Глава 4

Из кабины вышли двое. Я узнал обоих, пока они шли к калитке.

Старшему было лет сорок пять, на нём была та же тёмная куртка и та же кепка, что в ночь на среду. Папку он опять держал под мышкой. Младший, повыше, в капюшоне, обошёл фургон и открыл задние двери. С пассажирской стороны вылезла женщина. Ей было за пятьдесят. В отлов она приехала в светлом пальто и с кожаной сумкой на плече, судя по всему, сознательно, чтобы с первого взгляда было ясно, кто тут главный.

Я поставил кружку на подоконник.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы пока посидите здесь. Я сам с ними поговорю.

— Да что с ними говорить, они ж своих забирают, — удивилась она, но осталась.

Я вышел во двор. Пуховик пошёл за мной и, не дожидаясь команды, сел посреди двора, между калиткой и навесом с вольерами.

Пока они шли от фургона, я достал телефон и открыл фотографию. На снимке был задний номер белого фургона в свете фонаря над калиткой Павла. Я поднял глаза на фургон у забора. Номер сзади был виден хорошо, буквы и цифры совпадали все до одной.

Во внутреннем кармане куртки зашевелился Юрка. Я прижал ладонь к груди, будто поправлял шарф.

— Доктор, — прошелестел он мне в рубашку, так тихо, что я едва его слышал. — Это они. Старший. Я его голос слышал из подсобки. Он говорил Павлу «вот договор, вот печать».

— Тихо, — сказал я, не опуская головы.

Юрка замолчал.

Женщина вошла в калитку первой. Она увидела меня, потом барса посреди двора, и на лице у неё ничего не дрогнуло, кроме бровей, которые чуть поднялись.

— Доброе утро, — приветливо сказала она. — Вы, наверное, новый сотрудник? Нина Васильевна нам не говорила.

— Я не сотрудник. Я ветеринар. Нина Васильевна попросила посмотреть стариков перед передачей.

— Как это хорошо, — женщина улыбнулась ровно и привычно. — Нам всегда очень приятно, когда коллеги проявляют участие. Мы фонд «Вторая жизнь», мы забираем у Нины Васильевны животных, которых никто не взял. Вы, наверное, слышали о нас.

— Слышал, — сказал я.

Старший тем временем подошёл и встал у неё за плечом. Он смотрел на меня из-под козырька кепки. Я видел, как он меня вспоминает. Вспомнил он быстро. Лицо у него не изменилось, но он перевёл взгляд с меня на Пуховика и обратно.

— Мы, кажется, встречались, — сказал он ровно, с нажимом. — В среду. Ночью. На другом пункте.

— Встречались, — согласился я. — Вы приезжали за летучей мышью. С бумагой от питомника.

Женщина повернула голову к старшему. Это было короткое движение, на долю секунды, и тут же она снова смотрела на меня с прежней улыбкой.

— Это наши партнёры, — сказала она. — Мы иногда работаем вместе. Фонду ведь нужна машина, а у ребят машина есть. Вы не волнуйтесь, у нас всё по договору. Покажите доктору договор.

Старший вытащил из папки два скреплённых листа и протянул мне, не выпуская из пальцев. Я прочитал. Договор между фондом «Вторая жизнь» и пунктом временного содержания безнадзорных животных номер шесть, о безвозмездной передаче невостребованных животных по истечении срока содержания. Печать фонда, печать пункта, подпись заведующего, которого я ни разу не видел. В углу первого листа была напечатана эмблема фонда: фиолетовый круг и в нём голова змеи в профиль.

Я вернул ему договор.

— Всё по договору, — подтвердил я.

— Ну вот и чудесно, — женщина поправила ремень сумки на плече. — Тогда мы начнём, а вы, если хотите, понаблюдайте. Нам скрывать нечего.

Младший тем временем вытащил из кузова первую пустую клетку и понёс к навесу. Путь к навесу лежал через середину двора. Там сидел Пуховик и не мигая смотрел на младшего. Младший замедлил шаг, остановился, потом свернул вправо и пошёл к навесу вдоль забора, по широкой дуге, как в ночь на среду. Клетку он держал перед собой обеими руками.

«…этот пахнет страхом… тот же… помню его…»

Женщина посмотрела на младшего, потом на Пуховика.

— Красивый барс, — сказала она. — Ваш?

— Мой, — сказал я. — Оформлен на клинику, если вы об этом.

— Какой у него уровень?

— Четвёртый, — сказал я, и это была правда.

— Четвёртый, — повторила она, и мне показалось, что она это запомнила.

