Глава 10

Смотреть на дракона внимательно мне до этого дня не приходилось: я его лечил, кормил, прятал, выслушивал, но разглядывать как находку, без дела, с расстояния в два шага, было некогда.

Сейчас дело было в том, чтобы посмотреть, и я смотрел. Дым шёл у него из ноздрей двумя ровными струями, серый, тяжёлый, он не поднимался вверх, а стелился вдоль шеи и уходил по спине к крыльям. Чешуя под дымом была тёмной и сухой. И по этой чешуе, при каждом его выдохе, поднималась мелкая, серая пыль, как пепел от сигареты, растёртый пальцами. Она взлетала над спиной на ладонь, висела и садилась обратно, и так на каждом выдохе. Я бы и не заметил её, если бы не смотрел ровно туда, куда мне велели.

Пыль садилась неправильно. Пепел ложится куда упадёт, эта стягивалась. Она опускалась к стыкам чешуи, складкам на шее, ноздрям, туда, где шёл дым, и от самого дыма отходила. Я видел, как серая кромка на шее подползает к струе, замирает и откатывается назад, будто обожглась. Потом снова подползает.

«Ну что, — пришло мне в голову. — Увидел?»

Присев на корточки, чтобы глаза оказались на уровне его спины, я ещё раз проследил один цикл. Выдох. Пыль поднялась, отошла от дыма, села на складку под крылом. На складке она лежала плотнее, чем на гладкой чешуе. Там, где её было больше, чешуя под ней казалась матовой.

Живое. Я не знал, как это называется, но живое я от неживого отличал лет с десяти.

Я был в этом лесу на прошлой неделе, ходил по нему два дня, лежал под дёрном Коповника и держал в руках мёртвую косулю. Ничего такого я тогда не видел.

Не видел, потому что было не на ком. Косуля была мертва, мангуст Златы угасал с Ядром третьего уровня, медведь лежал в траве с Ядром, не державшим даже его дыхание. У них эта пыль сидела внутри, в Ядре, там, куда мне не заглянуть без эфирографа, а снаружи её не было. Снаружи её можно было увидеть только на звере, которому она не по зубам. На Ядре, которое она не могла прокусить.

Мох на ладонях Коповника до середины был бурый. Облитые места, после третьего дротика, позеленели. Ядро на сорока процентах, четвёртый месяц.

— Кирилл, — позвал я, не оборачиваясь. — Иди сюда. Смотри. Знаешь, что это?

Денисов подошёл, посмотрел на дракона, потом на меня, снова на дракона.

— Дым, — осторожно ответил он.

— Ниже.

Он нагнулся. Вэллор выдохнул, и пыль поднялась у него перед носом. Денисов отшатнулся, потом присмотрелся и, не разгибаясь, поднял руку с браслетом.

Маленькое окно развернулось над его запястьем, с красной рамкой. Я прочитал его со своего места: вид не опознан, класса и Ядра нет, ниже строка мелким: «мелкодисперсная эфирная активность, помеха сканирования». Браслет видел то же, что и я, понимая ровно столько же.

— Помеха тут ни при чём, — я показал пальцем на складку под крылом. — Это мошка. Эфирная. Она ест Ядра.

— Михаил Алексеевич…

— Смотри, как она себя ведёт. Она идёт на пульсацию, тепло, ритм, на то, что Ядро отдаёт наружу через кожу. У слабого зверя она прокусывает кожу и доходит до Ядра, садится и ест. Изнутри. Ты ничего браслетом и руками не увидишь, пока Ядро не начнёт гаснуть, а когда оно начнёт, ты решишь, что это истощение. Я так и решил. Четыре месяца назад тут начали дохнуть птицы, зайцы, потом всё остальное, и все экспертизы писали «лес как лес», потому что искали яд в воде. А он не в ней.

Я кивнул на спину дракона.

— Она не берёт у него кожу. Чешуя. Она пробует, видишь, садится на стыки, и не может. Остаются слизистые, ноздри, пасть, глаза. А там у него дым. Она к дыму не подходит.

«Всё верно, — прозвучало в голове у всех троих. — Через нос она бы зашла. Я её держу на расстоянии. Долго не смогу, это тяжело. Увозите меня отсюда, и побыстрее».

Денисов смотрел на окно браслета и шевелил губами.

— Семь, — вдруг он выдохнул.

— Что семь?

— Уровень. У него. Я навёл, когда он сидел, и там было семь. Я не сказал, потому что вы с ним… разговаривали.

Я посмотрел на дракона. Дракон посмотрел на меня, дым пошёл у него чуть гуще, и больше ничего в нём не изменилось.

— Ядроед, — произнёс я.

— Чего? — Саня стоял у кабины, скрестив на груди руки, и до этого молчал так долго, что я успел о нем забыть.

