Глава 11

Я успел задержать дыхание. Рефлекс был старше любого разума: когда тебе в лицо из подвала идёт что-то серое, ты не вдыхаешь, ты отворачиваешься и ждёшь. Я так и поступил, держа крышку на весу, а теплая и сухая пыль дошла до лица, коснулась щеки, и остановилась.

Потом она пошла назад.

Боковым зрением я видел это смутно, потом повернул голову и увидел прямо. Серая волна, поднявшаяся из люка, зависла в полуметре от меня, повисела и слоями, не торопясь, начала оседать обратно в проём.

Я ей был не нужен. Я стоял над ней с закрытым ртом, без воздуха в лёгких, и до меня дошло, почему. Ядро у человека наружу не пульсирует. У меня ничего нет, что отдавало бы в воздух тепло и ритм, у меня есть сердце и печень, и всё это для неё было бесполезным. Она искала зверя. Которого в сарае не было.

— Отойдите, — сказал я, не оборачиваясь. — Оба. К двери. Матвей, вы тоже.

— Я не зверь, — сухо заметил Сенклер за моей спиной.

— Я тоже. Отойдите.

Они отошли. Я услышал, как у двери скрипнули доски, и посмотрел вниз. Вся пыль ушла в люк, до последней крупинки, и в проёме снова было темно. Я достал телефон, включил фонарь и посветил.

Подпол был неглубокий, метра полтора, земляной, с нижними венцами брёвен по стенам. Прямо под тем местом, где наверху стоял генератор, земля была чёрной и блестела. Масло собралось в низине, в лужу, и от неё во все стороны по земле и по нижним доскам расходилось нечто белое.

Я знал, как выглядит грибница, её видел всякий, кто хоть раз переворачивал старую доску в сыром месте: белые нити, тонкие, как паутина, и толстые, как шнурки, сплетённые в войлок. Эта была такой же, только войлок лежал на земле ковром от стены до стены и в свете фонаря отливал серым, потому что на нём сидели они.

В дальнем углу было гнездо, там, куда стекало масло. Я не сразу понял, что это гнездо, потому что оно шевелилось. Серый ком размером с ванну лежал на грибнице и жил. Он был сложен из мошки, из миллионов мошек, сидящих друг на друге слоями, и верхний слой медленно перетекал по нему, как рой пчёл по ветке, когда матка внутри и ему некуда лететь.

От кома к луже масла шли серые дорожки. Мошка стекала вниз, к маслу, сидела там и поднималась обратно. Ее часть поднималась выше, к люку, ко мне, и не дойдя останавливалась. Я был не тот.

Мне хватило несколько секунд с фонарем. Я видел всё, что надо было, и внизу ничего не было, что можно взять руками или залить из канистры.

Ком сидел на грибнице, под грибницей было масло, а всё вместе лежало под полом сарая, поставленного в ельнике на болоте. Это была ферма, и работала она четвёртый месяц.

Опустив крышку, я вытер липкие от кольца пальцы о штаны и выпрямился.

— Ну? — спросил Сенклер.

Матвей стоял за ним на пороге и смотрел мимо меня, на люк, так, как час назад смотрел на пар над Коповником: он ждал, когда ему скажут.

— Я говорил вам утром и говорил час назад, — я подошёл к ним и остановился у генератора, потому что от люка хотелось отойти. — Теперь я видел. Генератор течёт с мая. Масло ушло под пол. Под полом старая грибница, на пнях, вы сами сказали, тут всегда опята. Грибница эфирная, как всё в этом лесу, и масло для неё, как для нас с вами с утра сковородка сала. Она пошла в рост. На ней завелась мошка. Там внизу ком, Ричард, величиной с ванну, он живой и шевелится, и от него дорожки к маслу, как к кормушке. Там не десяток мошек. Там гнездо.

Сенклер смотрел на крышку люка.

— Я вам говорил, что человек приложил руку, — сказал я. — Вот и рука.

— Генератор, — произнёс Сенклер.

— Он.

— Матвей, — он не повернул головы. — Ты видел, как они его заводили?

Матвей подумал. Он всегда думал перед ответом, и ответ потом выходил ровно по размеру вопроса.

— Заводили. Я мимо избы ходил, с колеи слышно, он тарахтит. Сколько раз, не считал.

— С мая?

— С конца мая. Как сараи поставили.

