Глава 2

— Фонд. «Вторая жизнь». У них с нами договор, они всех стариков забирают, раз в неделю. Позавчера были.

— Всех? — переспросила Ксюша.

— Всех, кого на списание. Нам же лучше, девушка. Меньше работы.

Ксюша поблагодарила и положила трубку. Руки у неё были холодные, и она сунула их под мышки.

В третий раз она позвонила на юг, в пункт под Колпином. Там ответила молодая девушка, судя по голосу, ровесница Ксюши, и поначалу обрадовалась, что кто-то хочет забрать старую собаку, а потом расстроилась.

— Ой, а у нас никого. Фонд забрал, «Вторая жизнь». У нас с ними уже полгода договор, они хорошие, они всех берут, даже совсем плохих, кого с улицы с переломами привозят. Мы так рады, у нас теперь почти никого не усыпляют.

— А куда они их везут? — спросила Ксюша. — Ну, вы не знаете, у них приют, или они по семьям раздают?

— Ой, я не знаю. У них же сайт есть, там всё. Хотите, я вам их телефон дам?

— Не надо, спасибо, у меня есть.

— А давайте я ваш запишу? — предложила девушка. — Если вдруг кто-то поступит, а фонд не заберёт, я вам позвоню. Вы же из ветклиники, вы сказали?

Ксюша не помнила, когда успела сказать про ветклинику. Видимо, сказала, когда объясняла, что умеет ухаживать за старыми собаками.

— Да, — сказала она. — Я в ветклинике работаю. Записывайте.

И продиктовала свой номер.

В четвёртом пункте сказали то же, что во втором, а в пятом трубку не взяли. В шестом ответила пожилая женщина. Она долго не могла понять, чего от неё хотят, а потом сказала, что «Вторая жизнь» забирает их стариков каждый вторник, и что это, конечно, хорошо, но жалко, что никто из этих стариков потом ни разу не попал в объявления о пристройстве.

— Я же смотрю, — сказала женщина. — У меня внучка следит. Они ж на сайте только молоденьких выкладывают. А куда стариков девают, кто ж его знает.

Ксюша записала это дословно, крупными буквами, и подчеркнула.

Михаил Алексеевич начал приём, Люба вела запись, а Ксюша всё сидела за компьютером. Вместо звонков она теперь искала адрес фонда.

Адрес был на сайте, в самом низу, мелким шрифтом: Кирпичный переулок, дом семь. Ксюша открыла карту и ввела адрес. Метка встала на серое пятно между промзоной и железной дорогой. Ксюша увеличила, но и на увеличении пятно осталось пустым, без здания и без подписи. Тогда она включила снимки с улицы и увидела бетонный забор с лужей перед ним и ржавый ларёк с закрытыми ставнями.

— Саня, — позвала она. — Саня, иди сюда.

Саня подошёл, посмотрел через её плечо на лужу.

— Это чё, офис?

— Это адрес фонда.

— Может, карта старая?

— Снимок прошлогодний.

Саня почесал затылок.

— Ну, может, они в ларьке сидят, — сказал он без всякой уверенности. — Ксюх, а у тебя лицо странное.

— У меня нормальное лицо, — сказала Ксюша и сняла куртку.

Ей было странно, но она не могла объяснить себе отчего. Фонд забирает стариков из отловов. Это хорошо: звери не умирают.

Только клинике отлов ничего не сказал и велел ждать тридцать дней, хотя волонтёру по телефону это выкладывали в каждом пункте. Все хвалили фонд, а на сайт за полгода не попал ни один старик с переломами. И адрес у этих хороших людей был в луже за бетонным забором.

Она дождалась, когда из первой смотровой вышла хозяйка с котом, выдрала из блокнота листок с записями и пошла к Михаилу Алексеевичу.

Он мыл руки над раковиной. Ксюша положила листок на край стола рядом с ним и, пока он вытирал руки, рассказала всё по порядку, от эмблемы до лужи на снимке. Про то, что продиктовала свой номер, она рассказала тоже, в самом конце, и почему-то покраснела.

Михаил Алексеевич выслушал её не перебивая. Потом взял листок и прочёл его ещё раз, сам.

— Молодец, — сказал он. — Ты всё правильно сделала, Ксюша. Правда.

Ксюша покраснела ещё сильнее и поправила очки.

— Михаил Алексеевич, а это плохо, что я номер дала?

