Глава 3

— Сколько у нас невостребованных, — повторил я. — Ксюша, ты им что-нибудь ответила?

— Ничего, Михаил Алексеевич. Я сказала, что перезвоню, и сразу вам, — помотала головой ассистентка.

— Правильно сделала. Теперь слушай. Им не перезванивай. Если позвонят ещё раз, трубку не бери, а если возьмёшь случайно, говори, что занята, и клади. Номер её у тебя записан?

— Записан. Я сразу записала, пока она говорила, у меня ручка была.

— Тогда отправляй мне номер и приезжай в клинику. Прямо сейчас, если можешь.

Ксюша помолчала. В трубке что-то зашуршало, и я услышал, как она уронила что-то лёгкое и сказала ему «ой».

— Что-то случилось? — спросила она уже другим голосом, обычным.

— Приедешь, расскажу.

— Я через сорок минут буду. Михаил Алексеевич, у вас там все живы?

— Все живы, — сказал я. — Приезжай.

Я положил телефон на колено. Саня смотрел на меня поверх кружки и ничего не говорил, и это было на него непохоже.

— Сам скажешь? — спросил он тихо, чтобы не разбудить Пуховика, хотя тот не спал.

— Сам, — сказал я. — Ты начнёшь издалека и выдашь ей это посреди какой-нибудь своей истории. Она должна услышать это коротко и от меня.

— Мих, она реветь будет.

— Будет, — согласился я. — Поэтому я ей скажу здесь, а не по телефону. По телефону она будет реветь одна в автобусе, а здесь хотя бы при нас.

Саня кивнул, допил чай и пошёл мыть кружку. Я остался на табурете и смотрел на Пуховика. Барс лежал на полосе вдоль плинтуса, вытянувшись во всю длину. Места ему на ней хватало с большим запасом. Хвост он положил туда, где лежал хвост Вэллора, и время от времени им подёргивал.

«…пахнет… большой пахнет… тут лежу… никто не займёт…»

— Никто не займёт, — сказал я ему. — Лежи.

Ксюша приехала на пять минут быстрее обещанного. Я услышал, как хлопнула входная дверь, а потом как в приёмной что-то загремело. Судя по звуку, это была стойка с зонтами. Люба поставила её у входа в начале осени, и Ксюша с тех пор роняла её через раз.

— Я подниму! — крикнула она из приёмной. — Я сейчас, Михаил Алексеевич, я уже подняла!

Она вошла в стационар в расстёгнутой куртке, с листком из блокнота в руке, и на пороге сразу остановилась. Кувалда, который шёл за ней от самой двери, сел у её ноги.

Ксюша смотрела на дальнюю стену. У плинтуса лежал Пуховик, больше там никого не было.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — А где…

— Уехал, — я встал с табурета. — Сегодня в девять за ним приехал Артур Горай. У Горая для него всё готово, место построено, защита стоит. Вэллор уехал насовсем, Ксюша.

Она не ответила. Она прошла мимо меня к дальней стене, обходя табуреты, и остановилась над Пуховиком. Пуховик поднял голову и посмотрел на неё. Ксюша присела на корточки и положила руку на линолеум, на продавленное место у стены, где Вэллор опирался боком.

Я ждал. Саня вернулся из коридора с вымытой кружкой и встал в дверях. Я показал ему ладонью, чтобы он не подходил.

Ксюша сидела так минуты две. Потом она погладила Пуховика по голове, встала и повернулась ко мне. Глаза у неё были мокрые, но плакать она не стала, а сняла очки и вытерла их краем свитера.

— А почему вы мне вчера не сказали? — спросила она. — Вы же вчера знали.

— Знал, — сказал я. — Горай позвонил в субботу вечером. Я решил, что скажу тебе, когда он уедет.

— Почему?

— Потому что ты бы приехала в девять, — я развёл руками. — И стояла бы у тента. А там был чужой водитель от Горая и туман на всю улицу, и мне надо было, чтобы у тента стояло как можно меньше народу. Это моё решение, Ксюша. Можешь на меня за него злиться.

Ксюша надела очки обратно и посмотрела на меня через них. Голос у неё стал тихий и твёрдый.

— Я не злюсь. Я бы правда приехала. И стояла бы, и ревела бы, и этот водитель бы на меня смотрел. Вы правильно решили. Мне просто обидно, что я не попрощалась.