Сенклер кивнул и больше ничего у него не спросил. Я стоял и смотрел на жёлтый бок генератора с наклейкой, что стоит сорок тысяч в любом строительном, и думал, что четыре месяца мора, от первых птиц до зверя у брода, начались с того, что кому-то в избе захотелось холодильника и света. Охотники не знали. Они просто не чинили то, что течёт, а такие люди губят леса надёжнее любых злодеев.

— Что с этим делать? — спросил Сенклер.

С ответом я задержался: ответов у меня было два, и оба мне не нравились.

— Его не взять медью. Тем раствором, что у нас в канистре, я могу залить зверя, у которого есть Ядро, канал, кровь, ему есть куда это ввести. А тут куда? В грибницу? Я могу вылить туда ведро, десять вёдер, мошка на дорожках сдохнет, а ком будет сидеть на грибнице и делать новую. Второй способ вы и сами видите.

— Сжечь, — сказал Сенклер.

— Сарай стоит на бугре в ельнике. В сарае бак с бензином. Вокруг на десять шагов болото, за болотом лес, ваш лес, сухая осень. Я врач, Ричард. Я не поджигаю в лесу строения с бензином, у меня для этого нет ни квалификации, ни желания потом объяснять, почему у вас выгорел ельник. Это надо вызывать ЦФГ, у них есть специалисты по эфирной живности вне справочника.

— Я знаю, кому подать запрос, — сказал Сенклер.

Я посмотрел на него. Он сказал это тем же голосом, каким говорил «лес мой», и имени не назвал. Подробностей не будет: у этого человека везде были свои люди для запросов, а спрашивать, кто они, было бесполезно.

— Вот и хорошо, — согласился я. — Пусть приедут и возьмут это на себя. Иначе лесу снова будет плохо, через две недели или через месяц, как только Ядро у зверя снова станет тёплым. Одно, Ричард. Одна просьба.

— Говорите.

— Коповника им не показывайте. К броду не водите, про зверя не рассказывайте, запрос, про мошку, сарай, и гнездо. Зверя нет в реестре. Люди из ЦФГ любят, когда всё в реестре, а когда чего-то в там нет, они начинают это вносить, и у нас с вами будет не один больной зверь, а комиссия.

Сенклер выдержал паузу.

— Я понял, — кивнул он.

Матвей уже отошёл к пикапу. Он не спрашивал, куда мы едем, он знал.

* * *

Денисов ждал нас у брода, стоя на том же месте, где мы его оставили, с браслетом на запястье и блокнотом, и когда пикап остановился, он пошёл к нам, не дожидаясь, пока мы вылезем, и заговорил с трёх шагов.

— Ядро на сорока двух, Михаил Алексеевич. Было сорок процентов, через час сорок один, сейчас сорок два. Он не просыпался. Пар стал тоньше, вот, смотрите, его почти не видно, я замерил на трёх точках, спина, ладонь, бок, разница в полградуса, он остывает везде одинаково, то есть тепло не уходит в одно место, он…

— Кирилл.

— Да, — он остановился.

— Выдохни. Сорок два — это хорошо.

Он правда выдохнул. Я обошёл его и подошёл к зверю.

Коповник лежал так же, как лежал час назад, холмом, ладонью в воде. Пар над мхом на спине действительно стал тоньше: он уже не шёл столбом, а поднимался редкими нитями и в метре таял. Система висела на ветви костяка, где я её закрепил, флакон опустел на две трети, катетер держался. Я положил ладонь на мох рядом с катетером. Мох был тёплый и сухой. Под ним, глубоко, через всю толщу тела, я почувствовал ритм, ровнее, чем днём.

Сенклер стоял за моей спиной и ждал. Я рассказал ему и Денисову то, что видел в подполе, второй раз за час, и во второй раз это было короче, потому что я уже знал, где в этом рассказе главное: гнездо на грибнице, из которого мошка ходит на зверя и обратно, как на работу.

Денисов слушал, не записывая. Когда я закончил, он сказал:

— Сжечь лес.

И хихикнул.

Он полдня простоял один в лесу рядом с четырьмя тоннами умирающего зверя, а теперь ему сказали, что в полукилометре от него сидит гнездо величиной с ванну. Смешок у него вышел нервный, и я его понимал. Сенклер, по-моему, тоже, потому что ничего не сказал. Мы просто оба на него посмотрели, я с одной стороны, Сенклер с другой. Денисов перестал хихикать, покраснел до ушей и опустил браслет.