Михаил Алексеевич посмотрел на листок, потом на неё.

— Сделано уже, — сказал он. — Если позвонят, ты первым делом скажешь мне. Ничего им не обещай, никуда не вздумай ехать.

— Хорошо. А если они правда хорошие, Михаил Алексеевич? Та девушка из Колпина так радовалась.

— Бывает, что хорошие, — он вытер руки насухо и повесил полотенце. — Тогда у них найдётся адрес с домом. Пока у них адрес с лужей.

— И ещё. Эту змею больше не ищи. Ты её нашла, хватит.

— Почему?

— Потому что, если они так аккуратно прячутся, они и смотрят, кто их ищет, — он сложил листок вдвое и убрал в нагрудный карман халата. — Иди работай. Там Люба уже кого-то записывает на одиннадцать.

* * *

Пятница ушла на обычный приём: одиннадцать пациентов и один кот, которого принесли «на всякий случай» и который оказался здоров, а хозяйка всё равно заплатила за осмотр и ушла довольная. Номер Ксюши за пятницу никто не набрал. Юрка съедал свою норму мучных червей, докладывал Сане о самочувствии три раза в день и каждый вечер просился в разведку. Феликс завёл на него личное дело и диктовал его Ксюше, а Ксюша делала вид, что записывает.

Листок Ксюши всё это время лежал у меня в кармане халата.

В субботу приём шёл до двух. Когда за последней хозяйкой закрылась дверь, я снял халат, переложил листок в карман куртки и пошёл в стационар.

Пуховик лежал на своём пледе у батареи и жевал угол пледа. Увидев, что я одеваюсь, он перестал жевать и поднял голову.

«…уходишь… опять…»

— Ухожу, — согласился я. — Поедешь со мной?

Плед выпал у него из пасти.

«…я?.. охраной?..»

— Охраной.

Пуховик встал так быстро, что задел батарею плечом, и уже стоял у двери, когда я ещё только застёгивал куртку. Кувалда, лежавший у стойки, поднял на него голову и опустил обратно.

Такси я вызвал из приложения и в комментарии написал «со мной крупная собака». Снежный барс это, строго говоря, не собака, но водители на слово «барс» не приезжают, это я уже выучил. Приехал немолодой таксист на серой машине, посмотрел на Пуховика, потом на меня и тоже сказал, что это не собака.

— Не собака, — признал я. — Но смирный и привитый. Двести сверху.

— Триста, — сказал таксист.

— Двести пятьдесят. С карты.

Таксист вздохнул и открыл заднюю дверь. Пуховик залез первым и лёг на пол, аккуратно, не задев сиденья, и всю дорогу смотрел на меня снизу вверх.

Кирпичный переулок оказался тупиком за товарной станцией. С одной стороны тянулись гаражи, с другой бетонный забор промзоны. Там, где по моему листку должен был стоять дом семь, переулок упирался в пустырь.

— Подождите минут десять, — попросил я. — Я только посмотрю и назад.

— Десять подожду, — таксист оглядел забор и гаражи. — Больше не буду, хоть за ваши двести пятьдесят, хоть за триста. Место мне не нравится.

Место и мне не нравилось. Пустырь зарос сухим бурьяном по колено, в бурьяне валялись покрышки. У забора стоял ржавый ларёк с закрытыми ставнями, тот самый, со снимка, и перед ним разлилась та самая лужа, которая, судя по всему, тут ежегодно.

Седьмого дома здесь не было, как и любого другого. Таблички тоже не было. На заборе кто-то написал краской из баллончика короткое слово, но к фонду оно отношения не имело.

Я обошёл ларёк кругом. Ставни были заперты на навесной замок, замок заржавел так, что его не открывали, наверное, несколько лет. Задняя стенка ларька прогнила снизу. Я присел и посмотрел в щель, но внутри было темно, и разглядел я только пустые ящики и битое стекло.

Пуховик тем временем занимался своим делом. Обнюхав покрышки, он вышел к луже и потрогал воду лапой. Вода оказалась мокрой. Ему это не понравилось. Когда он подержал над ней лапу, у края лужи побелело и по воде пошла тонкая корка льда. Пуховик потрогал корку, убедился, что держит, и прошёлся по луже из конца в конец, оставив на льду цепочку следов.

«…мокрое было… теперь твёрдое… я молодец…»

— Молодец, — сказал я. — Теперь у них в офисе каток.

