Глава 6

Я налег на узел сильнее. Потом Ядро ударило один раз, тяжело, и пошло. Билось неровно, с паузами в разных местах, частя и замедляясь, и этот неровный ритм был её собственный.

— Своё, — выдохнул я. — Кирилл, забирай её к аппарату.

Денисов подхватил Найду вместе с пелёнкой и унёс.

— Докладываю, — снова раздалось со стола. — Переноска пять, Тимоха. Хрипит. Вдох длинный, выдох рывками.

Тимоху я до этой ночи держал в руках один раз, на пункте, и узел каналов под рёбрами для него не годился. Я вытащил его из переноски на стол, положил ладонь ему на грудную клетку и закрыл глаза. Ядро под ладонью неслось, перескакивая через удар. Ритм, который ему задали, рассыпался прямо у меня под рукой.

— Ампулу. Стабилизатор.

Я протянул правую руку ладонью вверх, и мне в руку легла ампула. Откуда, я разглядел только потом: на рукаве моего собственного халата сидел Паскаль, белый под цвет халата, и как раз втягивал обратно язык.

— Шприц на два.

Паскаль следом подал шприц.

— Любовь Степановна, лапу. Вот так, двумя пальцами выше локтя, и прижмите.

— Ой, мамочки, — сказала Любовь Степановна, но взяла лапу так, как я показал, и прижала. — Держу.

Я с первого раза попал в вену. Стабилизатор я ввёл медленно, следом магнезию, и, держа ладонь на груди Тимохи, слушал. Ядро ещё раз перескочило, потом застряло. Я сжал зубы. Потом оно ударило по-своему, тише и реже, чем ему задавали, и больше не перескакивало.

— Две минуты сорок, — отчеканил Феликс.

— Записывай, — отозвался я, не открывая глаз.

После Тимохи срывы пошли подряд. В седьмой переноске сорвался крупный пёс, тот, что на пункте лежал в дальнем вольере у стены. Он бился о решётку так, что переноска ехала по кафелю, и Саня навалился на неё всем телом, придерживая дверцу.

— Мих, не удержу! Он мне сейчас руку откусит!

Руками его через решётку было не взять. Открыть дверцу значило выпустить сорок килограммов бьющегося зверя на нас всех. Я достал из синей сумки первую дозу успокоительного, просунул руку со шприцем между прутьями и когда пёс развернулся ко мне задом, я уколол в бедро. Через полминуты он перестал биться. Открыв дверцу, я нашёл у него под ребром узел каналов и держал его, пока ритм не стал своим.

— Докладываю. Переноска четыре. Ровно не дышит. Хрипит.

Через секунду Юрка повернул голову к боксу с Пиратом.

— Докладываю. Первый бокс. Пират.

Пират в своём боксе выгнулся, вытянув лапы, и Ксюша, не дожидаясь меня, легла на него грудью поверх одеяла и обняла за шею.

— Пиратик, тихо, тихо, я тут, — заговорила она быстрым шёпотом. — Я тут, миленький, я никуда.

— Сань, к Ксюше! — крикнул я. — Держите вдвоём, задние лапы прижать.

Сам я был у четвёртой переноски, с ладонью на груди у старика, и ждал ампулу. Паскаль подал её вместе со шприцем.

— Нюша, — сказал я, не поворачиваясь. — Шестая.

— Я поняла, — тихо отозвалась Нюша.

Она перебралась к шестой переноске и легла вплотную, головой к решётке.

— Подожди, — зашептала она внутрь. — Он сейчас к тебе придёт. Он ко всем приходит. Ко мне тоже пришёл, когда мне было плохо. Подожди немножко.

Старик в шестой переноске поскуливал и перебирал лапами, но не бился. Я видел это краем глаза, пока колол магнезию четвёртому. Он ждал.

Пуховик в начале ночи ходил за мной по пятам, а потом пропал. Я увидел его, только когда разогнулся над четвёртой переноской: он лёг вдоль всего ряда, растянувшись на кафеле во всю длину, и боком прижался сразу к трем решёткам. От него тянуло холодом, и, проходя мимо, я чувствовал этот холод щиколотками. Звери, рядом с которыми он лёг, дышали ровнее, чем в начале ряда. Про восьмую переноску, у самого его бока, Юрка за всю волну не доложил ни разу.

— Пират держится, — сдавленно выдохнула Ксюша, всё так же лёжа у него на спине. — Михаил Алексеевич, он держится, у него само.