— Эта мошка. Назовём её ядроед, пока нет названия получше. Она ест Ядра, значит, ядроед. Запоминать проще.

— Ядроед, — Саня попробовал слово на вкус. — На ругательство похоже. Мих, а на мне её нет?

— У тебя Ядра нет. Успокойся.

Он не успокоился. Осмотрел рукава куртки, провёл ладонью по волосам и только после этого снова скрестил руки на груди. Я встал. Колени затекли, я не заметил, сколько просидел на корточках.

— Тебя бы здесь и оставить, — я повернулся к Вэллору. — С этой мошкой. За него.

Я показал на Коповника. Он лежал у воды, ладонью в ручей, сено на груди поднималось раз в полминуты.

— Он тебе ничего не сделал. Он лежал тут и гас, а ты поднял его на драку. Невинное существо, Вэллор. Самое невинное, какое я видел.

«Ты не понимаешь», — ответил дракон, и в его голосе у меня в голове не было никакого нажима, он просто продолжил, как продолжают объяснять перебившему на середине.

«Наш бой должен был состояться. Я бы его никогда не убил. Я пришёл в этот мир защищать зверей. Убивать их я не стану, ты это знаешь. Но Ядро растёт только на схватке. Другого способа нет, ты сам мне это говорил в стационаре, когда думал, что я сплю. Для схватки нужен противник, и такой, как он, большой и слабый, подошёл лучше любого другого. Он не мог меня достать. И я знал, что исцелю его».

— Знал, — повторил я.

«Ты, может быть, забыл, Михаил. Я в некотором роде предвижу события. Я знаю, что будет в этой реальности. Не всё, но это я знал. Поэтому не надо на меня вешать всех собак».

— Я не вешаю. Я спрашиваю, почему ты не сказал.

«Потому что я не говорю вам всего заранее. Это не значит, что я плохо поступаю. Я всегда действую в интересах зверей. А вам не говорю, чтобы вы не строили планы на то, что должно произойти без них. И не напортачили при этом».

Никто не ответил, и я услышал ручей, всё это время шумевший у нас за спиной.

— Охренеть ты серьёзный тип, конечно, — Саня так и держал руки на груди, но голову склонил набок. — Мих, слышал? Это мы не напортачить должны. Мы.

— Слышал.

— Мы его за ширмой кормили. Я, между прочим…

— Саня, — остановил я его. — Успокойся.

— Я спокоен.

— Я понимаю, что он имел в виду, — я посмотрел на Коповника. Понимал я ровно половину, и эта половина мне не нравилась, но вторая половина лежала у воды и дышала, а это было важнее. — Пусть так. Все живы. Он действует в интересах зверей, и до сих пор так и было. Поэтому мы расслабляемся и делаем, как скажет Вэллор. Сейчас он говорит отсюда увезти его. Открывай фургон.

Саня открыл створки и полез в кабину за тентом. Тент он с утра сунул в кабину комом и теперь вытаскивал оттуда по частям, ругаясь шёпотом, потому что на нем остался скотч и склеил углы.

Вэллор пошёл сам. Дым он пускал до самого борта, пыль шла за ним по траве, я видел её на солнце, когда он проходил мимо меня: серая полоска, стелившаяся следом на высоте его спины и отставшая у дверей. Он тяжело поднялся на борт, передними лапами, потом корпусом, фургон просел. Внутри он лёг головой к кабине, сложив крылья. Дым в кузове стал гуще, из створок потянуло теплом. Саня опустил тент от верхней кромки, прижал полотнища ящиками с боков и захлопнул створку, отвернув лицо от дыма.

— Ружьё, — напомнил я.

— Чего ружьё?

— Где оно?

Саня огляделся, у заднего колеса прислоненным к борту нашёл ружье, где оставил, когда я ему его отдал после четвёртого выстрела, и сунул в кабину вместе с коробкой дротиков. Перед этим открыл коробку и пересчитал.

— Шесть, — доложил он. — Из десяти. Четыре у него.

Он кивнул на Коповника.

Я подошёл к Коповнику. Он лежал на четырёх, ладонь в воде, трава по краям ладони была тёплой. Я положил руку рядом с его пальцами, на эту траву. Ждать пришлось дольше, чем утром.

«…спать…»

Одно слово, и больше ничего, глаза под сеном были закрыты.

— Спи, — вслух ответил я.

Денисов рядом навёл браслет, окно развернулось и свернулось, он смотрел на цифры дольше, чем нужно, чтобы их прочитать.

— Пульсация сорок шесть, — доложил он. — Слабая. Ровная. За последние десять минут не упала.