Пуховик подошёл к ларьку, сунул морду в щель под задней стенкой и долго нюхал.

«…кошки ходили… давно… мышей нет… скучно тут…»

Следов колёс у ларька не было, людских следов тоже. Адрес для сайта фонда выбрали с умом: на карте он попадает в серое пятно, а на месте оказывается пустырём, куда никто не поедет проверять. Фонд не хотел, чтобы его нашли.

Я сфотографировал пустырь вместе с ларьком, хотя зачем, толком не объяснил бы и себе. Фотографии номеров фургона с ночи среды до сих пор лежали у меня в телефоне без дела, теперь к ним добавился пустырь.

— Пошли, охрана, — сказал я. — Тут нечего охранять.

Пуховик напоследок обнюхал покрышку и затрусил к такси. Таксист увидел на луже лёд со следами лап, ничего не сказал и всю обратную дорогу поглядывал на меня в зеркало.

Ехали молча. Пуховик лежал на полу и время от времени выдыхал на коврик облачко холода, отчего коврик белел по краям. Я сидел и думал, что Ксюша сделала больше, чем я ей поручал, а нашли мы с ней вдвоём ровным счётом одну лужу.

К клинике мы подъехали в начале седьмого, когда уже стемнело. С карты у меня ушло девятьсот восемьдесят рублей вместе с надбавкой за барса. Пуховик выпрыгнул из машины первым и, не дожидаясь меня, побежал к двери.

* * *

Саня дежурил. Он сидел за стойкой и ел из контейнера гречку с котлетой, которую ему с вечера оставила Люба, и при виде нас отставил вилку.

— Мих, вы где были? Пуховик, ты где был? Ты чё такой довольный?

— Каток строил, — сказал я. — Потом расскажу.

— Ты мне всё «потом» говоришь.

— Потому что «потом» у нас не кончается.

Я разделся и прошёл в стационар. Феликс сидел на жерди, и Юрка, судя по голосам, только что закончил докладывать ему о своём самочувствии. Феликс явно мысленно записывал доклад и хмыкал.

— Товарищ главврач, — проскрипел он, увидев меня. — Новый жилец докладывает, что ему лучше, и просит разрешения выйти на патрулирование стационара. Пешком. Я как контрразведка возражаю. Патрулировать здесь буду я.

— Юрка сидит, — сказал я. — Феликс патрулирует. Все довольны.

— Есть сидеть, — сказал Юрка из переноски.

— Неравноправие, — заметил Феликс, но без настоящего возмущения.

Телефон зазвонил, когда я наливал себе чай. На экране стояло «Артур».

— Миша, привет, — Горай начал без предисловий, как всегда. — Завтра мы готовы. Убежище достроено, защита стоит. Давай на воскресенье. Можем пораньше.

Я поставил кружку на стол. Мы с ним говорили об этом уже несколько недель, и всё это время я ждал звонка. Теперь, когда он позвонил, я поймал себя на том, что не очень рад.

— Привет, Артур. Хорошо. Подъезжай с утра, — я посмотрел на дальнюю стену стационара. Вэллор лежал там, вытянув хвост вдоль плинтуса, и, кажется, спал. — Только твои люди понимают, что дракона нельзя никому показывать? Ты им доверяешь?

— Как себе, — твёрдо сказал Горай.

Феликс за моей спиной откашлялся.

— Товарищи! В час, когда мировой империализм…

Я прикрыл трубку ладонью и посмотрел на Феликса. Феликс замолчал, но клюв так и не закрыл.

— Это Феликс, — сказал я в трубку. — Не обращай внимания. Тогда в девять. Жду. У меня никого не будет, только Саня. Он надёжный, ты знаешь. Только вот что…

Я замолчал. Перед клиникой шла улица, напротив стояли дома с окнами на наше крыльцо, и по выходным там с утра гуляли с собаками. Дракона не спрячешь под пледом и не проведёшь по тротуару под видом крупной собаки.

— Подгоняй машину прямо к главному входу, — сказал я. — Вплотную к дверям. И нужен коридор от дверей до кузова, закрытый. Чтобы с улицы никто ничего не увидел.

— С коридором решим, — сказал Горай. — Не первый раз.

— Не первый раз ты дракона возишь?

— Не первый раз решаю, — усмехнулся он. — До завтра, Миш.