Подойдя к боксу, я положил руку Пирату на бок под Ксюшиным локтем. Ритм был свой, тяжёлый и с провалами, такой же, как утром после укола. Я не стал ему колоть вторую дозу.

— Докладываю. Переноска шесть.

Нюша подняла голову.

— Михаил Алексеевич, он больше не может ждать, — жалобно проговорила она. — Он мне сказал.

Старик в шестой переноске кричал. Он кричал на одной ноте, высоко, и бился головой о дверцу. Я открыл дверцу и успел подставить ладонь ему под голову, так что он ударился об неё. Руками такого не удержать: он выворачивался под пальцами, и Ядро у него неслось так, что я слышал его ладонью через шерсть.

Я колол ему вторую дозу и, пока она расходилась, держал под ребром узел. Потом колол третью, потому что второй не хватило.

— Час тридцать две, — объявил Феликс. — Успокоительное израсходовано полностью. Записываю.

На четвертой минуте ритм у шестого выровнялся. Я отпустил узел и посмотрел на свои руки. Пальцы мелко и часто дрожали. Я сжал их в кулаки, чтобы никто не видел.

* * *

После двух стало тише. Денисов носил зверей к эфирографу по одному и возвращал, записывая в столбик частоту, и частоты у всех были разные. Ксюша сидела на полу у бокса Пирата и держала руку у него на холке, просунув её между прутьями. Любовь Степановна меняла грелки, ругаясь вполголоса на чайник, который грел воду медленнее, чем она её тратила.

Мой браслет сел в начале третьего, на второй мембране за ночь. Третьей у меня не было. Я снял его и положил на стол рядом с Юркиной переноской.

В шкафу оставалась одна ампула стабилизатора.

Мне удалось сесть на пол у стены, рядом с Пуховиком. Он поднял голову и положил её мне на колено. Голова у него была тяжёлая и холодная.

«…ты устал… я тоже… они спят…»

— Не все, — возразил я. — Восьмой не спит. Граф.

Граф за всю ночь ни разу не сорвался. Он сидел в восьмой переноске, у бока Пуховика, и смотрел на меня из темноты, не мигая, а Ядро у него, когда я в последний раз клал на него ладонь, билось всё тем же чужим ровным ритмом, только медленнее. Коту было пятнадцать лет, и старое сердце держало разогнанное Ядро. Я ждал его срыва с полуночи, а он не срывался, и это мне нравилось меньше всего.

— Докладываю.

Голос у Юрки был другой, тише.

— Переноска восемь. Граф. Не дышит.

Я встал, не дослушав. Граф лежал на боку, вытянувшись, глаза у него были открыты. Я вытащил его из переноски на стол, приложил два пальца к груди. Сердце не билось. Я положил всю ладонь на грудь, Ядро под ней тоже не билось.

Чужой ритм у Графа кончился без всякого срыва, и своего под ним не оказалось.

— Феликс, счёт.

— Раз, два, три, четыре, — ровно и быстро заскрипел с полки Феликс. — Пять, шесть, семь…

Я обхватил грудную клетку Графа одной рукой, большой палец с одной стороны, остальные с другой, и сжимал под счёт, на треть глубины, не сильнее. Рёбра у старого кота гнулись под пальцами, я следил за ними так же, как за счётом.

— Ампулу, — сказал я. — Последнюю. Кирилл, вена.

Денисов был уже рядом. Паскаль подал мне ампулу, и я, не глядя, передал её Денисову. Он набрал шприц, нашёл вену на передней лапе и ввёл, пока я качал.

— Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, — скрипел Феликс.

— Кирилл, браслет.

Денисов навёл на Графа свой и долго смотрел в окно браслета.

— Ядро не читается, — глухо проговорил он. — Ноль, Михаил Алексеевич. Прямая.

Я не остановился и сжимал пальцы под Феликсов счёт, держа ладонь у кота на груди. Через эмпатию я толкнул в кота тепло, всё, что у меня оставалось после этой ночи, и толкал, пока качал, прямо в то место под ладонью, где у него должно было биться Ядро.

— Пятьдесят четыре, пятьдесят пять…

— Михаил Алексеевич, — тихо сказал Денисов. — Прямая.

Я качал. Ксюша у бокса Пирата закрыла рот обеими руками. Нюша лежала у пустой восьмой переноски и, не мигая, смотрела на стол.

