Глава 5

Перехватив трубку в левую руку, я правой придвинул к себе Ксюшину стопку карточек. На каждой стояла кличка, а графы «хозяин» нигде не было.

— Ваших животных, — повторил я. — Уточните, пожалуйста, каких именно.

— Тех, что вы сегодня увезли с шестого пункта, — протянул он так же неторопливо. — Всех девятерых.

— По документам пункта эти звери ничьи. За ними никто не пришёл, поэтому они и сидели в отлове. Если они ваши, назовите себя и клички, и мы поговорим.

— Клички им давала женщина с пункта, Михаил Алексеевич. Я их не запоминал, — в голосе у него не было раздражения или насмешки, он просто сообщал. — А представляться я, с вашего позволения, не стану. Для дела это ничего не меняет.

— Для дела меняет всё, — отрезал я. — Документы я выдаю людям с фамилией.

Он тихо засмеялся. За ним всё играла негромкая музыка, с пианино, и мне показалось, что в одном месте она запнулась и пошла по второму кругу.

С верха шкафа донёсся скрип. Феликс свесился с края и, вытянув шею к стойке, растопырил перья на загривке. Я показал ему ладонь. Он закрыл клюв, но смотреть не перестал.

— Я понимаю, почему вы так поступили, — мягко продолжил мужчина. — Доктор Покровский, вы молодой врач с хорошей лицензией. Вы увидели странных стариков и закрыли их на карантин. Это правильно, и я на вас не в обиде. Давайте сделаем так: я целиком оплачу карантин. Корм, ваши анализы, ваше время, и нервы. Назовите сумму, и завтра утром я пришлю за ними машину.

Любовь Степановна так и стояла у двери, держась за пуговицу пальто.

— Карантин наложен по лицензии клиники, — я говорил ровно, глядя в Ксюшины карточки. — Снимается он после обследования, а анализы у меня ещё не готовы. После снятия я каждого зверя выдаю по документам: ветеринарный паспорт, чип и бумага, откуда он у вас. Девять паспортов, девять зверей. Нет паспорта, нет зверя. Карантин клиника оплачивает сама и в возмещении не нуждается.

Он помолчал. Я слышал, как он ровно дышит, вдох и выдох, без спешки.

— Жаль, — вздохнул он. — Тогда я вам кое-что скажу, Михаил Алексеевич, как врач врачу, хотя я и не врач. Они держатся на том, что им даю я. Без этого до конца вашего карантина они не доживут.

— Что вы им даёте? — спросил я.

— Спокойной ночи, — вежливо сказал он и положил трубку.

Дослушав короткие гудки до четвёртого, я опустил трубку на рычаг. Пальцы у меня так и лежали на Ксюшиных карточках.

— Пересказ, — проскрипел Феликс со шкафа. — Контрразведка требует дословный пересказ. Раз уж громкой связи её лишили.

— Шо он сказал? — всполошилась Любовь Степановна, не отпуская пуговицы. — Шо такое? На вас лица нет.

Я видел своё отражение в тёмном стекле над стойкой: обычное лицо, только челюсть я сжал сильнее, чем надо. Я разжал зубы.

— Сказал, что звери его, — ответил я. — Все девять. Имени не назвал. Предложил оплатить карантин и забрать их утром. Я отказал. Тогда он сказал, что они держатся на том, что он им даёт, и без этого до конца карантина не доживут.

— Оплатит он, — Любовь Степановна отпустила пуговицу и шагнула от двери. — Семьдесят пять тысяч шестьсот, да ещё сверху ваши уколы. Ото ж какие деньги у человека без фамилии. А шо он им даёт, вы спросили?

— Спросил. Он пожелал мне спокойной ночи и положил трубку.

Ксюша положила ручку. У неё это всегда выходило громче, чем она хотела, ручка покатилась по стойке, и у самого края Ксюша прихлопнула её ладонью.

— Это он угрожает? — спросила она шёпотом.

— Нет, — я покачал головой. — Угрожают иначе. Он сообщил.

В этом и было самое неприятное. Пугать он не пытался: голоса не повышал и сроков не называл. Он говорил спокойно, наперёд зная, что его не послушают. Он знал мою фамилию и знал про карантин в тот же день, когда я подписал акт. Женщина в светлом пальто, судя по всему, позвонила ему из фургона, едва отъехав от пункта.