— Я пошутил, — буркнул он. — Извините. Я не предлагаю.

— Знаю, что не предлагаешь, — я убрал ладонь с мха. — Ты бы первый побежал тушить с ведром. Ричард подаёт запрос в ЦФГ, приедут специалисты по такой живности и уберут.

— А он?

Денисов кивнул на холм, который дышал. Сенклер смотрел туда же, и было видно, что он хочет спросить о чём-то и выбирает слова. Он выбрал.

— Медведь, — сказал он. — Которого мы увезли. В райцентр.

— Что медведь.

— Мошка. Она уехала с ним?

Я открыл рот и закрыл. Вопрос был правильный, и ответ на него я знал, но между вопросом и ответом у меня в голове успел проехать фургон под тентом с драконом седьмого уровня, днём отправленный мной по той же дороге в город. Если бы это так работало, мне сейчас надо было бы звонить Сане и разворачивать его обратно. Это так не работало. Я это знал, как знал, что медь убивает мелкую эфирную живность, и знал почему.

— Нет, — сказал я. — За пределами леса она не живёт. Ей нужна связь с гнездом, она от него ходит и к нему возвращается, как пчела к улью, и если пчелу увезти от улья за сорок километров, она не станет собирать мёд в чужом саду, она сядет и умрёт. Мошка сдохла на медведе, как только машина выехала из ельника. Ваш медведь, если он жив, жив именно поэтому: его увезли за сорок минут дороги от этого сарая.

— Если жив, — повторил Сенклер.

— Я не звонил заведующему. Собирался и не позвонил.

Это была правда, и я сказал её вслух, потому что сказать было проще, чем держать в себе. Записка с инструкцией уехала в пет-пункт на гусеничной машине на прошлой неделе, я поставил себе бирку «позвонить лично», и бирка висела до сих пор там, за аттестацией и драконом.

Сенклер молчал. Потом он сказал то, ради чего спрашивал про медведя.

— Получается, если бы мы увезли его далеко, он бы выздоровел.

Он сказал это про Коповника. Он не показал на него и не назвал, но говорить здесь было больше не о ком.

— Теоретически да, — ответил я. — Практически, у вас есть прицеп под четыре тонны и дорога, по которой он проедет? Его не поднять, не погрузить, не провезти через брод и не спрятать на трассе от первого же поста. Это первое. Второе важнее. Его связь с лесом сильнее, чем с гнездом у мошки с гнездом. Он и есть этот лес, Ричард, вы его годами принимали за холм, он вырос тут на этих пнях, он отсюда ест. Увезите его в чистое поле, и он погаснет быстрее, чем от мошки. Мошка ест его четыре месяца. Без леса он не протянет и недели.

Сенклер смотрел на холм. Он один раз кивнул и отвернулся.

— Я понял, — сказал он.

— Вечернее введение, — я повернулся к Денисову. — Сейчас. Флакон на две трети ушёл, меняй, половина дозы, как днём. Кирилл, днём ты мне подавал, теперь сделай сам, при мне.

Денисов делал это аккуратно. Он снял пустой флакон, подвесил новый, проверил катетер и просвет, и руки у него не дрожали, хотя час назад он предлагал сжечь лес. Я смотрел и не вмешивался. Когда раствор пошёл, я снова положил ладонь на мох, на этот раз на ладонь зверя, на облитое место, туда, куда днём лили из ведра. Мох там был зелёный, живой, и я подержал руку дольше, чем надо было для замера.

Слово пришло через полминуты.

«…лес…»

Я ждал ещё. Ладонь под моей рукой сдвинулась, на сантиметр, на два, подтянулась ближе к телу, как подтягивает руку спящий, когда его трогают, и больше ничего.

— Ночью замеры снимаю я, — сказал я Денисову. — Ты сегодня на ногах с шести утра. В девять ты ещё сходишь со мной, покажешь точки, и всё, дальше спишь.

— Михаил Алексеевич, я…

— Это не обсуждается. Врач, который сутки не спал, ошибается в дозе. Это я тебе не как начальник говорю, это статистика.

Сенклер, стоявший в стороне, кашлянул.