— Восемьдесят, восемьдесят один…

Под большим пальцем у меня толкнулось. Один раз, слабо. Я остановился и задержал дыхание. Потом толкнулось снова и неровно пошло, с длинными паузами. Под ладонью, глубже сердца, тихо и медленнее сердца отозвалось Ядро, совсем не в такт, по-своему.

«…холодно… рука… тёплая рука…»

— Есть, — сказал Денисов, глядя в окно браслета. — Есть Ядро. Своё. Михаил Алексеевич, оно своё.

— Счёт прекращён, — с полки проскрипел Феликс, и голос у него сорвался на последнем слоге. — Записываю. Граф вернулся в строй.

Я убрал руки и просто так положил ладонь Графу на бок. Руки у меня тряслись теперь так, что я опустил их на стол, чтобы не трясти кота.

— Докладываю, — прошелестел Юрка. — Граф дышит.

* * *

К пяти утра Денисов прогнал через эфирограф всех девятерых по второму разу. Последним он принёс обратно Графа, завёрнутого в пелёнку, и осторожно опустил его в переноску, двумя руками, придерживая голову.

Потом он сел на табурет у стола и долго смотрел в свой столбик.

— Девять разных, — пробормотал он. — Михаил Алексеевич, у всех девятерых теперь разные частоты. У Пирата пятьдесят два, у Найды семьдесят, у Графа тридцать восемь, но своё. У всех своё, неровное, с паузами. Ни одного одинакового.

— Так и должно быть.

— Я понимаю, что так должно быть. Я про другое, — он снял очки и потёр переносицу, оставив на ней красную полосу. — Вчера вечером у них было одно на всех. Значит, их кто-то разгонял. Снаружи. Чем-то, что задаёт ритм Ядру и держит его, пока даёшь. Это же… Михаил Алексеевич, я про такое даже в учебнике не читал. Я не знал, что так можно.

— Можно, — я кивнул. — Теперь знаешь. Чем именно, скажет кровь, если оно осталось в крови. Возьмёшь у всех повторно, как рассветёт, и отдадим Петровичу твои маркеры с пометкой «срочно».

— А если ничего не найдем в крови?

— Тогда найдём того, кто им это давал, и спросим, — я потёр лицо ладонями. — Он сам вчера позвонил и почти всё рассказал. Остальное расскажет, когда позвонит еще раз.

Денисов кивнул и надел очки обратно, не заметив, что они сидят криво.

Саня спал на стуле у двери, запрокинув голову к стене и открыв рот. Кувалда лежал у его ног, поперёк порога, и открывал один глаз каждый раз, когда кто-нибудь шевелился. Нюша уснула у шестой переноски, привалившись к ней боком, и старик внутри спал тоже, положив морду на решётку, к её уху.

— Доктор, разрешите дополнить доклад.

— Ты всю ночь не спал, Юрка.

— Летучие мыши не спят ночью, доктор. Ночью мы работаем, — Юрка висел на решётке вниз головой и смотрел на меня круглыми глазами, совсем не сонными. — Разрешите пункт пятый.

— Диктуй, — я достал из кармана листок.

— Пункт пятый. Ночь со вторника на среду. Доктор держал всех девятерых стариков с шестого пункта. Ни один не погиб, — он подумал. — Это надо обязательно записать. Когда за мной придут, они должны знать, что я нашёл, кого надо, и что их не потеряли.

Я записал под пунктом про песню: «Пункт 5. Ночь на среду. Держали всех девятерых. Живы все». Юрка проверил, вытянув шею, и сказал «так точно».

С полки шумно встряхнулся Феликс. Он просидел над рядом всю ночь, не сходя с места, и от этого перья у него стояли дыбом, а глаза были красные.

— Протокол ночного дежурства на объекте, — хрипло объявил он. — Начат в двадцать часов одиннадцать минут. Окончен в пять часов семнадцать минут. Срывов восемь, остановка Ядра одна. Израсходовано: успокоительного три дозы, стабилизатора пять ампул, мембран для браслета две. Потерь среди трудящихся отлова нет. Протокол закрыт.

Он помолчал и добавил, глядя в сторону:

— Медицинский пост свинки отработал удовлетворительно. Отметить в приказе.

— Эклер, — напомнил над умывальником Паскаль.

Он был всё ещё белый, под халат, и только на кафеле над раковиной у него стал проступать обычный зеленоватый цвет, пятнами, начиная с хвоста.

— Эклер, — повторил он настойчивее. — Обещано при свидетелях. Сверхурочные. Ночные. Повышенной опасности. Сушёный банан я уже съел, он не считается.

