван, я за него полгода… Кувалда! Ты видишь, что ты сделал? Ты видишь⁈

Кувалда отступил на шаг. Уши у него легли назад.

— Я тебя кормил! Я тебя с ямы вытащил, я тебя полтора месяца, я за тебя Михе… А ты мне что⁈ Ты мне шкаф! Ты мне кроссовки, они новые были, ты понимаешь, новые! Что ты стоишь⁈ Что ты на меня смотришь⁈

Он орал и сам слышал, что орёт не на собаку. Он орал на четыре ночи в клинике и на фургон с Костяном в тапках. Он орал на то, что впервые в жизни жил один, с собакой, в своей квартире.

В этой квартире теперь не было дивана. Кувалда этого не знал. Кувалда знал, что хозяин, которого не было четыре дня, пришёл и кричит, глядя на него, не подходит.

Пёс попятился ещё на шаг, ударился задом об стену и оттуда, из угла, посмотрел на дверь.

Дверь была открыта. Саня за собой ее не закрыл, он вошёл с ключами в руке и так и стоял с ними. За его спиной была лестничная площадка, а за ней, тремя этажами ниже, улица.

Кувалда прошёл мимо него.

Он не бежал. Он прошёл, прижав уши и не глядя на Саню, задел его боком, вышел на площадку и уже там, услышав за спиной «стой!», пошёл вниз по лестнице, шагом, а дальше прыжками через три ступени.

— Стой! Кувалда! Стой, кому сказал!