— Он сам скажет, когда его навестить, — сказал я. — Мне он так сказал. Когда скажет, поедем.

— Вместе? Михаил Алексеевич, вы меня правда возьмёте? Я не буду реветь, я только посмотрю, как он там устроился, и всё… — Ксюша смотрела на меня поверх очков и ждала.

— Если пустит вместе, то вместе.

Ксюша кивнула и шмыгнула носом. Потом она вспомнила про листок в руке и протянула его мне.

— Вот. Это я записала, что она говорила, пока помнила. Я по дороге в автобусе ещё дописала, там внизу. Номер же уже у вас.

Почерк у Ксюши, когда она пишет на весу, прыгает по листку вверх и вниз, и последние слова у края заваливаются вбок. Ниже шло: «вежливая очень», «рады, что хочу помогать», «знала, что клиника», «невостребованные, сколько и когда забрать», и в самом низу, уже другой ручкой, подчёркнуто: «спросила, как у нас со стариками».

— Это она тоже спросила? — я показал на последние слова.

— Она в самом конце, — Ксюша поправила очки. — Я это не сразу записала, вспомнила уже в автобусе. Она спросила, есть ли у нас старенькие, которых никто не берёт. Я сказала, что не знаю, и что перезвоню.

Я сложил листок пополам и убрал в карман куртки, к первому листку Ксюши, который лежал там уже несколько дней.

С жерди у окна подал голос Феликс. Его разбудило шмыганье, и он, распушившись, смотрел одним глазом на Ксюшу.

— Прошу занести в протокол, — проскрипел Феликс. — Личный состав осведомлён о передислокации объекта. Личный состав скорбит. Скорбь в рабочее время контрразведка допускает в объёме не более пятнадцати минут.

— Я тебя тоже люблю, Феликс, — сказала Ксюша и шмыгнула носом ещё раз.

— Это к делу не относится, — отрезал Феликс и закрыл глаз.

Пуховик за это время не сдвинулся с полосы ни на сантиметр.

* * *

К обеду в стационаре собрались все, кто был в клинике, и Феликс решил, что это собрание.

Он перелетел с жерди на верх стеллажа, оттуда прошёл по краю до переноски Юрки и остановился над ней, глядя вниз. Переноска стояла на столе у окна. Юрка сидел внутри, зацепившись лапами за решётку, и левое крыло у него было прижато к боку, как я велел.

— Гражданин разведчик, — объявил Феликс. — Контрразведка объекта повторно рассмотрела ваш отказ. Отказ принят к сведению. Однако у трудящихся объекта имеется и другая организация. Профсоюз.

— Разрешите вопрос, — сказал Юрка.

— Разрешаю.

— Профсоюз — это часть или служба?

Феликс распушился и замолчал. Вопрос ему понравился, это было видно по тому, как он переступил с лапы на лапу.

— Профсоюз, — скрипуче начал он, — есть объединение трудящихся для защиты их прав перед лицом администрации. В данном случае перед лицом товарища главврача.

— Я перед лицом доктора сижу, — сказал Юрка. — Он меня зашил. Разрешите уточнить. Если я вступлю в профсоюз, мне придётся защищаться от доктора?

— В случае необходимости.

— Тогда это противоречит присяге, — твердо сказал Юрка. — Я дал слово доктору, что сижу и ем, что дают. Разрешите подумать до выздоровления.

Саня, сидевший на табурете у двери, хрюкнул в кулак. Ксюша закусила губу, чтобы не рассмеяться, потому что Феликс посмотрел на неё через плечо.

— Срок на раздумье — три недели, — постановил Феликс. — Вношу в протокол. Контрразведка и профсоюз ждут.

— Феликс, у тебя в профсоюзе Нюша, Паскаль да Пуховик, — заметил Саня. — Кто там ещё ждёт?

— Профсоюз многочислен, — отрезал Феликс. — Часть членов пока не знает, что они члены. Это вопрос агитации.

Я дал им договорить и подтянул табурет к столу с переноской. Пуховик, не вставая с полосы у плинтуса, повернул ко мне голову и проследил, куда я сел.

— Юрка, — сказал я. — У меня к тебе вопросы. Про задание.

— Слушаю, доктор.

— Человек на чердаке велел тебе найти в отлове тех, за кем не приходят. Сколько он велел найти? Одного, двух, всех?