— Хорошо. Он спит. В нем сидит Ядроед и никуда не уйдёт, ему там хорошо. Если мы сейчас его начнём тут лечить тем, что у нас есть, мы ему сделаем хуже: стимулятор кончился, стабилизатора нет, физраствора два пакета на четыре тонны. Нужна аптека. Едем к Ричарду.

— А он один останется? — спросил Денисов.

— Он тут месяцами один лежал, — я поднялся с корточек. — Ричард в лес никого не пускает, пока я не вернусь. Ведро оставь. Браслет с собой.

Денисов поставил ведро у воды, подальше от ладони, и пошёл к фургону. Я задержался, глядя на мох. Там, где мы его облили, он был зелёный. Там, где не облили, бурый до середины, без единой серой крупинки, сколько я ни смотрел. Внутри, значит.

Саня завёл мотор с первого раза. Я сел в кабину вторым, Денисов третьим, у двери, с браслетом на коленях, фургон тронулся с берега по колее, аккуратно, как утром.

Сенклер ждал у калитки, там же, где стоял утром, теперь он держал руки на перекладине и смотрел на меня в кабине. Матвей стоял за ним с ружьём за спиной.

Шлагбаум был поднят. Саня въехал во двор и, не спрашивая, сдал задом к сараю, пока борт не оказался в метре от стены, вылез и встал у борта спиной к створкам.

— Рассказывайте, — Сенклер не двинулся с места.

— Ружьё верни, — я кивнул Сане.

Саня принёс ружьё и коробку, держа ружьё стволом вниз, как учили в школе, и протянул Сенклеру обеими руками. Сенклер взял, отвёл затвор, посмотрел в ствол, закрыл. Потом открыл коробку и пересчитал дротики, одним взглядом, не вынимая.

— Шесть, — произнёс он. — Волк?

— Волка не было, — ответил я за Саню. — Был зверь у брода, и четыре дротика в нём. Про зверя сейчас расскажу, но мне нужно, чтобы вы слушали до конца, потому что первые две минуты это будет похоже на бред.

— Рассказывайте, — повторил он и положил ружьё на лавку у стены, стволом к дому.

Я рассказал. Начал с мошки, потому что с неё все начиналось: мелкая эфирная живность, которая идёт на пульсацию Ядра, садится на зверя, прокусывает и ест Ядро изнутри. Снаружи её не видно, браслет её не берёт, эксперты её искать не умели, потому что искали в воде и в грунте, а она в звере. Сенклер слушал, не меняясь в лице. Матвей слушал, глядя мне на руки, он так слушал всегда.

— Ваш зверь у брода, — сказал я, — первый больной. Причину вы ищете давно, а она у него внутри. Вы его принимали за холм, и ошибки тут нет: он и есть холм. На нём кипрей, грибы, в нём живёт всё, что живёт в холме, птицы вьют гнёзда в кипрее. Он сам живой лес, Ричард. Пока у него целое Ядро, лес вокруг него держится, он его держит, как… — я поискал слово и взял первое врачебное, — как иммунитет. Мошка села на него первого, потому что он самый тёплый и самый большой, и выела ему Ядро до сорока процентов. А он, чтобы не погаснуть, стал тянуть тепло с того, что ближе. Косуля. Медведь. Я видел пустое Ядро косули и решил, что он их высасывает. Он и высасывал. Так он пытался не умереть. А мошка на его Ядре окрепла и пошла по лесу сама. Птицы, зайцы, лисы. Их она уже убивала, за недели.

— Четыре месяца, — сухо заметил Сенклер.

— Четыре. Я знаю сколько.

Матвей переступил с ноги на ногу и посмотрел на лес за домом, будто мог отсюда увидеть брод.

— И ещё одно, — я поднял палец, чем, кажется, удивил Матвея. — Это важно, и я прошу это запомнить. Такая мошка в природе сама не появится. Я видел много больных Ядер, и лесных тоже, и там были черви, грибки, чего там только не было. Этого не было. Она заводится там, где к лесу человек приложил руку. Что-то привезли, построили, что-то пролили. Такая живность без человека не заводится, это я знаю точно. Поэтому вопрос: в этом лесу за последний год строили? Бурили? Завозили?

Откуда я это знаю, Сенклеру знать было незачем. В прошлой жизни этому учили на последнем курсе одной строкой: эфирная живность, которой нет в справочнике, ищи рядом человека. Саму мошку я тогда не видел, но правило запомнил.

Сенклер молчал какое-то время. Потом сказал:

— Скважину у ельника пробили. По вашей просьбе.

— После того, как всё началось. Не она.

— Коптильня у ручья, — продолжил он.

— Это дым. Дым и ольха. Если бы мошка заводилась от коптилен, Петербург стоял бы пустой.

