Глава 13

Я подвинул к столу табурет и сел, чтобы не смотреть на Юрку сверху вниз. Коробка стояла рядом с переноской, скотч на ней был наполовину вспорот, и я развернул её ярлыком к стене.

— Докладывай, — сказал я. — По порядку и без «разрешите». Как ты мог их заразить?

— Есть по порядку, — Юрка подтянулся на решётке и сложил крылья, левое осторожнее правого. — Пункт первый. Чердак на Химиков, ночь, человек на лестнице. Это я вам докладывал, и нашивку докладывал. А одно я тогда упустил, доктор. Я считал, что это к делу не относится.

— Что упустил? — я сел ровнее. — Ты мне тогда подробно рассказал про нашивку, и про лестницу тоже.

— Он дал мне попить. Отвинтил с бутылочки крышку, налил в неё и поставил на балку рядом со мной. Сказал, с дороги надо попить, мне ещё лететь. Вода была сладкая, я выпил всю крышку и сказал ему спасибо. Я и тогда его поблагодарил, доктор, я всегда благодарю.

— Бутылочка какая?

— Маленькая, пластиковая, — Юрка помолчал и перевёл глаза на коробку, туда, где за картоном был ярлык. — С наклейкой. В углу наклейки был круг вот такого цвета. Я в темноте его не разглядел, а сейчас разглядел. Вспомнил, в смысле.

Я ничего ему не ответил. Юрка, видимо, решил, что пункт принят, и перешёл к следующему.

— Пункт второй. Он велел мне посчитать в шестом пункте тех, за кем не приходят. Туда я летал сам, никто меня не ловил, и жил там неделю под потолком, на трубе над клетками стариков. Потом вернулся на Химиков, а там меня в подвале и поймали. Поилки у меня своей не было. По ночам я спускался и пил у них, по очереди, понемножку, чтобы у одного много не брать. У Найды пил чаще всех, у неё вода всегда была свежая, ей сотрудница меняла. Я думал, им не жалко.

— У всех девятерых? — я загнул три пальца, хотя считать было нечего. — Граф, Пират, Найда. Это трое. Остальные шестеро?

— Так точно. Я пил у всех. У кого больше, у кого меньше, смотря у кого стояла вода. Я не выбирал, доктор, я по очереди.

Я поднёс к решётке два пальца, и Юрка, не дожидаясь просьбы, развернулся ко мне грудью. Сердце под шерстью у него стучало часто, по-мышиному, как я и ожидал. Ядро я нашёл не сразу: оно у Юрки маленькое и сидит глубоко. Оно билось ровно, своим ходом, а между его ударами, слабо и с опозданием, стучало что-то ещё. Этот лишний удар я узнал. У Найды я ловил его руками, а у Пуховика слышал через Сопряжение.

Найду и Пуховика этот удар гнал вниз, а Юркино Ядро несло его в себе, и ему от этого ничего не делалось.

Я убрал пальцы.

Человек на чердаке напоил мышь сладкой водой из бутылочки с фиолетовым кругом. Мышь ушла в отлов и неделю пила у стариков, оставляя в каждой поилке понемногу своей слюны. Сам Юрка за это время не заболел, у маленького Ядра хватало сил держать паразита в узде. А старики, за которыми никто не приходил, один за другим начали гаснуть, с одинаковым чужим ритмом, и никто в отлове не понял отчего.

«Ты маленький, тебя не заметят». Юрка повторил нам эти слова под Вэллором, и я тогда услышал в них только вербовку. Переносчик, который говорит «спасибо» и пьёт из чужих поилок, надёжнее любой бутылочки. Его действительно никто не заметил.

— Доктор, — сказал Юрка. — Разрешите вопрос. Что мне теперь будет?

— Тебе будет изоляция, — сказал я. — В тебе сидит паразит. Тебе он ничего не делает, а других заражает. Твоя переноска остаётся здесь, в стационар ты больше не летаешь, к старикам и к Пуховику не подходишь. Пьёшь только из своей поилки, я тебе её сейчас поставлю.

— А антидот? — спросил он и сам же поправился. — Это я не для себя спрашиваю, доктор. Это для порядка. Чтобы знать.