Младший дошёл до навеса, поставил клетку у вольера Пирата и потянулся к щеколде.

Пират не хотел в клетку.

Он не рычал и не кусался. Он лёг на подстилку и упёрся всеми четырьмя лапами, когда младший взял его за ошейник и потянул к выходу из вольера. Младший потянул сильнее. Пират полметра проехал по бетону и тонко заскулил, совсем по-щенячьи.

— Осторожнее с ним, — сказал я и пошёл к навесу.

— Да они всегда так, — бросил старший мне в спину. — Старые все упираются.

Младший ухватил Пирата под грудь и поднял, чтобы пихнуть в клетку. Пёс забился у него в руках. Потом вдруг обмяк, весь сразу, и младший, не ожидавший этого, выронил его на бетон.

Пират упал на бок. Лапы у него вытянулись и задрожали мелкой частой дрожью, голова запрокинулась. Из пасти пошла пена. Под рёбрами, там, где пять минут назад ровно билось Ядро, у него всё ходило ходуном.

Я отодвинул младшего плечом и встал на колени на бетон.

Навёл браслет, не успев ни о чём подумать.

[Вид: собака, беспородная, эфирная линия — Класс: Пет — Ядро: Уровень 3 — Энергия 8 → 11 — Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ, срыв ритма Ядра]

Энергия шла вверх. Старое тело держало сильное Ядро, пока его не трогали, а испуг и рывки подбросили Ядру нагрузку, и оно пошло вразнос. Ядро в старом теле разгонялось, а сердце, которому это Ядро не по возрасту, за ним не успевало. Так и рвутся оболочки.

Я положил обе ладони Пирату на грудь, чуть ниже и левее сердца. Ядро под ними било неровно, с провалами: то частило, то будто забывало ударить и вспоминало. Я нашёл пальцами место под последним ребром, где у собак этой линии проходит главный узел каналов, и плавно и сильно надавил, всем весом. Второй рукой я держал ему голову, чтобы он не захлебнулся пеной.

— Сумку! — сказал я, не оборачиваясь. — Синюю, у двери подсобки!

Сумку принесла Нина Васильевна. Она выбежала из подсобки на мой голос, с платком на одном плече, и поставила сумку мне под локоть. Я одной рукой открыл молнию, нащупал коробку с ампулами и выдернул успокоительное, ту дозу, которую держу для крупных собак. Нина Васильевна без просьбы взяла Пирата за задние лапы и прижала их к бетону, чтобы он не бил ими. Я вколол ему в бедро.

Потом я снова положил ладони на грудь и стал толкать.

Я не сразу научился толкать через эмпатию. Теплая и медленная волна идёт от меня к зверю, и, если зверь в сознании, он её принимает. Пират был наполовину в сознании. Я толкнул один раз, другой, и на третий раз почувствовал, как под ладонями что-то поддалось.

«…страшно… больно внутри… бьёт… руки… руки держат…»

— Держу, — сказал я ему. — Держу, Пират. Дыши.

Ядро ударило раз, сбилось, ударило снова. Я давил на узел и считал. На шестом ударе ритм выровнялся. На десятом дрожь в лапах пошла на спад. Через минуту Пират лежал на боку и тяжело дышал, но ровно, а Ядро у меня под ладонями било, как пять минут назад, сильно и мерно, в старом теле, которое его еле держало.

Пуховик всё это время лежал рядом, вплотную к спине Пирата, и не шевелился. Когда я поднял голову, он тихо выдохнул. На седую шерсть Пирата осело несколько снежинок.

Я сел на пятки и вытер руки о штаны. Руки у меня самого дрожали.

Смотрели все. Нина Васильевна стояла на коленях с другой стороны от Пирата и держала его лапы, хотя держать было уже нечего. Младший с пустой клеткой замер у вольера, старший у навеса. Женщина в пальто так и осталась у самой калитки и смотрела на мой браслет. Собаку она как будто не замечала.

— Какая неприятность, — сказала она. — Хорошо, что вы оказались рядом, доктор. Мы, конечно, повезём его осторожнее. У нас в машине есть подстилки.

— Вы его не повезёте, — сказал я.

Я встал. Колени у меня были мокрые от бетона.

— Нина Васильевна, — сказал я, не сводя глаз с женщины в пальто. — Мне нужен стол и чистый лист.

— Это что ещё такое? — старший шагнул от навеса.

— Это акт, — сказал я. — Я объявляю карантин. Всех девятерых.

Женщина в пальто не перестала улыбаться, но улыбаться ей стало труднее.

— Доктор, я, наверное, вас не поняла. На каком основании?