— В лес я ничего не завозил, — Сенклер снял руки с перекладины. — Там ничего не строили. Там нет дороги. Ходить туда никто никому не запрещал, но и ездить некому.

Я посмотрел на Матвея. Он смотрел на лес за домом и молчал. Вопрос я задал Ричарду, а Матвей отвечал только на те, что задавали ему, и об этом я вспомнил позже.

— Хорошо, — я посмотрел на часы, было двадцать минут второго. — Источник будем искать потом. Сейчас надо лечить зверя, мошка сидит у него в Ядре, и каждый час, пока мы тут разговариваем, она его ест. Мне нужен коктейль. Такой, чтобы убить в Ядре всё живое, кроме самого Ядра. Два препарата, которых у меня нет, и объём физраствора, которого у меня тоже нет: у меня две системы, четыре катетера, три шприца и два пакета по полтора литра. На четыре тонны это капля в море. Где у вас ближайшая аптека?

— Райцентр, — ответил Сенклер. — Сорок минут. Там пет-пункт, вы про него знаете, и две человеческие аптеки. Третья у рынка.

— Три аптеки, — отозвался Саня от борта. — Мих, я пойду заведу фургон.

— Зачем фургон, — Сенклер повернулся к нему. — Я дам машину. Фургон пусть стоит здесь, никуда он не денется.

— Нет, — Саня шагнул к борту. — Фургон мы здесь не оставим. Там…

Он встретился со мной глазами и на полуслове замолчал. Саня прикусил губу, посмотрел на борт, и на небо.

Сенклер смотрел на Саню. Он смотрел на него так же, как на дротики в коробке: не вынимая, пересчитывая.

— Там стартер барахлит, — Саня врал, глядя Сенклеру в подбородок. — Заводить надо каждые пять минут. Иначе всё. Иначе потом с толкача, а он тяжёлый, зараза.

— Каждые пять минут, — повторил Сенклер.

— Ну, десять.

— Утром у калитки он у вас не барахлил.

Саня открыл рот и закрыл.

— Фургон не его, — вмешался я. — Он его взял у друзей на день, под честное слово, в клинике нет своей машины. Парень трясётся за чужое, это нормально. И приборы в кузове чужие, им нельзя стоять на солнце, так что фургон уедет сейчас в город, если вы нам дадите машину.

Сенклер перевёл взгляд с Сани на меня. Что он при этом думал, я не знал, и на лице у него это никогда не отражалось, но на Саню он больше не смотрел.

— Такие врачи, — произнёс он, — а машины нет. Непорядок.

— Непорядок, — согласился я.

Я сказал это вслух, а про себя сказал другое: нужна машина. Своя, с кузовом: четыре тонны она, конечно, не увезёт, но ящики с физраствором увезёт без разговоров. Я мысленно записал это рядом с расширением клиники и отдельным помещением для дракона, этот список давно не помещался на одном листе.

— Тогда так, — я хлопнул ладонью по борту. — Саня, ты на фургоне едешь в клинику. Сейчас. Приборы сдаёшь Екатерине Андреевне, она знает, куда их ставить, фургон вечером Костяну. По дороге не гони. Мы с Денисовым на машине Ричарда едем в райцентр.

— Мих…

— Это не обсуждается.

— А он… приборы… — подбирая слово, Саня кивнул на борт, и я увидел, что Сенклер тоже ждёт, какое слово он подберёт. — Их же трясти нельзя.

— Поэтому не гони.

Денисов, всё это время стоявший у сарая, кашлянул и шагнул ко мне.

— Михаил Алексеевич, может, я тут останусь? Я с шести утра ничего не ел. В аптеке я вам не нужен, а здесь, может, покормят.

— Нужен, — ответил я. — Поешь по дороге.

— Чем?

Саня, уже взявшийся за дверцу кабины, хлопнул себя по лбу, нырнул внутрь и вынырнул со свёртком в фольге.

— Кирилл, тебе ж торт везли! Со статуса. Два куска, Олесин и Любин. Екатерина Андреевна велела сравнить и написать заключение.

Денисов взял свёрток обеими руками и прочитал на фольге: «Денисову. Не вскрывать».

— Тут написано не вскрывать.

— Это чтоб я не вскрыл, — объяснил Саня. — Тебе можно.

Саня полез в кабину. Я подошёл к борту с той стороны, где стена, и постоял у тента, пока он заводил. В голове у меня прозвучало одно слово, негромко, для меня одного:

«Увидел».

Не вопрос. Я ничего не ответил, отошёл от борта, и Саня тронулся со двора так же, как утром от калитки, без рывка, с сосредоточенным лицом. У шлагбаума он остановился, убедился, что никого нет, и поехал дальше. Сенклер, кажется, усмехнулся второй раз за день.

— Машина, — бросил он Матвею.