— Всех, доктор. Сосчитать всех. Пункт третий. Сколько их, где сидят и когда их собираются усыплять.

— А как ты должен был ему доложить? Он тебе назначил место? Время?

Юрка помолчал. Крыло под решёткой шевельнулось. Я покачал головой, и Юрка прижал его обратно.

— Он сказал, что сам меня найдёт, — доложил Юрка. — Сказал, что я никуда не денусь. Что он знает, где я живу. Он знал, доктор, и где чердак, и что я умею говорить. Я тогда подумал, что это хорошо. Что меня знают.

— А что вы с ними должны были сделать? С теми, кого найдёшь?

— Ничего, доктор. Я ничего. Он сказал, что они будут знать, кому помочь.

За моей спиной Ксюша перестала шуршать курткой. Я повернулся к ней. Она стояла у стеллажа с бинтами и держала в руках рулон, который, по-моему, взяла просто чтобы было что держать.

— Ксюша, — сказал я. — Что на сайте у фонда написано, наверху? Ты мне читала.

— «Мы забираем тех, за кем никто не пришёл», — тихо сказала Ксюша.

— Вот.

В стационаре стало так тихо, что я услышал, как за стенкой гудит холодильник с препаратами. Саня смотрел то на меня, то на Ксюшу. До него доходило медленнее, чем до неё.

Картина складывалась. Змею с нашивки Ксюша на этой неделе нашла на сайте: это эмблема фонда «Вторая жизнь». Человек с такой нашивкой послал Юрку в отлов считать стариков, больных и слабых, за которыми никто не придёт. Фонд по договору забирает из отловов стариков, и после этого ни один из них не попадает в объявления о пристройстве.

Юрка был разведкой, а фонд приезжает после разведки с фургоном. Такую же нашивку Вэллор видел в памяти Феликса и Нюши, у клеток в том месте, откуда Феликса вывезли в коробке. Что это было за место, я до сих пор не знал.

— Мих, — сказал Саня. — Это что выходит? Они мышь послали, чтобы им посчитали, кого брать из отлова?

— Разрешите поправить, — сказал Юрка из переноски. — Меня послали как разведчика. Что я мышь, они тоже знали, но послали как разведчика.

— Выходит, так, — сказал я Сане. — Человека с улицы к клеткам в отлове не пустят, и ловцы его запомнят. Мышь в клетке никто не запомнит. Потому и мышь, Шестаков.

— А зачем им старые-то? Старые же никому не нужны. Их потому и не забирают.

— Вот это я и хочу узнать, — сказал я.

Я полез в карман куртки и достал листок Ксюши, первый, который она отдала мне на неделе. Он был сложен вдвое и успел протереться на сгибе. Ксюша записывала на нём пункты отлова по порядку, с номерами и тем, что ей там сказали. Шестым номером у неё шло: «пожилая женщина, Вторая жизнь забирает каждый вторник, на сайт старики не попадают», и ниже адрес пункта.

— Сегодня воскресенье, — сказал я. — Во вторник фонд приедет в шестой пункт.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша шагнула ко мне. — Давайте я…

— Нет.

— Я же ещё ничего не сказала!

— Ты хотела сказать «давайте я съезжу». Я тебе уже велел никуда не ездить, и это остаётся в силе. Они знают твой номер и знают, что ты из ветклиники. Не хватало ещё, чтобы они знали тебя в лицо.

Ксюша открыла рот, закрыла его и сплющила в руках рулон бинта. Спорить она не стала. По тому, как она поджала губы, было видно, что спор она отложила до удобного случая.

Я достал телефон и открыл фотографии. В ночь на среду, когда за Юркой приезжали двое из питомника, пока они у ворот разворачивались, я сзади снял их белый фургон, и задний номер попал в свет фонаря. Номер был виден целиком. Я посмотрел на него, на листок Ксюши и снова на номер.

Белый фургон без надписей приехал за летучей мышью, которая говорит вслух, через три часа после того, как она попала в отлов. Двое с бумагой от питомника знали, кого забирать и куда ехать. Юрку послал в отлов человек со змеёй на рукаве и обещал, что найдёт его сам.

Доказательства у меня никакого не было, только номер в телефоне и сложенный вдвое листок.

— Ты чего на номер смотришь? — спросил Саня.

— Думаю, — сказал я и убрал телефон. — Во вторник я поеду в шестой пункт.