— Записываю, — объявил Феликс. — Двадцать часов одиннадцать минут. Классовый противник вышел на связь и предъявил доктору Покровскому права собственности на трудящихся отлова номер шесть. Получил отказ. Перешёл к запугиванию.

— Он не запугивал, — поправил я.

— Это вы так думаете, — отрезал Феликс. — В протоколе будет «перешёл к запугиванию». Протокол пишу я. В своей голове.

— Разрешите дополнить доклад, доктор.

Раздался этот голос с края стойки, где с обеда стояла переноска Юрки. Я обернулся. Юрка висел на решётке дверцы вниз головой, уцепившись задними лапами, левое крыло он держал прижатым к боку, как я велел, а правым придерживался за прут. Его острые уши стояли торчком и были повёрнуты прямо к телефону.

— Дополняй, — кивнул я.

— Пункт четвёртый, — доложил Юрка. — В трубке играла музыка. Я её слышал.

Громкую связь я не включал. Трубка лежала у моего уха, а переноска стояла от меня в полутора метрах. Я ещё раз убедился, что держу в клинике летучую мышь и с этим надо считаться. Всё, что говорится в приёмной вполголоса, Юрка слышит целиком, до последнего вдоха.

— Слышал, — согласился я. — Я тоже слышал. Пианино.

— Так точно, пианино. И мужчина поёт, медленно. Одна и та же песня. На слове «ночь» её заедает, и она начинается заново, — Юрка помолчал и добавил: — Разрешите сказать, откуда я её знаю.

— Говори.

— Когда меня везли на продажу, эта песня играла в кабине. Через стенку. Клетки стояли в кузове, а музыка шла из кабины, и её заедало на том же слове. Я тогда считал повороты, чтобы потом знать дорогу назад, а песня мешала считать. Я её запомнил потому, что она мешала.

Ксюша медленно подняла голову от карточек. Любовь Степановна, так и не застегнув вторую пуговицу, подошла к стойке и посмотрела на переноску сверху.

— Ой, та шо ж это, повороты он считал, — запричитала она в переноску. — Маленький, с ладошку, и повороты считал, шоб дорогу назад знать. Ксюша, ты слышала?

— Слышала, — Ксюша шмыгнула носом.

— Ты уверен, Юрка? — я повернулся к переноске. — Песен с пианино много.

— Уверен, доктор. Её заедает на одном месте. Таких песен мало.

Белый фургон, который приезжал за Юркой в ночь на среду, и фургон, на котором Юрку везли на продажу, я до сих пор держал в голове как две разные машины. Юрка ехал в клетке и номера видеть не мог. Двое приехали за «своей мышью» на пункт, куда его привёз ловец, и знали, где искать.

Сегодня вечером человек с вежливым голосом называл в трубке стариков из отлова своими, а у него играла та же заевшая песня, что у водителя, вёзшего Юрку. Такое бывает и случайно. Только совпадения в этой истории у меня кончились ещё на прошлой неделе.

— Внести в протокол, — со шкафа скрипнул Феликс. — Свидетельские показания разведчика. Требуется подпись свидетеля.

— Чем он тебе подпишется? — фыркнула Ксюша. — У него крыло в швах.

— Отпечатком, — нашёлся Феликс. — Так подписывается трудовой народ, не владеющий грамотой.

— Я владею грамотой, — обиделся Юрка, раскачиваясь на решётке. — Я умею читать по слогам. Я не умею держать ручку.

— Тем более отпечатком, — подытожил Феликс.

Ксюша вырвала из блокнота чистый листок и, высунув кончик языка, вписала туда своим прыгающим почерком «Дополнение к докладу. Песня. Заедает на слове „ночь“. Та же, что в машине». Потом она сняла колпачок с синего фломастера, того самого, которым рисовала печать на Феликсовой грамоте, и протянула ладонь к дверце переноски.

— Юрочка, — позвала она. — Давай правую лапку, заднюю. Крыло не трогаем.

Юрка перевернулся головой вверх, отцепился и сел на дно переноски. Ксюша мазнула ему фломастером по крошечным пальцам, и Юрка с самым серьёзным видом приложил лапку к листку внизу, под словом «ночь». Отпечаток вышел синий, с пятью растопыренными пальцами, и немного смазанный, потому что Юрка надавил от старания.

— Подпись свидетеля имеется, — Ксюша показала листок шкафу.

— Принято, — проскрипел Феликс. — Приобщить к делу.