— Где я тебе в пять утра возьму эклер?

— Это уже не мои трудности, — Паскаль надулся и стал проступать быстрее. — Это трудности администрации.

Любовь Степановна, сидевшая с грелкой на коленях, вздохнула и потянулась к своей сумке на подоконнике.

— Та на, на, ирод, — проворчала она, доставая из сумки свёрток в салфетке. — Я ж к чаю брала. Два было. Один тебе, второй Михаилу Алексеевичу, он вчера и котлеты свои не доел, шо я, не вижу.

Паскаль спустился по кафелю, принял эклер обеими лапами и замер с ним, не веря.

— Один в неделю, — напомнил я. — В счёт следующей.

— Я помню, — пробубнил Паскаль с набитым ртом. — Вы мне это всю жизнь будете припоминать. Я тоже буду.

К семи часам за окном стационара серо и мокро рассвело, и я выключил верхнюю лампу.

Любовь Степановна сидела на табурете у стола в Ксюшином запасном халате, который был ей мал в плечах и который она за ночь вымочила грелками до самых локтей. Она поставила на колени пустую кастрюлю из-под горячей воды и не вставала.

— Ой, сынок, — заохала она. — Ой, мамочки. Ног не чую. Я ж в Ростове на свадьбе у сестры так не плясала, как тут у вас на коленках ползала. Встать не могу. Вы мне не помогайте, я сама. Сейчас посижу и сама.

— Посидите, — согласился я. — Чаю вам Ксюша сделает.

— Та какой чай, — пробормотала Любовь Степановна и закрыла глаза. — Сделает, так выпью.

Ксюша ушла ставить чайник, держась за стенку. Саня проснулся, сказал «а?» и опять уснул. Я сидел на краю стола, рядом с Юркиной переноской, и медленно ел второй эклер Любови Степановны, откусывая маленькими кусками, чтобы хватило на подольше. Руки у меня всё ещё мелко дрожали, но эклер я держал.

Денисов собирал в лоток пробирки для повторной крови. Он встал с табурета, потянулся, хрустнув спиной, и тут к нему подошёл Пуховик.

Барс всю ночь пролежал у переносок и встал оттуда только теперь. Шёл он медленно, вразвалку, мимо меня, к Денисову, и ткнулся носом ему в ладонь, в которой тот держал лоток.

Денисов отвёл лоток в сторону.

— Ты чего? — удивился он. — Пуховик, я тебе не еда. Иди к Михаилу Алексеевичу.

Пуховик не пошёл. Он ткнулся снова, сильнее, и чихнул снежинками Денисову на рукав.

«…и меня… проверь меня… внутри… стучит не так…»

Эклер пришлось положить на край стола.

— Кирилл, — сказал я. — Он просит, чтобы ты его проверил.

Денисов посмотрел на барса, потом на меня. За ночь у него под глазами залегли синие тени, и очки он так и не поправил.

— Михаил Алексеевич, он здоров, — сказал он мягко, как говорят больному, который просится на рентген без показаний. — Он всю ночь лежал рядом с ними, это же нормально, ему тревожно, он за вами повторяет. У него Ядро четвёртого уровня, молодое, его не трогали. Его никто ничем не кормил, он у нас всё время на глазах.

— А ну-ка проверь его, — нахмурился я.

Я сказал это негромко, но Ксюша остановилась в дверях с чайником в руках, а Любовь Степановна открыла глаза.

Денисов постоял ещё немного, потом поставил лоток на стол.

— Пойдём, — сказал он Пуховику. — Пойдём, раз ты сам просишь.

Пуховик пошёл за ним в коридор, к эфирографу, сам, без поводка, ни разу не оглянувшись на меня. Я встал и пошёл следом. В дверях аппаратной я остановился и стал смотреть, как Денисов укладывает барса на платформу и как Пуховик ложится, послушно положив голову на передние лапы.

Эфирограф собирал модель три минуты. Денисов стоял перед экраном, сложив на груди руки. Мне были видны только его спина и затылок, пока модель медленно складывалась из сетки в Ядро. Денисов наклонился к экрану, нажал клавишу, и рядом с Ядром Пуховика на экране встало вчерашнее Ядро Пирата, из его столбика, из записи в восемнадцать сорок.

Он повернулся ко мне. Глаза за кривыми очками у него стали совсем круглые, он открыл рот, но не сразу смог что-то сказать.

— Михаил Алексеевич, — выговорил он. — У Пуховика тот же чужой ритм.