— Один? — Саня встал с табурета.

— Во вторник, Шестаков. Это послезавтра. До послезавтра ещё доживи.

* * *

Вечером, когда Ксюша уехала домой, я сел в кабинете и набрал шестой пункт.

Гудки шли долго, я насчитал девять и уже собирался класть трубку, когда ответил пожилой женский голос, немного запыхавшийся.

— Отлов, слушаю.

— Добрый вечер. Меня зовут Михаил Алексеевич, я ветеринар, у меня своя клиника. На неделе вам звонила наша сотрудница, Ксения, спрашивала про стариков.

— Ой, — сказала женщина. — Девочка-то? Помню, помню. Такая вежливая, всё записывала. Вы её начальник, что ли?

— Начальник, — ответил я. — Она у меня ассистент. Со зверями ладит лучше меня, так что если она вам полчаса про старых собак рассказывала, там всё по делу.

— Хорошая девочка. Она мне потом ещё полчаса рассказывала, как за старыми собаками ходить, я внучке пересказала. А чего вы звоните-то, в воскресенье? У меня тут сегодня одна я на дежурстве.

— Вы Ксении говорили, что фонд «Вторая жизнь» забирает у вас стариков по вторникам.

— Ну. Каждый вторник, как штык. К одиннадцати приезжают.

— Сколько у вас сейчас стариков?

— Сейчас посчитаю, — сказала женщина, и я услышал, как она отодвинула стул. — Подождите, я в журнал гляну. Восемь… нет, девять. Девять, Пирата я забыла, его месяц назад привезли, с дачи выкинули. Старый совсем, морда седая.

— Девять, — повторил я. — Скажите, а их кто-нибудь осматривает перед тем, как фонд забирает? Ветеринар?

— Наш ветеринар по понедельникам, — женщина вздохнула. — Он смотрит, кто жив, кто нет, и пишет. А перед фондом никто не смотрит. Фонд же сам забирает, у них там, говорят, свои врачи.

— А можно я во вторник приеду утром и посмотрю их сам? До фонда. Бесплатно, — добавил я, потому что знал, что это слово в отловах любят. — Я врач, у клиники лицензия. Посмотрю, кому что нужно, напишу вам, если кого-то лучше не трясти в машине.

Женщина молчала. Я слышал, как она дышит в трубку и думает.

— А вам-то это зачем? — спросила она без подозрения, с простым любопытством. — Вы ж их всё равно не возьмёте. Их же никто не берёт.

— Я врач, — сказал я. — Мне надо, чтобы их довезли живыми.

— Ну приезжайте, — сказала она и, кажется, обрадовалась. — Приезжайте к девяти, я с девяти тут. Меня Нина Васильевна зовут. Я вам и чаю налью, у меня печенье есть.

Я поблагодарил, записал на листке «Нина Васильевна, девять» и положил трубку.

В фонд я звонить не стал. Номер, который Ксюша записала в автобусе, лежал у меня в кармане, и там ему было самое место.

Саня, разумеется, слушал под дверью. Я понял это, когда он вошёл, едва я закончил разговор.

— Мих, я с тобой во вторник.

— Нет.

— Мих, ну ты чего! — Саня подтянул ногой стул и сел на него верхом. — Ты один, а их там приедет сколько? Двое как минимум. Те же, может, что за мышью приезжали. Ты им один чего скажешь? А я хоть рядом постою, у меня вид внушительный.

— Вид у тебя внушительный, — согласился я. — Поэтому ты останешься здесь. Женщина из фонда знает, что Ксюша работает в ветклинике. Как называется клиника, Ксюша ей не сказала, но фонд, похоже, и без неё знает больше, чем ему говорят. Если во вторник, пока я в отлове, кто-нибудь от них придёт сюда, на пороге должен стоять ты. Потому что ты сможешь сообразить в случае чего и сообщить мне тоже не забудешь.

Саня открыл рот, собираясь спорить, но закрыл. Я увидел, что он представил себя на пороге клиники, а заодно и того, кто может на нём появиться.

— А приём кто ведёт?

— Кирилл, — сказал я. — Он во вторник выходит. И Любовь Степановна на записи. Справятся, там по записи шесть человек, я смотрел.

— А Ксюха?

— Ксюша на месте, ассистирует с Кириллом. И никуда не едет, — я посмотрел на Саню. — Ты за это тоже отвечаешь.