— Запрос я подам из дома, — произнёс он. — Телефон тут не берёт. Поехали. Оба.

Он сказал это и пошёл к пикапу, не дожидаясь ответа. По тому, как он это сказал, я понял, что «поехали» означало не только запрос.

* * *

Дальше кухни и комнаты наверху я в доме Сенклера не бывал. Днём мы с Денисовым разводили на этой кухне медь, в прошлый приезд я ел за этим столом то, что хозяин сам поставил передо мной, и спал за стеной над ним, и больше ничего в этом доме я не видел.

Сейчас он провёл нас через сени в комнату, которую я бы назвал кабинетом, если бы в ней стоял хоть один шкаф с бумагами. Шкафа не было. Был стол, два стула и на столе проводной телефон с диском, и больше ничего, что отличало бы эту комнату от любой другой в этом доме. Телефон был подключён. Сенклер снял трубку, набрал номер по памяти и стоял, глядя в окно, пока на том конце отвечали.

Мне досталась его половина разговора.

— Сенклер. Да. Из Бродов. Нет, не по тому делу. По лесу. У меня в лесу эфирная живность вне справочника, мелкая, роевая, браслет её не берёт. Гнездо в сарае, под полом, на грибнице. Нужны специалисты, чтобы это убрать. Да, адрес прежний. Нет. Нет, зверей нет, птицы и мелочь, четвёртый месяц. Да. Сегодня подам письменно. Жду.

Он положил трубку и повернулся к нам. Про зверя он сказал «нет», и сказал легко, как говорят правду. Я отметил это и ничего не сказал.

— Запрос принят, — произнёс он. — Приедут. Когда, не сказали.

— Хорошо.

Он постоял. Он смотрел на меня, потом на Денисова, потом снова на меня, и я понял, что он собирается сказать что-то, чего давно не говорил и говорить не привык.

— Оставайтесь, — сказал он. — Поешьте. Вы теперь дорогие гости в моём доме.

Я усмехнулся. Это вышло само: я который месяц платил этому дому по сто двадцать тысяч, и слово «гости» легло на эти деньги криво.

— Теперь уже дорогие, — сказал я. — Хорошо.

Сенклер встретился со мной взглядом. Он какое-то время смотрел не моргая, и за это время подбородок у него опустился на сантиметр. Мне показалось, что он только сейчас, в этой комнате, с телефоном за спиной, вспомнил, кто я такой на самом деле и откуда он меня знает. Потом он просто кивнул.

— Через полчаса, — сказал он. — Умывальник в сенях, полотенца на крючке. Садимся ужинать.

И вышел. Денисов посмотрел ему вслед, потом на меня, и промолчал, что для Денисова было подвигом.

Я вышел на крыльцо и набрал Саню. Связь в деревне была, в отличие от леса, и Саня взял на втором гудке.

— Мих! Доехал! Всё нормально, стою во дворе, задом к двери, как ты сказал, тент не снимал. Он сидит. Тихо сидит, Мих, вообще ни звука, я два раза подходил, спрашивал, он говорит, не трогай, я думаю. Думает он. Потом сказал, что хочет есть, я ему через щель полкурицы из холодильника сунул, он взял. Это нормально, что он после такого ест?

— Нормально. После боя они всегда едят, — я спустился с крыльца на ступеньку ниже, подальше от двери. — Что Екатерина Андреевна?

— Так я и говорю. Она сказала, курьер доехал до райцентра в начале седьмого, провизорша все тридцать пересчитала, по одному, залог отдала, расписку порвала при нём. Курьер уже едет обратно, залог у него. Мих, он туда на такси ездил, две тыщи в один конец, Екатерина Андреевна сказала, с тебя.

— С меня, — согласился я. — Фургон?

— Вот. Я Костяну позвонил, сказал, что фургон мне нужен до утра, у меня тут груз, который разгружать можно только ночью. Он поорал. Потом сказал, чтоб к восьми утра был у него с полным баком, а то он мне что-то оторвёт, я не расслышал что. Я согласился.

Я представил двор клиники: фургон задом к двери, тент на месте, Саня у борта с телефоном. Пока всё шло так, как я сказал.

— Правильно, — я посмотрел на часы: до ночи Сане было чем заняться. — Выгружать будешь ночью, когда во дворе никого. До этого проверь все камеры, и Екатерину Андреевну отправь домой. Пусть отдыхает. Ты один справишься?