Матвей ушёл за дом. Через минуту оттуда выехал пикап, тот же, с которым Матвей все выходные сидел у шлагбаума, за рулём был парень лет двадцати, я его видел на прошлой неделе, он возил Злату с мангустом. Парень ничего не сказал, кивнул мне и стал ждать.

— Он отвезёт и привезёт, — Сенклер кивнул на парня. — Деньги на аптеку есть?

— Есть.

— Когда вернётесь, я с вами пойду к зверю.

Это не было вопросом, и я не стал отвечать.

Денисов сел назад, я рядом с ним, со списком в телефоне, набирая его на ходу: стабилизатор Ядра, две упаковки; хелат меди в растворе, выставочный, литровый; физраствор, тридцать флаконов по четыреста; катетеры, если есть, иглы Жане не будет, не те аптеки.

Пикап выехал из ворот и повернул к райцентру. В зеркале я видел, как Сенклер поднимает ружьё с лавки и уносит в дом.

Сорок минут до райцентра я потратил на то, чтобы объяснить Денисову коктейль, и он записывал в блокнот, тот самый, в который он с первого дня в клинике заносил мои методики. Записывал он одной рукой. Другой он придерживал на колене развёрнутую фольгу и ел торт, Олесин кусок, за ним Любин. Крошки сыпались ему на блокнот и на сиденье. Парень за рулём посмотрел на сиденье в зеркало и промолчал.

— Хелат меди, — говорил я. — Выставочный препарат, им никто не пользуется, потому что медь гасит блеск кристаллов, выставочники его боятся как огня.

— Не понял, — вскинул брови Денисов. — Выставочники же наоборот должны разгонять блеск, а не гасить? Зачем им этот препарат?

— Всё просто — есть особая норма по блеску. И в редких случаях, когда кристаллы у вида блестят слишком сильно, его используют. Во всех остальных случаях опасаются, что конкурент может подмешать питомцу, и тогда допуска по норме блеска не будет.

— Ну и сложности.

— По сравнению с нашим делом это детский сад, — хмыкнул я. — Но для нас эти нормы только в плюс. Потому что фам-техи медь используют в миллилитрах, а нам нужно гораздо больше. Этого в наших магазинах не найти. Медь убивает мелкую эфирную живность, грибок в Ядре ты чем травишь? Правильно. Мошка та же живность, только злее. Разведение один к двадцати на физрастворе, через систему, под грудную ветвь, туда же, куда я стрелял. Стабилизатор, чтобы Ядро это выдержало и не отторгло. Без него мы его отравим вместе с мошкой.

— А если стабилизатора не будет?

— Тогда разведение один к сорока и вдвое дольше. Но он будет. Пет-пункт его держит, я сам видел на прошлой неделе.

Пет-пункт его не держал. То есть держал на прошлой неделе, а теперь у них стояла пустая полка и девочка в халате, сказавшая, что поставка в четверг, а хелат меди они вообще не возят, у них не выставочный профиль, спросите в аптеке у рынка. Эфирограф за её спиной был накрыт чехлом. Я поблагодарил, и мы поехали в аптеку у рынка.

Там нашёлся стабилизатор, последние две упаковки. Я взял обе. Хелата меди не было. Провизор, пожилой мужчина, посмотрел на меня поверх очков и спросил, зачем врачу выставочный реагент. Я ответил, что лечу выставочного зверя. Дальше он не спрашивал.

Третья аптека была на той же улице, через дорогу от рынка. Там все было. Хелат меди стоял на полке за кассой, одна литровая бутыль с зелёной этикеткой. Физраствор стоял ниже, на полу, в двух коробках по пятнадцать флаконов, под бумажкой с надписью от руки.

— Зарезервировано, — провизор даже не посмотрела на коробки.

Женщина лет сорока, в белом, с бейджем, на котором я не стал читать имя. Говорила она ровно, и слово это, по-видимому, произносила сегодня не первый раз.

— На кого?

— На питомник. Они взяли с запасом, поставка у нас завтра, забирать будут через неделю. Это их флаконы.

— Они не оплачены, — вступил Денисов из-за моего плеча. Он уже достал телефон и, видимо, нашёл там регламент. — Резерв без оплаты по правилам отпуска не считается продажей. Вы обязаны отпустить товар по требованию при наличии.

— По правилам отпуска, — ответила она тем же ровным голосом, — аптека вправе формировать резерв для постоянных клиентов на срок до четырнадцати дней. Пункт шестой. Срок не вышел.

— Пункт шестой касается рецептурных…

— Пункт шестой касается резерва. Я вам сказала.

Денисов открыл рот. Я положил ему руку на плечо. Пока эти двое читали друг другу регламент, за моей спиной вошёл мужчина с ребёнком и встал в очередь. Ребёнок разглядывал Денисова, не отрываясь.