— На основании того, что вы сейчас видели, — сказал я. — У всех девяти зверей в этом отлове Ядро сильнее, чем бывает у зверя их возраста. Я проверил каждого сегодня утром, у меня в браслете записи. Одного из девяти при погрузке сорвало, и он чуть не умер у меня на руках. Пока я не знаю, почему у девятерых старых зверей из одного отлова разогнаны Ядра, я обязан исключить инфекцию. Перевозка для них сейчас опасна, а для вашей машины и ваших людей, может быть, тоже. У клиники лицензия, и по ней я имею право закрыть животных на карантин и забрать их к себе на обследование.

— У нас договор, — сказал старший с нажимом, раскрывая папку. — Вы сами его читали.

— Читал. Договор о передаче невостребованных животных по истечении срока содержания. Карантин этот срок останавливает. Когда карантин снимут, договор будет действовать дальше, и забирайте на здоровье.

— А если не снимут? — спросила женщина.

— Значит, будет за что, — сказал я.

Нина Васильевна поднялась с колен и отряхнула валенки. Она посмотрела на старшего, на младшего с пустой клеткой и на женщину в пальто, а потом на Пирата, который лежал на бетоне и уже пытался поднять голову.

— Стол у меня в подсобке, доктор, — сказала она. — И бумага есть. Я и печать поставлю. Заведующий мне на дежурство печать оставляет.

Я писал акт на её столе, рядом с кружкой с отбитой ручкой. Я вписал девять кличек по журналу, виды, уровни Ядра с браслета и основание: подозрение на инфекцию с разгоном Ядра, срыв ритма у одного животного при погрузке. Внизу я поставил номер лицензии клиники и расписался.

Нина Васильевна, дыхнув на печать пункта, поставила её и расписалась рядом. Я переписал второй экземпляр от руки и убрал в карман, к листкам Ксюши.

Когда я вышел во двор, женщина в пальто ждала меня у калитки. Старший стоял у фургона, младший закидывал в кузов пустую клетку.

— Можно копию? — спросила она.

— Копия у пункта, — сказал я. — Запросите официально.

— Хорошо, — она кивнула, без обиды. Потом она достала из сумки маленький блокнот в кожаной обложке и ручку. — А как ваша фамилия, доктор? Чтобы мы знали, к кому обращаться по поводу наших животных.

Я подумал секунду. Фамилия стояла в акте, и в акте она останется, а акт женщина получит, если запросит.

— Покровский, — сказал я. — Михаил Алексеевич. Клиника Покровского.

Женщина медленно и аккуратно записала. Я видел, как она дописала что-то ещё, уже после фамилии. Потом она убрала блокнот в сумку.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — сказала она так же приветливо, как здоровалась. — Мы обязательно с вами свяжемся.

Она вышла за калитку и села в кабину. Старший посмотрел на меня ещё раз из-под кепки, долго, и полез на водительское место. Белый фургон развернулся и уехал по улице между гаражами пустым.

Только тогда я вспомнил про Юрку. Я расстегнул куртку и заглянул в карман. Юрка лежал в салфетке, сжавшись, и смотрел на меня круглыми глазами.

— Я молчал, доктор, — доложил он шёпотом. — Всё время.

— Молодец, — сказал я и застегнул куртку.

Потом я набрал Саню.

— Шестаков. Девять зверей, старые, разных размеров. Нужен фургон, срочно, на шестой пункт. Звони Костяну.

— Мих, ты чего? — заорал Саня в трубку. — Ты их забрал, что ли? Всех?

— Звони Костяну, — повторил я. — Адрес пришлю.

Я положил трубку и сел на ступеньку подсобки. Пуховик подошёл и привалился к моему боку. Нина Васильевна вынесла мне кружку остывшего чая.

В клинике теперь будут жить девять старых зверей на карантине. На девятерых уйдут корм и уколы, и каждого надо прогнать через эфирограф. Под актом стоит моя лицензия. А женщина в светлом пальто уехала с моей фамилией в блокноте.

Я отхлебнул чаю. Чай был холодный и очень сладкий.

* * *

Костян приехал через час, в тапках, хотя на улице был октябрь. Он обошёл свой фургон кругом, заглянул в кузов, где ему предстояло везти девятерых стариков, и посмотрел на меня долго и неодобрительно.

— Они мне там всё не обгадят? — спросил он.

— Обгадят, — честно сказал я. — Я потом отмою.

Костян плюнул в сторону и пошёл открывать кузов.