Синяя коробка осталась в стационаре, на подносе возле раковины. Десять ампул в гнёздах, ровно на вторую дозу десяти зверям. Ветшев сказал, через сутки вторую, и сказал это так, что я понял: одна доза без второй паразита не добьёт. Если ампулу получит Юрка, кто-то из десяти останется без второй: Граф со своими тридцатью или Пуховик.

— Антидота тебе не будет, — сказал я. — Ампул ровно десять, и все десять нужны им завтра утром. Тебе он не к спеху: ты носишь паразита неделю, и тебе от него ничего. Достанем ещё, тогда и получишь.

— Правильно, — сразу согласился Юрка. — Им нужнее. Я бы и сам не взял, доктор. Я бы взял, если бы приказали, но сам не взял бы.

В коридоре зашумели крылья, и в послеоперационную, задев косяк, влетел Феликс. Он сел на свою жёрдочку у окна, всем телом развернулся к переноске и одним глазом уставился на Юрку.

— Контрразведка все слышала, — проскрипел он. — От слова «бутылочка» до слова «приказали».

— Ты подслушивал.

— Контрразведка не подслушивает, товарищ главврач. Контрразведка незримо присутствует, — Феликс распушился и снова сложился. — Комендант объекта заявляет. Гражданин мышь признал, что занёс заразу в коллектив трудящихся стариков. Пусть по несознательности. Пусть его опоили классовые враги. Признание есть признание. Комендант объявляет гражданину мыши арест.

— Феликс, он сам признался.

— Тем более, — отрезал Феликс. — Добровольная явка учитывается. Арест в переноске, до выяснения. Выход на решётку разрешён. Прогулки по стационару запрещены.

Юрка, к моему удивлению, не обиделся. Он выпрямился на решётке, насколько вообще может выпрямиться мышь, висящая вниз головой, и прижал к груди правое крыло.

— Арест принимаю, — сказал он. — Прошу занести в журнал. С датой, со временем и с пунктом, по которому арестован. Чтобы было честно.

— Занесу, — Феликс перевёл глаз на меня, потом снова на Юрку. — Пунктом первым. Устно занесено сейчас, письменно занесёт товарищ Мельникова в девять ноль-ноль, когда явится на службу. Мельникова пишет разборчиво.

— Спасибо, — сказал Юрка.

— Не за что, арестованный, — ответил Феликс и закрыл глаза.

Я налил Юрке воды в крышку от банки из-под мазей, поставил её в переноску у самой решётки и закрыл дверцу на защёлку. Юрка посмотрел на крышку, потом на меня.

— Это моя? — спросил он.

— Твоя. Из чужих больше не пьёшь.

Он спустился, попил и снова поднялся на решётку.

В дверях появилась Смолина со спящими Нюшей и Паскалем на руках. Нюшу она уложила на подстилку под жёрдочкой, Паскаля положила в гамак и, ничего не спросив, ушла обратно в стационар.

Часы над дверью показывали без пяти шесть. В шесть, сказал Ветшев, приедут за партией, за теми зверями, что лежат у него под капельницами. Я сидел на табурете, держал руки на коленях и прикидывал, что из этого выйдет.

Партию везли не просто так. Из зверей под капельницами качали нуклеолимфу, и в шесть их должны были увезти туда, где её выкачают до конца. Лимфу потом выпаривали, а для этого нужен был реагент из коробки, которая стояла сейчас в полуметре от моего локтя. Без реагента, как сказал Ветшев, лимфу не выпарить, сырая она портится за сутки.

Значит, приедет машина, люди в ней узнают, что реагента нет, и сырая лимфа им ни к чему. Качать её сегодня бессмысленно. Зверей оставят на подпитке, пока не привезут новую коробку.

Получалось, что вместе с коробкой я ночью унёс у фонда несколько дней.

Я поморщился от этой мысли: красиво сказано, а проверить нечем. Ветшев мог ошибиться, а у фонда могла найтись вторая коробка. Я достал телефон, положил его на стол экраном вверх и стал ждать.

— Товарищ главврач ждёт звонка, — с жердочки сообщил Феликс, не открывая глаз. — Контрразведка тоже ждёт. Контрразведка ждёт молча.

Телефон зазвонил в шесть двадцать. Номер был незнакомый.

— Да, — сказал я.

— Это я, — голос у Ветшева был сиплый, и говорил он негромко. — Узнали?

— Узнал, Илья. Говорить можете?

— Могу. Я в боксе, у рыжего пустая клетка, тут никого. Они приехали.