— Мне нужно срочно, — я снял руку с плеча Денисова. — Зверь четыре тонны. Я не могу ввести препарат в Ядро четырёхтонного зверя без объёма, у меня два пакета по полтора литра. Это на кошку. Если я уеду отсюда без этих флаконов, зверь будет лежать без лечения до завтра, а завтра его может уже не стать.

— Четыре тонны, — повторила она. На лице у неё ничего не изменилось, но повторила она с паузой.

— Четыре. Лесной. Он не влезет к вам в дверь, иначе я бы его привёз.

— Зарезервировано.

Я посмотрел на коробки. Тридцать флаконов, девять тысяч рублей по ценнику, то, чего в моей клинике стояло три ящика в кладовке, а здесь, за сорок минут от зверя, у меня не было ни одного флакона. Питомник, который возьмёт их через неделю. Поставка завтра.

— Предлагаю так, — я достал кошелёк. — Я забираю ваши тридцать флаконов сейчас. Сегодня до вечера вам привезут тридцать флаконов из моей клиники, в Петербурге, курьером, с накладной. Вы кладёте их на место, питомник через неделю получает свои. Чтобы вы не думали, что я вас обманываю, я оставляю залог.

Там лежали пять тысяч одной бумажкой. Это была половина наличных, с которыми я выехал из города, вторая половина уже ушла на стабилизатор.

Провизор посмотрела на бумажку. Потом на Денисова, всё ещё державшего телефон с регламентом. Потом снова на бумажку.

— Под расписку, — сказала она, и голос у неё стал быстрым и деловым. — Фамилия, телефон, название клиники. Привоз до двадцати ноль-ноль, мы закрываемся. Если не привезут, залог не возвращается, и я звоню в питомник.

— До двадцати привезут.

Она на бланке написала расписку, я расписался. Денисов, не дожидаясь, взял обе коробки на руки и понёс к двери, пока она не передумала. Хелат меди я оплатил картой и унёс сам.

В пикапе, пока парень заводил, я позвонил Смолиной. Она взяла на втором гудке.

— Екатерина Андреевна, у меня просьба. Тридцать флаконов физраствора по четыреста, из кладовки, вторая полка, в райцентр, аптека у рынка, до восьми вечера, курьером, любым, кто довезёт. Накладную на клинику. Деньги с кассы, я потом всё объясню.

— В райцентр, — повторила она. — Это где?

— Саня знает. Он едет к вам на фургоне, будет через два часа, у него ещё приборы. Если курьер не найдётся, отправьте Саню на такси, только не на фургоне, фургон к вечеру нужен Костяну.

— Саня. На такси. С физраствором. В райцентр, — произнесла она и помолчала. — Михаил Алексеевич, что у вас там?

— Зверь, — ответил я. — Большой. Я потом.

Она спросила, все ли живы. Я ответил, что всё.

— Сделаю, — она положила трубку, не прощаясь, и это означало, что сделает.

Денисов укладывал коробки в кузов под брезент, прижимая их канистрой. Я открыл телефон и дописал в список, под «хелат меди» и «физраствор», ещё одну запись: «физраствор — райцентр, до 20:00», и под ней, уже без связи с аптекой, одно слово: «машина».

Коктейль мы смешивали на кухне у Сенклера, потому что другого стола с водой и весами в Бродах не нашлось, а Сенклер, услышав слово «развести», сам открыл дверь в кухню и включил свет.

Кухня у него была такая, какую я помнил по обеду у Гольдмана, только без гостей: длинный стол, плита на шесть конфорок, весы с чашей, ряд кастрюль по размеру. Он снял с крюка самую большую, двадцатилитровую, поставил на стол и, не спрашивая, начал наливать в неё воду из кипевшего чайника.

— Стерильную, — я перехватил чайник. — Не из чайника. Физраствор. Вода нужна только для разведения хелата, и её тоже надо кипятить.

— Кипячёная, — он показал на чайник. — Десять минут назад.

— Тогда пойдёт.

Он стоял над кастрюлей с таким лицом, какое у него было над Речным Мохначом у Гольдмана, и я понял, что спорить с ним о посуде сейчас не стоит.

Матвей принёс из пикапа коробки с физраствором и поставил у стола. Денисов распечатывал флаконы.

— Четыре тонны, — я достал хелат. — Разведение один к двадцати. Литр хелата на двадцать литров раствора. У нас двенадцать литров физраствора в тридцати флаконах и два моих пакета, итого пятнадцать, значит, хелата идёт семьсот пятьдесят. Стабилизатор по весу, одна упаковка на тонну, у нас две. Значит, вводим половину дозы и растягиваем.