В дверь кабинета просунулась белая морда. Пуховик зашёл, не спрашивая, обогнул Санин стул и, ни на кого не глядя, улёгся мне на ноги под столом. Улёгся он основательно, всей тушей, так что встать, не потревожив его, я бы уже не смог.

«…ты куда… опять уедешь… я с тобой… ноги грею…»

Я наклонился и запустил пальцы в шерсть у него на загривке. Последние две недели я уезжал то в Броды, то на пункт к Павлу, то на пустырь, и каждый раз Пуховик либо ехал со мной, либо на весь вечер обижался. В Броды я ездил без него.

— Поедешь со мной, — сказал я. — Во вторник. В отлов.

«…поеду… с тобой…»

Пуховик фыркнул мне в колени, и на штанине у меня осталось несколько снежинок.

— Барса берёшь, а меня нет, — сказал Саня с горечью.

— Барс тоже имеет внушительный вид, — сказал я. — И в отличие от тебя, молчит.

* * *

Во вторник в восемь утра Юрка попросился со мной.

Попросился он по всей форме: дождался, пока я подойду к переноске с пипеткой, доложил, что крыло не болит, а потом сообщил, что задание у него не закрыто, а раз доктор едет в отлов, то разведчику положено быть на месте.

— Ты летать не можешь, — сказал я. — Шесть стежков. Если ты там дёрнешься, разойдутся все.

— Я не буду дёргаться, доктор. Я буду сидеть, где скажете. Разрешите доложить, зачем я нужен.

— Докладывай.

— Я слышал тех двоих в ночь на среду. Голоса. Вы их видели, а я слышал. Если это они, я узнаю.

Я посмотрел на него. Юрка сидел, вцепившись в решётку, и ждал. Довод был дельный. Юрка понимал это не хуже меня.

— Поедешь во внутреннем кармане, — сказал я. — Завёрнутый. Молчишь, пока я не спрошу. Если тебя кто-нибудь там увидит, отвечать за тебя будет клиника.

— Есть молчать, пока не спросят.

Я завернул его в чистую фланелевую салфетку из стерилизатора, оставив снаружи только голову, и опустил во внутренний карман куртки, на левую сторону, где он не мог попасть под ремень сумки. Через ткань я чувствовал, как часто у него бьётся сердце. Феликс наблюдал за этим с жерди с таким лицом, какое может сделать сова, когда у неё отбирают единственного подчинённого.

— Контрразведка остаётся без личного состава, — объявил он. — Протестую.

— У тебя остаётся Кувалда, — сказал я. — Он тоже личный состав.

Кувалда, лежавший у двери, услышал своё имя и стукнул хвостом по полу.

Такси пришло в половине девятого. Таксист увидел Пуховика, вздохнул и пошёл открывать заднюю дверь, ничего не спросив, из чего я заключил, что белых барсов он уже возил и что тариф для них просчитан у него в голове. Пуховик залез первым и лёг на пол.

Шестой пункт стоял на окраине, в конце длинной улицы между гаражами и складом стройматериалов. Это был бетонный забор с калиткой, за ним одноэтажный кирпичный корпус и двор с вольерами под навесом. У калитки висела табличка с часами работы, и время на ней было замазано и написано заново от руки.

Нина Васильевна оказалась маленькой полной женщиной в пуховом платке поверх рабочей куртки. Она открыла калитку, не дожидаясь звонка, и увидев Пуховика, тут же отступила на шаг.

— Батюшки. Это ж барс!

— Это мой, — сказал я. — Он смирный. Пуховик, поздоровайся.

Пуховик подошёл к Нине Васильевне и, обнюхав ей валенки, чихнул. На валенках остались снежинки. Нина Васильевна посмотрела на них, потом на барса и засмеялась.

— Смирный, — сказала она. — Ну пойдёмте, доктор, покажу вам моих. Чаю потом налью.

Под навесом стояли в ряд железные вольеры, двенадцать штук. Девять были заняты. Нина Васильевна шла вдоль них и называла каждого по кличке. Клички, судя по всему, давала она сама.