— Мих, я с драконом. Он сам идёт. Я ему дверь открою и отойду в сторону.

— Вот и отойди. Позвонишь, когда он будет внутри.

— Позвоню. Мих, а ты где ночуешь?

— У Сенклера, — ответил я.

Саня присвистнул. Я нажал отбой, пока он не успел что-нибудь к этому добавить, и постоял на крыльце, глядя на улицу. Уже горели одинаковые и недешевые фонари. За последним домом стоял лес, а в лесу у меня с сегодняшнего дня была задача.

Денисов уже умылся, в сенях. Умывальник был старый, с педалью, вода шла холодная, и Денисов плескал её себе на лицо горстями, подолгу, с закрытыми глазами. Я подождал, пока он закончит, снял куртку и подставил руки.

— Михаил Алексеевич, — вытираясь, сказал Денисов у меня за спиной. — Можно вопрос?

— Нужно.

— Вы с ним как будто давно знакомы. С Сенклером. Он с вами говорит не так, как с Матвеем и не так, как говорил бы с чужим врачом. И вы с ним тоже. Я не лезу, просто…

— Лезешь, — я намылил руки до локтя. — Это нормально. Я у него денег занимал. На клинику.

Пауза за моей спиной была такая, что я услышал, как капает кран.

— Вот как, — сказал Денисов. — Я не знал.

— Ты и не мог знать. Об этом знают два человека, не считая меня, и ты теперь третий. Никому не рассказывай. Это и секретом назвать трудно, просто незачем.

— Я понял.

Он сказал это тем же голосом, каким в клинике говорил «понял, своими силами», и я знал, что он не расскажет. Денисов не умел врать, и для молчания этого хватало.

Полотенце на крючке было чистое, глаженое, и я вытер руки, не думая, кто в этом доме гладит полотенца. Из-за двери в кухню шёл запах бульона и чего-то копчёного, и это было важнее.

— Ты есть хочешь? — спросил я Денисова.

— Я с утра не ел, торт не в счёт. Пил из ручья. Там вода хорошая, я проверял браслетом.

— Значит, хочешь.

Я вышел в кухню и остановился в дверях.

Стол стоял посреди кухни, тот же, за которым мы днём разводили хелат, только с него убрали бутыль и канистру, а на скатерти Сенклер расставлял тарелки. Он делал это сам, без суеты, каждую на своё место. На столе лежало копчёное мясо, нарезанное толсто, и стояли две миски под крышками. Сковороду с рыбой он поставил ближе ко мне, грибы и хлеб к Денисову, бутылку без этикетки к себе. Я мысленно прикинул, во что это обошлось бы в городском ресторане с дичью. Выходило тысяч на двенадцать на троих, если не считать того, что в городе такого не подают.

— Садитесь, — Сенклер поставил последнюю тарелку и снял с крючка полотенце, которым вытер руки. — Кирилл Андреевич, вот сюда. Михаил, напротив.

Денисов сел на край стула. Я сел нормально. Крупные, вислоухие собаки Сенклера, лежали под столом и не смотрели на нас. Сенклер снял крышку с ближней миски, и из неё пошёл пар.

— Пельмени, — сказал он. — Из косули. Косуля моя, осенняя, та, что висела в коптильне, вы её не видели, Михаил, вы тогда другую зашивали. Фарш рубленый, не молотый, через мясорубку косулю портить нельзя, она сухая. Лук, сало кабанье, немного, перец. Лепил в субботу, морозил. Это, — он снял вторую крышку, — Кабан. Тушёный. С брусникой. Рыба из моей воды, ниже брода, хариус, Матвей утром взял. Грибы, опята с той самой вырубки, прошлогодние.

Он говорил это другим голосом. Днём, у сарая, он говорил «генератор» и «лес мой», слова у него выходили по одному. Сейчас он говорил предложениями, с подробностями, которых никто не спрашивал, глядя при этом в миску. Таким я видел его один раз, у Гольдмана над Речным, и тогда решил, что мне показалось.

— Опята с вырубки, — повторил я.

— Прошлогодние. Тогда не было генератора.

Я начал с пельменей. Они были крупные, неровные, с защипом в три пальца, и когда я разрезал первый, бульон вышел наружу, и я понял, что следующие полчаса ни о каком ядроеде думать не буду.