— Семьсот пятьдесят на пятнадцать, — Сенклер пересчитал вслух, глядя в кастрюлю. — Один к двадцати. Верно.

Он считал объёмами. Мне это подходило. Денисов отмерял хелат мензуркой, Сенклер держал кастрюлю за ручки, чтобы она не ездила, Матвей стоял в дверях с пустой канистрой и ждал команды. Раствор получился бледно-зелёный, прозрачный, с запахом меди, знакомым мне по выставочным кристаллам. Этот запах в кухне у Сенклера был неуместен так же, как все мы.

— Готово, — я закрыл бутыль. — Переливаем в канистру, канистру в пикап. Кирилл, системы, катетеры, мой набор. Матвей, ведро у ручья, оно там стоит. Ричард…

— Я еду, — перебил Сенклер. — Хочу посмотреть, как там зверь.

Он сказал это тем же тоном, каким говорил про скважину, и я не стал спорить второй раз за день.

К броду поехали на том же пикапе, за рулём теперь сидел Матвей, парень остался у дома. Сенклер сел вперёд. Денисов держал канистру между коленями, я держал сумку. Колею от квадроциклов Матвей проехал ровно, обе лужи по краю, и у воды остановился там же, где утром стоял фургон, в десяти метрах от холма.

Коповник не изменился. Он лежал на четырёх, ладонью в воде, сено на груди ходило раз в полминуты, ведро стояло, где его поставил Денисов. Сенклер вылез, подошёл на пять шагов и остановился. Он смотрел на холм, месяцами простоявший в его лесу, и ничего не сказал. Матвей встал рядом с ним.

Я пошёл к груди.

Грудь у лежащего Коповника была в двух метрах над землёй. К ней надо было подняться по руке, по тому месту, где сено слежалось и держало ногу. Утром я стрелял в грудь с тридцати шагов. Теперь, с системой в руках, я искал на ощупь то место под грудной ветвью, где сено было насквозь тёплым.

Нашёл. Там, куда вошёл первый дротик, в сене осталась дырка размером с палец, с тёмным дёрном вокруг. Раздвинув сено, я нащупал под ним то твёрдое, что у него вместо кожи, а рядом, в прогале между ветвями, то мягкое, что было под кожей. Катетер вошёл с третьего раза. Денисов подал систему снизу. Я закрепил её на ветви костяка, как на штативе, и открыл.

— Флакон, — попросил я.

Он подал. Раствор пошёл.

Дальше нужно было ждать. Ждать я умею хуже всего из того, что умею. Положив ладонь на сено рядом с катетером, туда, где теплее, я ждал слова. Слово не шло. Спокойно, Покровский, в нём четыре тонны, у него всё медленно. Пульсация под ладонью была, я её чувствовал через сено, медленная, с провалами длиннее, чем я бы хотел.

«…тепло…»

Одно слово через две минуты. Я не понял, про что оно: про раствор, ладонь или про Ядро. Принял за хороший знак.

— Пульсация сорок шесть, — снизу доложил Денисов. — Сорок семь. Михаил Алексеевич, сорок семь.

— Вижу.

Под ладонью у меня было то же, что у него в окне.

На четвёртой минуте пошёл пар. Я принял его за дыхание: холодало, с ручья тянуло сыростью, над сеном на груди могло парить. Но пар шёл не из ноздрей, он шёл из мха. Из мха на ладонях, на сгибах, из того, что росло на спине под кипреем, со всего тела, тонкими серыми струйками. Серыми. Я знал этот цвет, видел его днём на драконе.

— Что это? — снизу спросил Матвей. Он спросил громко, впервые за день, и я увидел, что он отступил от холма на шаг.

— Это ядроед, — ответил я. — Он горит. Медь зашла в Ядро и жжёт то, что там сидит, а то, что сгорело, выходит наружу. Его там много. Будет гореть два дня, может, три. Кирилл, ты остаёшься. Два раза в день, утром и вечером, система, половина дозы, замеры каждые три часа. Если пульсация пойдёт вниз, звонишь мне. Если выше шестидесяти, тоже звонишь, это будет значить, что я ошибся с дозой.

— Понял.

Сенклер смотрел на пар. Руки в карманах, с тем же лицом, что и всегда, но смотрел он на него долго.

Я слез по руке на землю, вытер ладони о штаны и сказал то, что думал всё время, пока вводил катетер.

— Это не выход.

Сенклер перевёл взгляд на меня.

— Я его вылечу. Это два дня, и он встанет. А потом он ляжет снова, потому что мошка в лесу. Она в птицах, зайцах, лисах, в мертвечине, которую не подобрал Матвей. Она на всём, что ещё дышит в этом лесу, и как только Ядро у него снова станет тёплым, она на него сядет. Мы будем лечить его каждые две недели, и каждый раз я буду ездить в райцентр за медью. Надо искать источник. Я вам говорил утром: она заводится там, где приложил руку человек. Я повторю ещё раз и буду повторять, пока мы его не найдём.