Феликс открыл оба глаза и перелетел с жёрдочки на стол, к самому телефону, едва не опрокинув Юркину крышку с водой.

— Громкую связь, — проскрипел он мне в ухо. — Контрразведка требует громкую связь. Это наш агент.

Я нажал на экран и положил между нами телефон.

— Кто там у вас скрипит? — спросил Ветшев.

— Комендант, — сказал я. — Вы его знаете. Рассказывайте.

— А. Сыч, — Ветшев помолчал. — Ну слушай, сыч. Машина пришла в шесть, двое. Пошли к Палычу, а Палыч лежит связанный. Развязали. Потом развязали тех четверых в комнате отдыха. Шуму было много.

— А вы?

— А я сидел у рыжего, у меня приёмник орал, я ничего не слышал. Так им и сказал. Палыч говорит, что ничего не помнит. Вахтёр ничего не помнит, он и до вас ничего не помнил.

Феликс издал звук, который у него означал удовлетворение.

— Про Сидорова спрашивали? — сказал я.

— Спрашивали. Курьер им по телефону клянётся, что коробку отдал, вот подпись, Сидоров. Палыч говорит, у него никаких Сидоровых нет, он и фамилию такую первый раз слышит. Они с Палычем поругались, — сказал Ветшев с явным удовольствием. — Потом звонили наверх. Старший с кем-то говорил в коридоре, я через дверь слышал. Реагента нет, лимфу везти нет смысла. Новую коробку обещают через три-четыре дня, не раньше, её откуда-то издалека везут.

— А партия?

— Партию не тронули. Сказали, держать на подпитке до новой коробки. Мне держать, я тут один, кто знает, сколько им капать.

Я выдохнул и только тут заметил, что всё это время сидел, сжав пальцами край стола.

— Три-четыре дня, — повторил я.

— Может, пять. Я вам ничего не обещаю, доктор. Я говорю, что слышал.

— Приёмник, — Феликс наклонился над телефоном, распушившись так, что стал вдвое шире. — Говорит комендант. Доклад принят. Действовали вы правильно. Наблюдение продолжать, о любой перемене немедленно докладывать, о новой коробке докладывать в первую очередь. Отбой.

— Сыч, — сказал Ветшев устало, — иди ты к лешему.

— Отбой, — твёрдо повторил Феликс.

Ветшев хмыкнул и отключился.

Феликс посидел над погасшим телефоном, потом с достоинством развернулся и переваливаясь, пешком, пошёл по столу к своей жёрдочке.

— Агент грубоват, — сообщил он через плечо. — Но работает. Это главное в агенте.

Три-четыре дня, а может, пять. За это время звери Ветшева пролежат на подпитке под капельницами, дожидаясь, пока за ними приедут. Мои десять получат вторую дозу и, если Ветшев не соврал про антидот, через двое суток избавятся от паразита. А дальше кто-то должен прийти к фонду раньше, чем там получат свою коробку.

Сделать это сам я не мог. Ветеринара, после которого ночью остались связанная охрана и чужая фамилия на накладной, к фонду с претензиями не пускают, его самого ведут к следователю. В первую очередь надо было долечить своих. Прийти туда вместо меня должен был кто-то другой, и его ещё предстояло найти.

— Доктор, — подал голос Юрка. — Разрешите просьбу.

— Давай.

— Прошу считать изоляцию частью ареста. Чтобы наказание было одно. Мне так понятнее.

Я посмотрел на Феликса. Феликс посмотрел на Юрку, потом в потолок.

— Комендант не возражает, — проскрипел он. — Арест с изоляцией, одним пунктом. Мельникова запишет.

— Спасибо, — сказал Юрка.

Я встал, сунул телефон в карман и пошёл в стационар, к Пуховику.

Смолина стояла у вольера Пуховика с листком в руке и смотрела на барса. Пуховик лежал на пледе, вытянув лапы, и медленно дышал. Он не спал: когда я вошёл, он повёл ухом в мою сторону, а голову не поднял.

— Барс ниже, — сказала Смолина, не оборачиваясь. — На два деления ниже, чем перед уколом. Я перемерила дважды. У всех остальных плюс одно-два, у Графа плюс три. А у него минус два.

Она протянула мне листок. Внизу столбика Пуховика её ровным почерком стояли две цифры, и вторая была меньше первой.