Сенклер налил из бутылки без этикетки по стопке всем троим. В стопке было прозрачное, пахло можжевельником, и я выпил свою до дна, потому что отказаться от первой стопки в этом доме после этого дня было бы хамством. Можжевельник был хороший. Я поставил стопку донышком вверх.

— Всё, — сказал я. — Одну.

— Почему? — Денисов уже тянулся за второй.

— Потому что мне в девять к зверю, в полночь к зверю и в три к зверю, и считать проценты. И потому что ты, Кирилл, с шести утра на ногах, в лесу и по аптекам, на двух кусках торта и воде из ручья, и у тебя сейчас на нуле сахар, печень пустая, и каждая стопка идёт прямо в кровь, минуя всё, чем нормальный организм её задерживает. Через полчаса ты будешь пьян от двух. Это физиология, а не мораль.

Денисов выслушал меня, кивнул, сказал «понял» и выпил вторую. Сенклер выпил свою, не глядя на меня. Я взял хлеб. Моих лекций в этом доме не слушали, и, честно говоря, после пельменей из косули я не очень на этом настаивал.

Дальше шёл разговор ни о чём. Сенклер спросил Денисова про дорогу из города, Денисов рассказал про лужи на колее. Сенклер сказал, что лужи там с мая. Денисов спросил, сколько лет дому, Сенклер ответил «сто сорок» и больше ничего про дом не сказал.

Потом они каким-то образом вышли на собак, у Сенклера свои две под столом, у Денисова в детстве спаниель, и с этого места они говорили уже без меня, потому что чьи собаки лучше, это тема, в которой врач-диагност никому не нужен.

Под столом я достал телефон и написал Олесе.

«Не приеду сегодня. Ночую в Бродах, ставим зверю систему, замеры каждые три часа, Денисов отстоял сутки, я его сменяю. Завтра буду к обеду. Как Шторм?»

Ответ пришёл, пока я дописывал последнее слово, будто она держала телефон в руке.

«Миш, ты поел? Нормально поел или опять бутерброд над раковиной?»

«Пельмени из косули. Сенклер лепил сам».

«Тогда ладно. Шторм съел твой носок, левый, я его вытащила. Он скучает. Где спать будешь?»

«Дадут. Тут дому сто сорок лет, кровать найдётся».

«Ложись после трёх, не сиди до утра. Я тебя знаю. Люблю. Зверю привет».

Я прочитал это два раза и убрал телефон, потому что улыбаться в экран за чужим столом невежливо, а убрать улыбку с лица у меня не получалось. Потом достал снова и написал Сане: «Как?». Саня ответил через минуту: «Тихо. Спит под тентом. Екатерина Андреевна уехала. Камеры проверил, две. Жду полночь».

В девять мы с Денисовым вышли. Сенклер остался за столом, он сказал «идите», не поднимаясь, и налил себе третью. Парень с хозяйства, тот самый, что днем стоял у пикапа, довёз нас до брода при свете фар и ждал в кабине, пока Денисов показывал мне свои три точки на звере, а я снимал цифры. Ядро было на сорока трёх. Пар над мхом я уже не видел, я его чувствовал ладонью, тёплый, ровный, и слово через полминуты пришло то же, что вечером.

«…лес…»

Обратно ехали молча, Денисова начало развозить ровно по обещанному мной расписанию, и он сидел у окна и улыбался в темноту.

Сенклер за столом не двигался с места, только бутылка стала легче. Он посмотрел на нас, когда мы вошли, и спросил:

— Ну?

— Сорок три, — ответил я.

— Хорошо.

Мы сели. Денисов налил себе и Сенклеру, не спрашивая, и это тоже было по расписанию. Я взял себе ещё пельменей, они остыли, но хуже не стали, и слушал.

Ещё с час они говорили про собак, про дичь и про то, можно ли в октябре есть кабана. Потом Сенклер замолчал на середине фразы про кабана, посмотрел на меня через стол и повернулся к Денисову всем корпусом, вместе со стулом.

— Ты вот не знаешь, — сказал он Денисову. — А я его, — он показал на меня стопкой, не расплескав, — вот с такого возраста знаю.

Он опустил ладонь к столу, на высоту сиденья стула.

— С пелёнок. Да. Ты думаешь, он мне кто? Клиент? Он мне не клиент.