Он отключился. Я постоял с телефоном в руке и положил его на стол рядом с кружкой.

Саня стоял в дверях стационара. Давно ли он там стоит, я не заметил.

— Это Артур? — спросил он. — Мих. Это за Вэллором?

— За Вэллором. Завтра в девять.

Саня помолчал. Потом вошёл, сел на табурет и уставился на дальнюю стену.

— Насовсем?

— Насовсем. У Артура для него место построено. Большое, закрытое, с защитой. Здесь ему тесно, Саня, ты сам видишь. Он за фальшстену уже не помещается, лежит на полу у стены, и каждый раз, когда в приёмной чужой человек, мы молимся, чтобы он не поднял голову и не стукнул хвостом.

— Он и не ходит, — сказал Саня. — Он умный.

— Умный. Тем более ему у Артура будет лучше.

— Ну да, — Саня шмыгнул носом. — Ну да, понятно. Просто привыкли же. Он мне вчера сказал, что я неправильно котлету ем. В голову прямо. Я ем, а он мне: ты неправильно ешь. Я ему: а как правильно? А он: целиком. И всё. Я потом весь вечер думал, как это целиком.

— Завтра в девять ты здесь. Только ты и я. Ксюше пока не говори, я ей сам скажу, когда он уедет.

— Почему?

— Потому что Ксюша захочет попрощаться, а прощаться она будет вслух и со слезами, на крыльце, под тентом. А нам на крыльце нужна тишина.

Саня подумал и кивнул.

— А Любовь Степановна?

— Воскресенье. Любовь Степановна дома.

— А Феликс?

— Феликс будет на шкафу и будет молчать.

— Протестую, — сказал Феликс с жерди.

— Принято к сведению.

Саня ушёл в приёмную доедать гречку. Я допил чай, вымыл кружку и пошёл к дальней стене.

Вэллор не спал. Я понял это, когда оказался от него в трёх шагах: он открыл глаза и снизу посмотрел на меня, положив голову на передние лапы.

Я сел на пол рядом с ним, спиной к стене. Пуховик пришёл следом и лёг мне на ноги, головой к дракону.

— Артур звонил, — сказал я.

«Я знаю. Он мне сказал раньше, чем тебе. Днём».

Я хмыкнул. Между ними был канал, которого у меня с Вэллором не было, и через этот канал новости шли быстрее любого телефона.

— Значит, ты знаешь, что завтра в девять.

«Знаю».

— И что ты думаешь?

Вэллор помолчал. Он вообще мало говорил, и паузы у него были длинные, но пустыми они никогда не были.

«Там будет просторно, — сказал он. — Здесь я лежу и слышу, как вы все ходите на цыпочках. Мне это не нравится».

— Мы ходим на цыпочках, чтобы тебя не нашли.

«Я знаю. Поэтому мне это не нравится. Вы ходите на цыпочках из-за меня».

Я не нашёлся, что ответить. Я положил ладонь ему на шею, на тёплую чешую, и мы посидели так. В боксе в углу зашуршала Нюша. Она подобралась к самой решётке и спросила шёпотом, обращаясь ко мне, хотя смотрела на дракона:

— Михаил Алексеевич. А он правда завтра уедет?

— Правда, Нюша.

Нюша подумала.

— Я его боюсь, — сказала она честно. — Но мне будет его не хватать. Это странно.

«Я тебя пугал не нарочно», — сказал Вэллор, и сказал это, судя по тому, как Нюша отпрянула от решётки, ей одной.

Нюша постояла, потом снова подошла к решётке.

— Я знаю, — сказала она. — Всё равно спасибо.

Вэллор закрыл глаза. Я посидел ещё, пока Пуховик у меня на ногах не начал похрапывать, потом осторожно выбрался из-под него и встал.

У двери стационара я обернулся. Вэллор лежал у стены, вытянув хвост вдоль плинтуса, и в первый раз за всё время, что он у нас прожил, мне захотелось, чтобы до девяти утра было подольше.

* * *

В воскресенье утром на улице стоял густой холодный туман. Дома напротив я из окна приёмной видел только до второго этажа. Лучшей погоды для такого переезда нельзя было и заказать. Я пришёл к восьми, Саня не уходил со вчерашнего вечера. До девяти мы успели выпить по две кружки чая, ни о чём толком не поговорив.