В клинике нас ждали. Саня стоял на крыльце, загораживая дверь, как и было велено, и, увидев фургон, бросился разгружать, не дожидаясь, пока Костян заглушит мотор. Ксюша выскочила следом в халате, с переноской в каждой руке. Я сам внёс Пирата на руках, завёрнутого в одеяло из кузова. Пёс за дорогу пришёл в себя и смотрел на всех мутными глазами, иногда постукивая хвостом по моему локтю.

— Пирата в первый бокс, на подогрев, — сказал я. — Остальных пока в стационар, по переноскам, всех отдельно. Никого друг с другом не сажать. Руки мыть после каждого.

— Михаил Алексеевич, а это кто? — Ксюша присела над переноской с Найдой. — Ой, миленькая, ой, старенькая какая, ой, у неё ушки седые!

— Это Найда. Лайка, второй уровень. Кличку дала Нина Васильевна, менять не будем.

— А кто ж её менять будет, Найдочка же, — Ксюша просунула палец сквозь решётку, и лайка, не вставая, лизнула его. — Видите? Она меня уже признала.

В стационаре распоряжался Феликс. Он сидел на верхней полке стеллажа и, вытянув шею, следил за каждой переноской, которую вносили в дверь.

— Шестаков! Кота к окну не ставить! — скрипел он. — Кот по классовому положению элемент ненадёжный и будет смотреть на улицу с целью побега. Кота — к стене! Собаку с седой мордой, ближе к батарее! Мельникова, ты несёшь переноску вверх ногами!

— Не вверх ногами, она так открывается! — огрызнулась Ксюша, но переноску перевернула.

— Вношу в протокол, — удовлетворенно сказал Феликс.

Пуховик обошёл стационар по кругу, обнюхав каждую новую переноску, и вернулся на свою полосу у плинтуса. Теперь он лёг головой к переноскам.

В приёмной Любовь Степановна уже сидела за калькулятором. Когда я вышел к ней, она подняла на меня глаза.

— Сынок, — сказала она. — Я посчитала. Девять голов. Если карантин две недели, это четырнадцать дней. Корм на старых, мягкий, лечебный, у них зубов половины нет, я у Ксюши спросила. Это выходит по шестьсот на голову в день, не меньше. Девять на шестьсот на четырнадцать, — она нажала кнопку, — семьдесят пять тысяч шестьсот рублей. Это без уколов, анализов и без того, что вы там своим аппаратом будете мерить. Шо вы на меня так смотрите? Я ж не ругаюсь. Я считаю.

— Вижу, Любовь Степановна.

— Ото ж. А платить за них кто будет?

— Клиника, — сказал я.

— Клиника, — повторила она и записала в тетрадку. — Та я так и знала. Ладно. Переживём. Вы обедали?

— Нет.

— Я так и знала, — сказала она второй раз и полезла под стойку за контейнером.

Дверь хлопнула, и в приёмную вошёл Костян, на ходу вытирая руки о куртку. Саня шёл за ним.

— Значит, так, — сказал Костян, обращаясь ко мне, хотя смотрел на Саню. — Бензин. Туда и обратно, через весь город, плюс простой. Две тысячи. В прошлый раз Шустрый на свои заправлял, а он мне потом ныл в каждом разговоре. Больше я на этот номер не ведусь.

Саня посмотрел на Костяна, потом на меня и молча кивнул подбородком в мою сторону.

— Две тысячи, — сказал я и полез за кошельком. — Любовь Степановна, запишите отдельно. И сколько Шестаков в прошлый раз заправил за свои, тоже запишите. Тоже на клинику.

Саня открыл рот, закрыл его и сел на диванчик для посетителей.

— Вот, — сказал он Костяну. — Видал? А ты говоришь.

Из кабинета вышел Денисов. Приём у него закончился, последнего пациента, таксу с отитом, он отпустил, пока мы разгружались. Он остановился в дверях, глядя в коридор, где Ксюша и Саня таскали переноски.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Мне Саня сказал, вы их на карантин закрыли. Это… я, может, не так понял. Карантин по какому основанию? Если там инфекция, их надо было бы, наверное, оставить на месте и вызвать надзор, а не везти через весь город к нам. Я не спорю, я просто хочу понять, как это оформить.

— Правильно спрашиваешь, Кирилл, — я протянул ему второй экземпляр акта. — Читай основание.

Денисов дважды прочитал акт, шевеля губами на словах «разгон Ядра».

— У всех девятерых? — спросил он.

— У всех. Возраст за десять лет, уровни разные, энергия у всех как у молодых. Одного сорвало на погрузке. Это не инфекция, Кирилл. Я почти уверен, что это не инфекция. Но я обязан её исключить, и, пока я её исключаю, зверей никто не тронет.