— Да ну? — сказал Денисов.

— Ну да. Мы жили с его отцом в одном дворе. На одной площадке. Алёшка Покровский, золотые руки. Дружили. Род Сенклеров тогда, чтобы ты понимал, не лучшие времена переживал. Бедствовал род. У меня в кармане было столько же, сколько у него, то есть ничего. Потом дорожки разошлись. Я поднялся, он остался там где были, и отец его… в общем, поругались мы. Крепко. Из-за чего, не скажу, не твоё дело и не его, — он показал на меня стопкой. — Но Мишку-то я как брошу? Никак. Он же крестник мой.

— Да ну? — повернулся ко мне всем телом Денисов.

Я кивнул.

Это была правда. Денисов смотрел на меня так, будто я у него на глазах достал из кармана второго дракона. В зале у Гольдмана я назвал это знакомство давним, для чужих ушей, и слово было честным ровно наполовину: этот человек держал меня на руках в роддоме, в моём детстве звался дядей Ричардом без всякого отчества, а потом надолго пропал. Когда мне понадобился миллион на клинику, я знал, к кому идти, знал, что он даст и что просто так не даст. Так и вышло.

— Ну да! — Сенклер стукнул стопкой о стол. — Приходит ко мне. Денег просит на клинику. Мне что, жалко? Мне не жалко. Мне же не жалко, Кирилл Андреевич, ты не думай, я не жадный, я расчётливый, это разное. Но просто так давать нельзя. Нельзя! Молодые садятся на шею, сразу, в тот же день, я видел. Надо, чтобы отрабатывал. Чтобы знал, почём.

— Да ну? — сказал Денисов, уже совсем тихо.

— Ну да! И вон какой стал! Вишь чего? — он снова показал на меня, на этот раз всей рукой. — Речного приготовил, Гольдман до сих пор говорит. Коповника вылечил. Его клиника гремит на весь город, мне из города звонят, спрашивают, правда ли, что это тот Покровский. Тот, говорю. Какой же ещё.

Коповник вылечен не был. Ядро на сорока трёх, гореть ему ещё два дня, если повезёт, три, и после этого медь каждые две недели, пока ЦФГ не выжжет гнездо.

Молчи, Покровский. Пьяного, когда он тебя хвалит, не поправляют по медицинской части, это я тоже знал, и не из учебника.

— Миша, — Сенклер посмотрел на меня. — Ты знаешь. Я тебе долг прощаю.

За столом стало тихо. Денисов перестал жевать.

— Я выплачу, — сказал я.

— Нет. Это будет моя благодарность. За Коповника. За лес. Прощаю, и всё.

Он сказал это твёрдо, насколько вообще можно сказать после пяти стопок можжевеловой, глядя на меня так, будто ждал, что я встану и пожму ему руку. Я не встал.

Я усмехнулся: передо мной сидел тот же человек, что полчаса назад объяснял, почему просто так давать нельзя, а теперь просто так прощал миллион, и то и другое он говорил совершенно искренне.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо, Ричард. Но завтра мы с вами ещё раз поговорим. Раз такие дела.

— Поговорим, — согласился он легко. — Завтра. Кирилл Андреевич, у тебя пусто.

Я досидел ещё минут двадцать. Они перешли на «ты» оба, окончательно, и говорили уже про то, что в Денисове всегда было видно хорошего врача, Сенклер это утверждал, а Денисов отмахивался и краснел. Я доел пельмени, допил чай, заваренный мной же: чайник стоял на плите, и никто, кроме меня, им не интересовался. Потом я встал.

— Я спать. В полночь к зверю.

— Наверху, вторая дверь налево, — Сенклер не обернулся. — Постелено.

Денисов помахал мне стопкой. Я вышел и закрыл за собой дверь, и из-за двери тут же пошло: «Да ну?» — «Ну да!».

В полночь Ядро было на сорока четырёх, в три, на сорока пяти. Оба раза парень с хозяйства молча возил меня к броду, с одними габаритами по деревне и с дальним светом по лесу, и оба раза ждал в кабине.

В три я постоял у зверя дольше. Пара не было совсем. Мох на спине под ладонью был тёплый по всей длине, ровно, без горячих пятен. Слово сменилось.