Сложив листок вдвое, я положил его в карман к первому, с докладом. Потом достал ручку и на первом листке, под словами «Вторник, одиннадцать часов», дописал: «Пункт 4. Песня в трубке та же, что в машине, на которой везли. Заедает». Юрка, пока я писал, тянул шею к моей руке и шевелил губами, проверяя, правильно ли я записываю.

— Правильно? — я показал ему листок.

— Так точно, — отозвался Юрка. — Только надо писать «на слове „ночь“». Иначе потом не поймут.

Пришлось дописать «на слове „ночь“».

* * *

Денисов вышел из коридора минут через двадцать. Халат у него был застёгнут не на те пуговицы, очки он сдвинул на лоб и забыл там.

— Михаил Алексеевич, — неуверенно начал он. — Можно вас к аппарату? Я не уверен, что правильно читаю. То есть я, наверное, читаю правильно, но тогда я не понимаю, что вижу.

Денисов успел прогнать через эфирограф пятерых. На экране висела модель Ядра Пирата, медленно поворачиваясь, и рядом в столбик шли записи, сделанные его аккуратным почерком: время, кличка, частота.

— Пират в восемнадцать сорок и в двадцать тридцать, — сказал он, тыкая карандашом в столбик. — Найда, Граф, третья переноска и шестая. Оболочка у Пирата после срыва цела, это хорошо. Но вот это…

Он нажал клавишу, и рядом с Ядром Пирата встало Ядро Графа, потом Найды. Ядра у всех трёх были разные по размеру и по рисунку каналов: у старого пса крупное и грубое, а у кота плотное, с мелкой сеткой. Пульсировали они одинаково. Удары у всех трёх совпадали до доли секунды, и интервал между ударами у всех был ровный, без той живой неровности, которая бывает у любого Ядра, даже у здорового.

— Я подумал, что аппарат завис и трижды показывает одну запись, — признался Денисов. — Перезагрузил. То же самое. Решил ещё, что это я что-то нажимаю не так. Позвал Ксюшу, она нажимала сама. То же самое.

Я наклонился к экрану. Ядра пятнадцатилетнего кота и старой дворняги с дачи не могли сами биться в такт. Ядро подстраивается под сердце своего зверя и под его возраст. У Графа оно должно было частить, у Пирата тяжело бухать с провалами. Ровный одинаковый ритм на разных Ядрах означал, что его задали им снаружи и всё это время держали.

— Сравни частоту Пирата, — я ткнул пальцем в столбик.

— Сорок минут седьмого было шестьдесят восемь. В половине девятого шестьдесят один, — Денисов поправил очки, нашёл их на лбу и смутился. — Падает. У всех падает, Михаил Алексеевич, я у Найды смотрел два раза. Ровно и одинаково.

— А когда упадёт совсем?

Денисов пожевал губу, глядя в свой столбик.

— Если линейно, к полуночи. Я понимаю, что линейно не бывает. Но к полуночи.

Когда я выпрямился, Ксюша стояла в дверях, обхватив себя за локти, Любовь Степановна у неё за спиной так и не сняла пальто.

— Их держали на подпитке, — сказал я. — На чём-то, что разгоняет Ядро и задаёт ему ритм. Старое тело само такое Ядро не удержит, Пирата сорвало от одного испуга, когда его потащили к фургону. Пока подпитку давали, они жили. В последний раз её давали утром или вчера, и сейчас она выходит. Когда выйдет, ритм пропадёт, и каждое Ядро пойдёт вразнос, как у Пирата на погрузке.

— У всех девятерых, — тихо повторил Денисов.

— У всех. И все в одно время, потому что и давали им одно и то же в одно время. Этот, по телефону, ровно это и сказал.

Ксюша шумно вдохнула через нос.

— Михаил Алексеевич, может, ему перезвонить? Пусть привезёт эту свою… подпитку. Звери-то ни в чём не виноваты…

— У него не определился номер, Ксюш. И если бы определился, я бы не позвонил. Он привезёт то, что держит их на привязи, и завтра они опять будут его.

Любовь Степановна стянула с плеч пальто. Вешалка была у двери, но она повесила его на спинку стула прямо здесь, у эфирографа, и одёрнула на себе кофту.

— Та никуда я не пойду, — заявила она, хотя никто её не спрашивал. — Шо я, дома сидеть буду, смотреть в потолок и про ваших стариков думать? Я ото с ними тут посижу. Ксюша, где у нас грелки? Резиновые, не электрические.