«…холодно… пусто внутри… ты рядом… всё равно холодно…»

Я присел у решётки. Ядро у Пуховика билось без всякого чужого ритма, лишний удар, который я слышал у него все эти дни, пропал. Антидот сработал и на нём. А Ядро при этом шло вниз, хотя гнать его было уже некому.

— Ветшев говорил про стабилизатор, — сказал я. — Для тех, у кого Ядро совсем село.

— Стабилизатора нет, — ответила Смолина. — Последняя ампула ушла на Графа. Любовь Степановна звонила поставщику, на складе пусто. Я проверяла шкаф в четыре утра, Михаил Алексеевич, там магнезия и пустые гнёзда.

Я положил ладонь Пуховику на грудь, и он сам подвинулся под руку, привалившись к ней боком.

Ядро у него билось неровно. Оно то разгонялось, то проваливалось, и в этих провалах теряло силу. Чужого ритма в нём не было, и своего, ровного, тоже. Я держал руку и слушал, и через полминуты понял, под кого оно подстраивается.

Сопряжение работает в обе стороны. Ядро Пуховика с той ночи, когда я его спас, ходит за моим пульсом. Двое суток паразит гнал его своим ритмом, а теперь паразит затих, и Ядро вернулось туда, куда привыкло, к моему сердцу. А моё сердце я за эту ночь загнал. Я пять раз прошёл иглой по оболочке чужого Ядра и выпил три кружки чая, а спать вовсе не ложился. Я взял себя за запястье и посчитал. Сто десять, с перебоями.

Пуховик честно шёл за мной вниз.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — У вас тонометр с собой?

— Зачем вам тонометр?

— Мне, — сказал я. — Померьте мне пульс. Я ему сейчас ничем не помогу. Помогу, если сам успокоюсь.

Смолина ничего не спросила. Она сходила в процедурную и вернулась с тонометром.

Я открыл вольер, забрался внутрь и сел на пол, спиной к решётке, вытянув ноги. Пуховик тут же переполз ко мне, тяжелый и прохладный, улёгся поперёк коленей. Я положил ладони ему на грудь, под переднюю лапу, туда, где лучше всего слышно Ядро. Смолина просунула мне через решётку манжету, я застегнул её на левой руке.

— Сто восемь, — сказала она.

Я начал дышать так, как учат дышать перед операцией, когда руки должны перестать дрожать: вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Выдох длиннее вдоха, тогда сердце само сбавляет ход. Я опустил плечи и разжал челюсть. Про фонд и коробку я запретил себе думать и думал только про пульс под ладонью.

— Сто, — через пять минут сказала Смолина.

Ядро у Пуховика поползло за мной не сразу. Оно ещё дважды разогналось и провалилось, а потом пропустило один провал, следом второй.

— Девяносто два.

«…ты… так… тепло… так хорошо…»

Он перестал вздрагивать во сне, если это вообще был сон.

— Восемьдесят шесть, — сказала Смолина.

Через сорок минут на манжете было семьдесят четыре. Ядро у Пуховика билось ровно, не разгоняясь и не проваливаясь, удар в удар с моим сердцем. Смолина, не говоря ни слова, открыла вольер, жестом велела Пуховику слезть с моих колен и идти к эфирографу. Вернулась она минут через пять, и он лег обратно.

— Плюс одно, — сказала она. — От утреннего. Пошёл вверх.

— Перемерьте, — сказал я.

— Перемерила, — сказала Смолина. — Плюс одно, Михаил Алексеевич. Стабилен.

Я снял манжету и отдал её через решётку. Встать сил не было, да и Пуховик лежал у меня на ногах всем весом и вставать явно не собирался.

— Отсюда вывод, — сказала Смолина, сворачивая трубку тонометра. — Если я правильно поняла, лечение барса сейчас заключается в том, что вы спокойно сидите.

— Если совсем правильно, — сказал я, — то в том, что я сплю. Во сне пульс ниже всего. Мне бы часа три.

— Значит, спите, — сказала Смолина. — Это врачебное предписание. Ваше же, ночное, я его вам возвращаю.

Я хотел ответить, что надо ещё проверить Графа и рыжего пса, а в девять придёт Петрович и спросит, что в коробке. Сказать я успел только «Графа». Смолина что-то ответила, и я её уже не расслышал.