— А надзор?

— Надзору я позвоню сам, когда буду знать, что им сказать.

Денисов вернул мне акт и выпрямился. Я видел такое у него раньше: когда задача становилась понятной, он переставал мяться.

— Тогда я сегодня же возьму у всех кровь, — сказал он. — И пробы на эфирные маркеры. И эфирограф, если можно, начну с собаки из первого бокса. У неё после срыва надо смотреть оболочку.

— Можно, — сказал я. — Начинай.

Он кивнул и ушёл в стационар. Через минуту я оттуда услышал, как Феликс объявляет: «Внимание! Медперсонал на объекте! Всем зверям сохранять революционную дисциплину!». Хорошо, что к этому времени Костян уже ушел со своими деньгами за бензин.

Последним я вернул в переноску Юрку. Он вылез из салфетки, проверил крыло, прижал его, как положено, и уцепился лапами за решётку.

— Доктор, — сказал он. — Разрешите доложить.

— Докладывай.

— Задание выполнено, — сказал Юрка, и я впервые услышал, чтобы он говорил громко и с удовольствием. — Пункт первый. Попал в отлов. Пункт второй. Нашёл тех, за кем не приходят. Шестой пункт, девять голов, все старые. Пункт третий. Выяснил, где сидят и когда собирались увезти. Вторник, одиннадцать часов. Увозят на белом фургоне, двое мужчин и женщина. Старшего узнал по голосу. Женщину слышал впервые.

— Принято, — сказал я.

— Разрешите просьбу, доктор. Запишите мой доклад. Когда за мной придут, я должен буду его отдать. А я могу забыть пункты. Вы запишите и сохраните, пока они не придут.

— Кто «они», Юрка?

— Те, кто дал задание, — сказал Юрка и замолчал.

Я посмотрел на него. Юрка смотрел на меня круглыми глазами и, кажется, сам не понимал, что сказал. Человек со змеёй на рукаве послал мышь искать стариков, а теперь мышь, которая их нашла, сидела у меня в переноске и ждала, что за ней придут.

— Запишу, — сказал я. — И сохраню.

С верхней полки свесился Феликс.

— Копию в протокол, — потребовал он. — Контрразведка обязана хранить все доклады о передвижениях классового противника. В двух экземплярах. Один под мою личную ответственность.

— Будет тебе копия, — сказал я.

Я переписал доклад Юрки на листок из блокнота, слово в слово, и убрал в карман. Листков там у меня к этому дню набралось столько, что куртка начала оттопыриваться.

* * *

К восьми вечера клиника затихла.

Пират лежал в первом боксе на подогреве и уже два раза поел из рук Ксюши, а на третий раз отказался, потому что уснул. Граф у стены перестал ворчать и смотрел на Пуховика через решётку. Найда спала.

Я сидел в приёмной на диванчике для посетителей и ел то, что Любовь Степановна оставила мне в контейнере. Там были давно остывшие котлеты с гречкой. Я ел их с удовольствием, медленно, сидя первый раз за день. Ксюша сидела за стойкой и дописывала карточки на девятерых, по одной на каждого, своим прыгающим почерком.

Любовь Степановна уже стояла в пальто у двери и застёгивала пуговицы.

— Михаил Алексеевич, вы ж не ночуйте тут опять, — сказала она. — Шо вы тут каждую ночь. Шестаков же есть.

— Шестаков есть, — согласился я. — Я ещё посижу немного и пойду.

— Ото ж «немного», — проворчала она и взялась за ручку двери.

Телефон на стойке зазвонил.

Ксюша подняла голову от карточек. Любовь Степановна отпустила ручку. Я посмотрел на часы над дверью: было десять минут девятого. Запись на сегодня давно закончилась, а на завтра люди обычно звонят днём.

С верха шкафа, где Феликс устроился на ночь, раздался шорох.

— Громкую связь, — скрипнул Феликс. — Контрразведка требует громкую связь. Это приказ.

Я поставил контейнер на диванчик, подошёл к стойке и снял трубку. Не стал включать громкую связь.

— Клиника, слушаю.

— Добрый вечер, — сказал мужской голос. Голос был спокойный и вежливый, немолодой, и говорил человек без спешки, будто знал, что я никуда не денусь и дослушаю. — Это клиника Покровского?

— Да.

— Михаил Алексеевич?

— Слушаю вас.

Человек на том конце помолчал. Я слышал, как он ровно дышит, и где-то за ним негромко играла музыка.

— Михаил Алексеевич, — сказал он так же вежливо. — Кажется, вы забрали моих животных.