— Это Пират, с дачи, я вам говорила, старый совсем, а они его на зиму бросили. Это Найда, лайка, она у нас пятую неделю, кличку я дала. Это Граф, кот, его в подъезде нашли, ох и важный. Это Тимоха…

Я начал с Пирата. Это был крупный пёс, рыжий с чёрным, с совершенно седой мордой и мутными от катаракты глазами. Он лежал на подстилке и, когда я открыл вольер, приподнял голову и постучал хвостом. Я присел рядом и навёл браслет.

[Вид: собака, беспородная, эфирная линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Сила 2 / Ловкость 2 / Живучесть 3 / Энергия 8 — Состояние: стабильно]

Я перечитал цифры. Сила и ловкость у Пирата были по возрасту, как у старой собаки с больными суставами и катарактой. Живучесть тоже. А энергия стояла восемь при третьем уровне. Такую энергию на третьем уровне я видел у молодых рабочих собак, которых каждый день гоняют на тренировках. У старика с седой мордой Ядро с годами садится вместе с остальным телом, и энергия падает первой.

Я положил ладонь Пирату на грудь. Ядро под рёбрами било ровно и сильно, ударами молодой собаки. Тело вокруг него было старое, с жёсткими рёбрами и сухой кожей, а Ядро в нём работало, как в трёхлетке.

«…руки тёплые… пахнет большим зверем… полежу…»

— Полежи, — сказал я ему и закрыл вольер.

Дальше я пошёл по порядку. Найда, старая лайка с отвисшим брюхом, держала Ядро второго уровня, и энергия у неё стояла как у самого молодого кобеля, какого я лечил этой осенью.

Граф, кот лет пятнадцати, ворчал на меня из угла, и Ядро у него под ладонью билось чаще моего пульса. С каждым следующим вольером я всё меньше удивлялся и всё больше считал.

Виды и уровни у них были разные, от первого до четвёртого, а лет каждому было больше десяти. Ядро у каждого из девяти было сильнее, чем у зверя этого возраста бывает вообще.

Пуховик ходил за мной от вольера к вольеру и каждого обнюхивал через решётку. У вольера Графа он остановился и долго нюхал, а потом лёг на бетон и положил голову на лапы, глядя на кота. Граф перестал ворчать.

— Нина Васильевна, — сказал я, закрыв последний вольер. — Скажите, фонд всех стариков забирает? Подряд?

— Ну как всех, — она поправила платок. — Почти всех. Бывает, одного-двух оставят. Говорят, этот плохой совсем, не довезём. Так их потом наш врач и… ну, вы понимаете.

— А кого оставляли? Каких?

Нина Васильевна задумалась.

— Да тех, кто совсем вялый. Кто не ест, лежит пластом. Вон в сентябре Жулька была, тихая такая, так они её смотрели-смотрели какой-то штукой, как у вас на руке, и не взяли.

— Браслетом смотрели?

— Ну да, вроде вашего. Женщина у них смотрит. Каждого.

Я кивнул и ничего не сказал. Под курткой у меня в кармане шевельнулся Юрка. Я придержал его ладонью через ткань.

Фонд «Вторая жизнь» забирал из отлова не всех, за кем никто не пришёл. Перед погрузкой женщина из фонда проверяла каждого браслетом и брала тех, у кого в старом теле сидело сильное Ядро. Вялых, у кого Ядро село вместе с телом, фонд оставлял. Зачем кому-то старые звери с сильным Ядром, я не знал, но слово «помочь» из рассказа Юрки мне теперь совсем не нравилось.

— Они на чём приезжают? — спросил я.

— На фургоне. Белый, без надписей. Двое мужиков и женщина, — Нина Васильевна посмотрела на часы. — Вы чаю-то будете? Они к одиннадцати, а сейчас начало одиннадцатого.

— Буду, — сказал я. — Спасибо.

Она ушла в подсобку греметь чайником. Я отвернулся к вольерам и расстегнул верхнюю пуговицу куртки.

— Сосчитал? — спросил я в воротник.

— Девять, доктор, — прошелестел Юрка. — Я считал, пока вы ходили, Нина Васильевна каждого называла. Где сидят, знаю. Когда увозят, слышал, к одиннадцати. Разрешите доложить целиком?

— Потом, — сказал я и застегнул пуговицу. — Сиди.

Чай она налила в подсобке, в кружку с отбитой ручкой, и выдала мне три печенья на блюдце. Я пил у окна, из которого была видна калитка. Пуховик лёг у моих ног.

Без десяти одиннадцать у забора остановился белый фургон без надписей.