Последнее, что я помню, — тяжёлая голова Пуховика у меня на животе и его тихий и сонный голос:

«…спи… я тоже… вместе…»

* * *

Проснулся я от того, что кто-то сосредоточенно жевал у меня над ухом.

Это был Пуховик. Он лежал рядом, вплотную к моему плечу, и жевал угол пледа, на котором я, оказывается, спал. Плед кто-то подсунул мне под голову, а сверху меня укрыли большой курткой, пахнущей бензином и семечками. Куртку я узнал по запаху.

За решёткой вольера на корточках сидел Саня и смотрел на меня с огромным облегчением.

— Мих, проснулся, — сказал он. — А я уж думал, ты до вечера. Это моя куртка, если что. Екатерина Андреевна велела укрыть, сказала, на полу дует. А пол у нас холодный, я ж по себе знаю. Я тебя не будил. Никто не будил, она запретила. Петрович хотел, она ему так сказала, что он ушёл.

— Сколько времени?

— Без двадцати двенадцать.

Я сел. Шея у меня затекла, а в правой ноге, на которой всё утро лежал Пуховик, забегали мурашки. Пуховик перестал жевать плед, посмотрел на меня и ткнулся головой в бок.

«…проснулся… есть хочу… очень… мясо…»

— Будет мясо, — сказал ему я. — Сань, скажи Ксюше, пусть барсу паёк принесёт, двойной. Он заработал.

— Я ей уже сказал, — Саня поднялся, хрустнув коленями. — Он полчаса назад начал плед жевать, Екатерина Андреевна сказала, это хороший признак, значит, есть захочет. Ну я и сказал Ксюше.

Первым делом я пошёл к листку на стене. Под ночными цифрами появились утренние, в десять и в одиннадцать, всё тем же ровным почерком. Все столбики шли вверх. Граф поднялся до тридцати трёх, на ту отметку, с которой начинал падать перед полуночью. Пират и Найда прибавили по три деления. Пуховик в одиннадцать дал плюс четыре от утра, больше всех. Я постоял перед листком дольше, чем нужно, чтобы его прочитать.

Клиника тем временем работала. Из коридора доносился голос Ксюши, которая кому-то по телефону объясняла запись на приём. В стационаре у раковины стоял Денисов и смотрел на ряды переносок с таким лицом, с каким, наверное, человек смотрит на свою кухню, когда в ней поселилась чужая семья.

— Михаил Алексеевич, — сказал он, увидев меня. — Доброе утро. Если можно, два вопроса. Первый: куда мне ставить переноски, если сегодня придёт кто-то на стационар? У нас девять стариков, барс, плюс бокс занят, там какой-то рыжий пёс, которого вчера не было. Я его осмотрел, у него шов на оболочке Ядра, очень аккуратный. Это кто шил?

— Я шил, — сказал я. — Шов не трогай и не снимай повязку. Там оболочка до края полмиллиметра, я её ночью тянул на одной нити.

— А где? — Денисов моргнул. — У нас в журнале операции нет.

— Это второй вопрос, — сказал я. — Кирилл, давай про переноски. Стационар закрыт на карантин до послезавтра. Если кого-то привезут, клади в процедурную, я потом разберусь. Про рыжего я всё расскажу. Позже.

Денисов перевёл взгляд с меня на рыжего пса за стеклом бокса и обратно, и я видел, как он решает, спрашивать дальше или нет. Он решил не спрашивать.

— Хорошо, — сказал он. — Позже.

В дверях стационара появилась Ксюша, с блокнотом в одной руке и миской мяса в другой. Мясо она отдала мне, блокнот прижала к груди.

— Михаил Алексеевич, — затараторила она шёпотом, — я в девять ноль-ноль пришла, а Феликс мне сразу с жёрдочки, Мельникова, записывайте, арест. Я записала! А куда записывать, я не знала, у нас журнала арестов нет, я в журнал приёма записала, на последнюю страницу. «Юрий, летучая мышь, арестован комендантом за занос заразы в коллектив, арест с изоляцией, одним пунктом». Это правильно? Он сказал, что правильно. И ещё рыжий пёс. Саня сказал, что он по документам павший. А как записать павшего, если он живой? Он же живой, он хвостом бьёт!

— Запиши «поступил», — сказал я, ставя миску в вольер. — Без документов, подобран. И больше ничего.

— Подобран, — повторила Ксюша, записывая. — А павший где?