— Я вам ответил, — Сенклер не повысил голоса. — Ничего не строили.

— Так охотники строили, — подал голос Матвей.

Он сказал это, глядя на пар, тем же голосом, каким говорил «у ручья» и «за просекой», и я не сразу понял, что он сказал.

Сенклер повернулся к нему.

— Не понял.

— Охотники. Из райцентра, которые на квадроциклах. Они у избы два сарая поставили. Новых. Я с колеи видел, в мае, когда они приезжали. Строили. Я вдаваться не стал, изба их, что они там ставят, не моё дело.

— В мае, — повторил я.

— В конце. Доски привозили на прицепе.

Я посмотрел на Сенклера. Он смотрел на Матвея и какое-то время молчал. Потом сказал:

— Изба их. Двадцать лет ездят. Я не мешал.

— Лес ваш, — напомнил я.

— Лес мой.

Мор шёл четвёртый месяц. Сараи стояли с конца мая. Я умею считать и без калькулятора, а тут и считать было нечего.

— Надо посмотреть сараи, — я уже шёл к пикапу. — Сейчас.

Матвей шёл впереди меня.

Брод Матвей переехал, не сбавляя хода, вода дошла до порогов и ушла. На том берегу колея поворачивала в ельник. Дальше я узнавал дорогу, которой не видел: по ней в пятницу уходили квадроциклы, Денисов рассказывал мне это по телефону, пока я сдавал экзамен. Ельник стоял плотный, тёмный, колея шла по нему между стволов. По обе стороны от неё, в десяти шагах, начиналось болото, я видел воду между кочками. К избе была одна дорога. Матвей говорил это ещё на прошлой неделе.

Изба стояла на вырубке, на бугре, старая, с новым крыльцом. Окна были закрыты ставнями, на двери висел замок. Людей не было. Следы на колее перед избой были старые, присыпанные хвоей. Два сарая стояли слева от избы, в двадцати шагах, из свежей, ещё не посеревшей доски, с крышами из одинакового профлиста. Матвей не соврал: новые сараи, два.

— Пятница, — Матвей кивнул на следы. — С тех пор никого.

Сенклер вылез из пикапа и первым пошёл к сараям. Он шёл так же, как ходил по своему двору. Для него этот бугор ничем от двора не отличался, а двадцать лет он сюда не ходил просто потому, что ему было всё равно.

Первый сарай был не заперт. Внутри лежали дрова, стоял прицеп от квадроцикла с ржавым дышлом, в углу три пустые канистры, я проверил. Запах был обычный, дровяной. Ничего.

Второй был заперт на щеколду без замка. Я откинул её и открыл дверь.

Генератор стоял посередине, на дощатом полу, бензиновый, жёлтый, с заводской наклейкой на боку, какие продают в любом строительном магазине за сорок тысяч. От него к окну шёл кабель, кабель уходил через раму в сторону избы. Рядом стоял бак с бензином, канистра с маслом, воронка. Под генератором пол был тёмный.

Я присел. Пятно было большим, с полметра, масло ушло в доски, доски разбухли, в щелях между ними было черно и мокро. Генератор тёк, его не чинили, только подливали масло и заводили. Масло уходило под пол. Сколько — я не знал. Четыре месяца по литру в неделю давали ведро с лишним.

Я почувствовал запах, когда нагнулся к щели. Масло, бензин и поверх этого, грибной, сырой, тяжёлый. Из-под пола.

— Тут всегда опята, — подсказал Матвей за моей спиной. — Вырубка старая, под избой пни. Каждую осень корзинами.

Я выпрямился. Говорить это вслух было необязательно, все трое уже стояли в дверях, но я сказал, потому что сказать, значит проверить, ровно ли сходится.

— Им не хватало электричества. Они привезли генератор и поставили сюда. Генератор потёк, масло пошло под пол. Под полом старая грибница, на пнях, эфирная, как всё в этом лесу. Масло на грибницу. И вот оттуда.

Сенклер молчал.

— Это и есть человек, — я повернулся к нему. — Я вам утром говорил. Не вы. Но ваш лес.

Люк я увидел сразу, как только перестал смотреть на генератор: квадрат в досках у дальней стены, с кольцом, утопленным в пол, и доски вокруг него были такие же тёмные, как под генератором. Я подошёл, взялся за кольцо. Кольцо было холодным и липким.

— Вот оно, — произнёс я.

И поднял крышку.

Из подпола мне в лицо, не спеша, одной серой волной, поднялась пыль.