«…спать…»

«Спи», — сказал я ему одними губами и поехал обратно. В доме было тихо, за дверью кухни никого, немытые стопки стояли на столе. Я поднялся наверх, лёг, не раздеваясь, и проснулся сам, в шесть, без будильника.

Утреннее введение я сделал сам. Денисов спал за стеной так, что я слышал это через дверь, и будить человека после суток в лесу и пяти стопок ради процедуры, которую я делаю с закрытыми глазами, было бы глупостью. Я сменил флакон, проверил катетер, записал в блокнот Денисова, с вечера лежавший на кухонном столе, «06:10, 46, спит» и подчеркнул сам, раз Денисова не было.

Мох на ладони зверя стал зеленее, чем вчера. Я потрогал его на прощание и ушёл к пикапу.

Завтрак Сенклер готовил сам: медленно, не поворачивая головы резче, чем нужно. Каша у него на плите не подгорела только потому, что он неотрывно стоял над ней. На столе были яйца вкрутую и копчёное, нарезанное толсто, как вчера, и чайник. Денисов сидел за столом серый, держал кружку двумя руками и смотрел в неё. Про можжевельник он теперь знал всё, что я говорил ему вчера.

— Доброе утро, — сказал я и сел.

Сенклер кивнул. Денисов издал звук.

Гречка была хорошая, рассыпчатая, с маслом. Я положил себе с верхом и ел с аппетитом: спал я четыре часа в два приёма и всё равно чувствовал себя лучше обоих собеседников вместе взятых. Это было некрасиво с моей стороны, я это понимал и ел.

— Сорок шесть, — сообщил я. — Утреннее я сделал сам. Он, судя по всему, просто спал. Пара нет.

— Вы… — поднял голову Денисов, — я проспал.

— Ты спал. Это разное. Я тебе вчера сказал, что спишь, ты и спал. Ешь яйцо, у тебя сахар упал.

Денисов взял яйцо. Сенклер поставил сковороду, сел напротив меня и налил себе чаю, и чай он пил так же, как Денисов, двумя руками.

— Ну как? — спросил я, глядя на обоих. — Все всё помнят?

Денисов посмотрел в кружку.

— Я помню, — сказал Сенклер.

Он поставил кружку.

— Я помню, что обещал простить тебе долг, Михаил. Я это сказал и от этого не отказываюсь. Но там есть одно условие.

Он сказал «ты», и сказал легко, трезвым утренним голосом. Вчерашнее «ты» никуда не делось и уже не денется, а к этой перемене я пока не знал, как относиться.

— Какое? — спросил я.

Дверь с улицы открылась. Матвей вошёл, не вытирая ног, в той же штормовке, что вчера, и остановился на пороге, глядя на Сенклера.

— У шлагбаума машина, — сказал он. — Из города. Говорят, из ЦФГ. По запросу.

Сенклер посмотрел на часы на руке, было без четверти восемь, и кивнул.

— Быстро, — произнёс он. — Пропусти. Пусть заходят сюда.

Матвей вышел. Денисов отставил кружку и попытался сесть прямо, у него почти получилось. Я доел кашу, потому что ЦФГ, это ЦФГ, а каша стынет. Чтобы быть здесь без четверти восемь, из города надо было выехать затемно, и делают так либо очень дисциплинированные люди, либо очень заинтересованные. Второе мне нравилось меньше.

Машину я услышал через минуту. Хлопнула дверца, потом вторая, на крыльце заговорили, и Матвей открыл дверь с улицы и пропуская отступил.

Дронов вошёл первым.

Он был в куртке поверх костюма, без шапки, с портфелем в руке, и выглядел так, как не выглядел ни на аукционе, ни на аттестации: он был доволен. По лицу Дронова никогда ничего нельзя было прочесть, довольство я прочитал по остальному: по тому, как он вошёл и как поставил портфель на пол у ноги.

— Доброе утро, — сказал он. — Дронов, ЦФГ. По вашему запросу. Вы Сенклер?

— Я.

Сенклер встал. Дронов коротко, глядя в глаза пожал ему руку. Сенклер выдержал этот взгляд так же, как выдерживал любой другой.

Потом Дронов посмотрел на Денисова. Денисова он разглядывал чуть дольше, чем Сенклера, и Денисов под этим взглядом попытался встать и не смог. Дронов кивнул ему, как коллеге, и отвернулся.

Потом он повернулся ко мне.

— Ну что, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Покажите вашего зверя.