Ровно в девять к клинике подъехал серый фургон без надписей. Он развернулся на пустой улице, сдал задом к крыльцу и встал, прижавшись бортом почти к самым перилам. Из кабины вылезли двое, водитель и второй, коренастый, постарше, и, не глядя по сторонам, начали вытаскивать из кузова свёрнутый брезент и алюминиевые дуги.

Дверь в приёмную открылась, и вошёл Горай. На плече у него, свернувшись, лежала Искорка и смотрела на меня одним приоткрытым глазом. Следом за ним в приёмную вкатился Живчик и сразу полез обнюхивать Кувалду.

— Миша, — Горай протянул руку.

Я её пожал. Ладонь у него была сухая и жёсткая, а пожатие такое, что я после него пошевелил пальцами, проверяя, все ли на месте.

— Сейчас приведу, — сказал я. — Он знает, что ты приехал. Он и вчера знал раньше меня.

— Он всегда знает раньше, — сказал Горай.

Я пошёл по коридору к стационару и уже у двери услышал за спиной, как Саня вылетел из подсобки.

— Артур! — заорал Саня на всю приёмную. — Ты почаще бы к нам заезжал! Тут же у нас столько всего, ты не представляешь!

— У нас тоже кое-что было, — сказал Горай. Голос у него был довольный.

Потом, услышав со шкафа в приёмной шорох крыльев, я понял, что Феликс молчать не будет. Я остановился у двери стационара и стал слушать.

— Товарищи! В то время как мировой империализм в лице корпоративных Синдикатов сжимает костлявую руку на горле трудового народа, мы не должны расслабляться! Бдительность, товарищ Горай, бдительность! Пролетариат не дремлет!

— И тебе доброе утро, Феликс, — сказал Горай.

Покачав головой, я толкнул дверь стационара.

Вэллор уже стоял. Он стоял посреди стационара, на всех четырёх лапах, сложив крылья вдоль спины, и смотрел на дверь. Он ждал меня.

— Пора, — сказал я.

«Я знаю».

Он пошёл к двери. Я придержал её, и Вэллор прошёл мимо меня в коридор. Его когти тяжело и мерно стучали по кафелю. Юрка в переноске повис на столике на решётке головой к двери и, когда Вэллор проходил мимо, сказал вслед:

— Счастливого пути. Спасибо за осмотр.

Вэллор не остановился и не повернул головы, но шаг у него стал мягче.

В приёмной Пуховик уже кружил вокруг Горая. Он тёрся о его ноги, потом бросил Горая и обнюхал Живчика. Живчик в ответ радостно залаял. Когда Искорка спрыгнула с плеча Горая на пол, они втроём закрутились посреди приёмной, каждый по-своему: Пуховик фыркал снежинками, а Искорка выпустила мыльный пузырь, который Пуховик тут же поймал носом и чихнул. Все трое были знакомы и встрече радовались. Кувалда наблюдал за этим из-под стойки, не вылезая.

Потом в дверях коридора появился Вэллор, и приёмная притихла. Пуховик сел, а Живчик перестал лаять и прижался к ноге Горая. Феликс на шкафу сложил крылья и закрыл клюв.

Горай шагнул навстречу. Вэллор остановился напротив него и издал тихий низкий рык, от которого у меня загудело в груди. Горай положил ладонь ему на лоб и так и стоял, ничего не говоря.

Я подошёл и встал сбоку, погладил Вэллора по шее.

— Я к тебе скоро приеду, — сказал я. — Навещу.

Низкий и спокойный голос прозвучал у меня в голове. По тому, как Горай поднял голову, я понял, что он слышит то же самое.

«Я сам скажу тебе, когда меня навестить, Покровский».

Я вздрогнул. Сказано это было без обиды и без холода, ровно, как он говорил всегда, но меня это всё-таки задело. Когда я посмотрел ему в глаза, обида прошла. Он просто назначал время сам, как взрослый.

— Хорошо, — сказал я. — Я понял. Когда придёт время.

— Пора, — сказал Горай.

— Коридор? — я взялся за ручку двери.

У Горая в кармане пиликнул телефон. Он посмотрел на экран.

— Готово. Поставили.

Я распахнул обе створки входной двери. От крыльца к кузову фургона шёл плотный тёмно-зелёный тент на дугах, глухой, без единой щели, и от ветра его бока чуть колыхались. В конце тоннеля, в кузове, горели две лампы.