— В кладовке, — откликнулась Ксюша. — На второй полке.

— Ото ж, — сказала Любовь Степановна и пошла в кладовку.

* * *

Без пяти девять Саня как обычно заступил на дежурство. Перед этим он выгуливал Кувалду и вернулся с ним с улицы на коротком поводке. Он открыл дверь плечом, держа в одной руке поводок, в другой пакет, из которого торчала булка, и на пороге остановился, оглядывая приёмную.

— Мих, а чего все тут? — спросил он. — Чего свет везде? Чего Степановна в кладовке грохочет?

— Раздевайся и мой руки, — сказал я. — Сторожить сегодня будет Кувалда. Ты будешь работать.

— Чё, со стариками чего? — Саня поставил пакет на стойку и вытянул шею к коридору. — Мих, я ж булку купил, думал, посидим тихо, чаю попьём. Чё случилось-то?

— Девять стариков из отлова. Ночью они все сорвутся, а я один их не удержу. Пойдём, по дороге расскажу.

Кувалда сам прошёл в коридор, обнюхал дверь стационара и лёг у порога, положив тяжёлую голову на лапы. Команды ему никто не давал.

Через десять минут в стационаре собрались все. Восемь переносок стояли вдоль стены в ряд, Пират лежал в первом боксе на подогреве и дышал ровно, с присвистом. Нюша смотрела из своего бокса поверх загородки, поставив передние копытца на край. Паскаля я не увидел, но был уверен, что он здесь: по дороге из приёмной я заметил, что нижний ящик у Любови Степановны, где лежит пакет сушёных бананов, выдвинут.

Синюю сумку я поставил на стол и раскрыл. Успокоительного для крупных собак у меня оставалось три дозы, четвёртая утром ушла в бедро Пирату. Ксюша открыла шкаф с препаратами и вслух пересчитала: стабилизатора Ядра пять ампул, магнезии коробка.

— Значит, так, — сказал я. — Дать наркоз всем девятерым мы не можем. Чтобы успокоить такое Ядро, нужна доза, от которой у старого зверя встанет сердце, и этой дозой я убью его раньше Ядра. Успокоительное пойдёт только самым буйным, их не удержать руками. Остальных держим сами. Собак я держу через узел каналов под последним ребром, как утром Пирата. Коту так нельзя, у Графа рёбра как спички, я ему их сломаю. Ему и всем не собакам ладонь на грудную клетку, я слушаю Ядро и в нужный момент колю стабилизатор с магнезией.

— А если двое сразу сорвутся? — уточнил Денисов.

— Тогда второго держит Саня. Сань, ты держишь крупных, пока я работаю. Голову и лапы, чтобы не бился о решётку.

— Держать я умею, Мих, — Саня расстегнул куртку на ходу и бросил её на стул. — Я Кувалду держу, когда он кота на заборе видит, а он тянет так, что я за ним по асфальту еду. Ты только скажи, за что хватать, а то я схвачу не за то, и мне опять прилетит.

— Я же сказал: за голову и за лапы. Остальное хватаю я.

Саня кивнул, и я продолжил:

— Кирилл, ты на эфирографе. Я вытащил зверя, ты несёшь его к аппарату и смотришь, держится ли у него свой ритм. Ксюша на Пирате, он из всех самый тяжёлый, и он тебя знает. Любовь Степановна на грелках и пелёнках.

— Та это я уже поняла, — отмахнулась Любовь Степановна, выкладывая на стол одну к другой резиновые грелки.

— А контрразведка? — раздалось с полки.

Феликс перебрался туда из приёмной и сидел теперь над самым рядом переносок, нахохлившись так, что от совы осталась одна круглая голова.

— Контрразведка следит за временем, — сказал я. — Минуты между уколами, вслух, чтобы я не сбился. И если придётся качать сердце, ведёт мне счёт. Сто двадцать в минуту. Сможешь?

— Я веду протоколы со дня основания объекта, — оскорбился Феликс. — Счёт я веду с рождения. Записываю: контрразведка назначена ответственной за время.

— Разрешите обратиться, доктор.

Юрка висел на решётке своей переноски, которую Ксюша перенесла сюда из приёмной и поставила посередине не стол.

— Обращайся.

— Разрешите лететь. Я могу летать между переносками и смотреть, кто как дышит.