Вэллор шагнул в полумрак. Под высоким тентом Вэллор прошёл до самого кузова, не пригибая головы. Там его ждала гидравлическая платформа. Водитель стоял у пульта в глубине кузова. Увидев дракона, он замер с поднятой рукой и простоял так, пока Горай не крикнул ему из дверей: «Поднимай!» Тогда он нажал кнопку, платформа дёрнулась и с жужжанием подняла Вэллора в кузов. Изнутри стенки были обшиты серыми листами. Я догадался, что это экранировка.

Водитель захлопнул тяжёлые створки и задвинул засов. Потом, не говоря ни слова, вылез и вместе с коренастым принялся снимать тент.

Горай повернулся ко мне и протянул руку второй раз. Искорка вскарабкалась ему по ноге на плечо и, устраиваясь там, фыркнула в сторону Пуховика. Пуховик тонко и жалобно заскулил, совсем по-щенячьи, и Живчик у ног Горая заскулил следом, почти так же.

— Спасибо тебе, Миша, — сказал Горай. — За всё, что ты для него сделал.

— А как я мог по-другому? — сказал я. — Удачи вам, Артур. Береги его. И себя береги.

Горай кивнул и помолчал. Было видно, что он хочет рассказать что-то ещё и прикидывает, стоит ли сейчас. На неделе я пролистал в телефоне новость про один из Синдикатов, короткую, без подробностей, и, глядя на Горая, понял, что эта новость имеет к нему самое прямое отношение. Спрашивать я не стал. Захочет, расскажет сам.

— И тебе удачи, — Горай усмехнулся. — Будем на связи.

Когда он вышел и прыгнул в кабину к водителю, фургон тронулся и через десять метров пропал в тумане. Я ещё какое-то время слышал мотор, пока и он не стих.

Саня стоял посреди приёмной и смотрел на дверь. Пуховик сидел у моих ног.

— Всё, — сказал Саня. — Уехал.

— Уехал.

— Мих, а он Юрке на «спасибо» не ответил. Это нормально?

— Нормально. Он так отвечает.

Я прошёл в стационар. Место у дальней стены, где всё это время лежал Вэллор, было пустым. На полу осталась вытертая полоса вдоль плинтуса, где он клал хвост. В одном месте линолеум у стены продавился от его веса. Пуховик подошёл к этому месту, обнюхал его, потом лёг на него сам, на всю длину, и положил морду на лапы.

Феликс прилетел следом и сел на свою жердь.

— Товарищ главврач, — сказал он без всякого пафоса. — Прошу внести в протокол. Объект сменил дислокацию. Личный состав уменьшился на одну единицу.

— Вноси, — сказал я.

* * *

Саня поставил чайник и вернулся ко мне с двумя кружками. Мы сидели в стационаре на табуретах, пили чай и смотрели, как Пуховик лежит на месте Вэллора. Говорить не хотелось обоим. Я думал о том, что Ксюше надо позвонить сегодня, пока она не узнала от Сани, и что звонить я не хочу, потому что говорить придётся долго.

Телефон зазвонил сам. На экране было «Ксюша».

— Мельникова, — определил Феликс с жерди, не открывая глаз. — Передайте ей, что личное дело на разведчика не дописано. Она остановилась на особых приметах.

— Передам, — сказал я и взял трубку.

— Ксюша, привет. Я как раз хотел тебе…

— Михаил Алексеевич, — перебила она. Голос у неё был тихий и твёрдый, тот самый, который появлялся у неё у операционного стола и больше нигде. — Михаил Алексеевич, вы мне велели первым делом сказать вам. Я говорю. Мне сейчас позвонили.

— Кто? — я поставил кружку на пол.

— Женщина. Вежливая очень. Сказала, что из фонда «Вторая жизнь», что им передали мой номер из пункта в Колпине и что они очень рады, что я хочу помогать. Я ей ничего не сказала, Михаил Алексеевич, я честно ничего, я сказала, что перезвоню. А она сказала, что знает, что я работаю в ветклинике, и спросила, в какой.

Саня перестал пить чай и смотрел на меня.

— Ты назвала?

— Нет. Но она не очень и спрашивала, Михаил Алексеевич. Она как будто уже знала. Она сказала…

Ксюша замолчала. Я услышал, как она вдохнула.

— Она сказала, что фонд готов сотрудничать с клиникой. Спрашивают, сколько у нас невостребованных и когда можно забрать.