— Не разрешаю. Шесть стежков на крыле, Юрка, и я их шил не для того, чтобы ты их сегодня порвал. Ты летучая мышь. Тебе не надо летать, чтобы слышать. Слушай отсюда. Всех девятерых, как они дышат. Кто собьётся, докладываешь мне сразу, с номером переноски.

Юрка помолчал. Потом перевернулся головой вверх и вытянул уши к ряду переносок.

— Есть слушать отсюда. Номера переносок мне не видно.

— Ксюша скажет. Ксюш, слева направо, с первой.

Ксюша пошла вдоль ряда, называя номера и клички, и Юрка, запоминая повторял за ней шёпотом.

— А мне что делать? — спросила Нюша.

Она спросила тихо и сразу отвела глаза.

— Отставить, — с полки проскрипел Феликс. — Единица, находящаяся под особым наблюдением, к караульной службе не допускается. Устав, пункт…

— Это не караул, — перебил я. — Это медицинский пост, и назначаю на него я. Нюша, ты ляжешь у переносок. Когда я буду у одного, остальные будут ждать. Разговаривай с ними. Им надо слышать, что они не одни и что к ним сейчас придут.

Нюша посмотрела на Феликса. Феликс посмотрел на меня, потом в потолок, и на его голове поднялись и опустились перья.

— Внести изменение, — буркнул он. — Медицинский пост к караульной службе не относится. Единица допускается. Под мою личную ответственность.

Нюша вылезла из бокса, прошла вдоль ряда, цокая копытцами по кафелю, и легла у третьей переноски, привалившись к ней боком.

— Я тут, — шепнула она в решётку. — Он сейчас придёт.

Оставался Паскаль. Над умывальником, там, где только что была пустая стена, проступили два глаза, потом хвост, а за ним и весь недовольный хамелеон.

— А я, значит, мебель, — протянул он. — Всех назначили, а меня нет. Как работать, так Паскаль, а как назначать, так Паскаля не видно.

— Тебя не видно, потому что ты прячешься на стене, — хмыкнул я. — Ты у нас летаешь. Будешь подавать. Ампулы, шприцы, грелки, всё, что я крикну. Полки высоко, у тебя язык, и крылья. Мне нужно, чтобы я протянул руку, и в ней уже было то, что надо.

— Сверхурочные, — тут же оживился Паскаль. — Ночные. В условиях повышенной опасности. Это, знаете ли, тарифицируется. Три эклера.

— Две дольки сушёного банана, — поправил я. — И один эклер.

— Эклер у меня раз в неделю!

— Будет сегодня. В счёт следующей недели.

Паскаль закатил один глаз, вторым продолжая смотреть на меня.

— Грабёж, — проворчал он. — Согласен.

Пуховик всё это время ходил за мной по пятам, тычась носом мне под локоть, и, когда я остановился посреди стационара, сел рядом и привалился к моей ноге.

«…ты тут… и я тут… они боятся…»

— Знаю, — сказал я ему вполголоса. — Ты рядом будь.

Часы над дверью показывали без десяти одиннадцать.

— Докладываю, — раздалось со стола, громко и чётко. — Переноска номер два, Найда. Дышит неправильно. Два вдоха быстро, потом пауза.

* * *

Найду я вынул из переноски на пелёнку, которую Любовь Степановна успела раскинуть на полу. Лайка была лёгкая, легче, чем выглядела под шерстью, и, когда я опустил её на бок, она дёрнула всеми четырьмя лапами сразу и попыталась встать.

— Сань, голову.

Саня опустился на колени и взял её голову в ладони, плотно, прижав уши, как я показывал ему на Кувалде. Найда рванулась, но он держал.

Я провёл пальцами по её боку от лопатки назад. Под рёбрами Ядро колотилось часто и неровно, два удара подряд и провал, потом опять два. Узел каналов у лайки сидел там же, где у Пирата, под последним ребром, только мельче и ближе к позвоночнику. Я нашёл его и надавил всем весом, медленно, чтобы не сломать ей ребро.

«…бьёт… внутри бьёт… больно… уйди…»

— Не уйду, — пообещал я ей. — Терпи, девочка.

Я через эмпатию толкнул к ней ровное и спокойное тепло, сколько у меня было. Найда скулила, перебирая лапами по пелёнке.

— Минута, — с полки проскрипел Феликс.

Ядро под моими пальцами сбилось, на пару ударов вовсе остановилось.