— Павший не у нас. Павший в другом месте, по другим бумагам.

Ксюша открыла рот, закрыла его и дописала в блокнот что-то короткое.

Пуховик тем временем ел так, что миска ездила по полу.

— Петрович где? — спросил я.

— У себя в лаборатории, — сказал Саня. — Коробку и пробирки забрал. Сказал, пока не посмотрит, ничего говорить не будет. И ещё сказал, что коробку вскрывать надо было в перчатках, а не ножом.

Это было похоже на Петровича. Я тоже не стал бы ничего говорить, пока не посмотрю.

Смолину я нашёл в ординаторской. Она сидела за моим столом, перед ней стояла кружка с остывшим чаем, а рядом лежал её ночной листок замеров, переписанный начисто. Феликс сидел на шкафу и, судя по тому, как он подобрался, когда я вошёл, ждал этого разговора давно.

— Вы обещали утром, — сказала Смолина. — Утро кончилось двадцать минут назад.

— Я помню.

Я закрыл дверь и сел на стул для посетителей, напротив неё.

— Рассказываю всё. Ветшев, это ветеринар. По диплому ветеринар, по ведомости лаборант. Он работает в бывшей ветлаборатории за городом. Это лаборатория фонда «Вторая жизнь».

— Того фонда, который забирает зверей из отловов, — сказала Смолина. — Со змеёй.

— Того самого. Ночью мы туда залезли. Я, Саня и звери.

— Как залезли?

— Через третью дверь, — сказал я. — Долго рассказывать. Охрану связали, вахтёр спал. Внутри зал, вдоль стен клетки, под капельницами звери. Из них качают нуклеолимфу и делают из неё топливо для боевых зверей. Паразит, который был у наших стариков, гонит лимфы втрое больше, поэтому их и заражают. Старых, тех, за кем никто не придёт.

Смолина взяла со стола листок замеров и положила обратно.

— Товарищ главврач опускает роль комендатуры, — со шкафа сухо заметил Феликс. — Ветшева завербовал комендант. Лично. Позывной «Приёмник» дал комендант.

— Феликс его завербовал, — согласился я. — У Ветшева был антидот. Он нам его отдал, десять ампул. И отдал рыжего пса, которому я зашил прокол на Ядре, у них после забора рвется оболочка.

Смолина слушала молча, не перебивая.

— А коробка? — спросила она.

— Коробку у калитки привёз курьер. Реагент для выпарки лимфы. Я за неё расписался.

— Своей фамилией?

— Сидоровым, — сказал я.

Смолина медленно поставила на стол кружку.

— Михаил Алексеевич, вы понимаете, что вы мне сейчас рассказали?

— Понимаю, — сказал я. — Проникновение на чужую территорию, связанная охрана, вынос чужого имущества и подпись чужой фамилией. И зверь, которого нет по бумагам.

— И вы хотите с этим в надзор, — сказала она. По её тону было ясно, что это не вопрос.

— Я хочу, чтобы фонд закрыли, пока им не привезли новую коробку. Ветшев говорит, у нас три-четыре дня.

— В надзор с этим нельзя, — сказала Смолина. Она подалась вперёд и положила ладони на стол. — Первое, что спросит инспектор, откуда вы это знаете. Вы ответите, и дальше разговаривать будут уже с вами. Фонд останется ни при чём. Фонд благотворительный, у него договоры с отловами, печати, подписи заведующих. У вас подпись «Сидоров» и пёс, который пал.

Она помолчала.

— Я в Синдикате видела, как такие дела делаются. Их не носят в надзор. Их решают люди, у которых есть вес. Такой вес, что с ними фонду невыгодно ссориться.

— У меня такого веса нет, — сказал я. — У меня долги и сова на шкафу, которой по бумагам тоже нет.

— Комендатура есть, — отозвался со шкафа Феликс. — Комендатуру бумаги не интересуют.

— У вас нет, — согласилась Смолина. — А у кого-то из ваших знакомых, может быть, есть.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня спокойно и ждала.

Такой человек у меня был.

Я достал из кармана телефон.

Когда ко мне ехала проверка из надзора, Гольдман отказался тратить на неё свою услугу. Он тогда сказал, чтобы я приберёг его долг для случая, который этого стоит, а инспекторша с папкой таким случаем не была. Помочь он тогда помог, но отдельно, и долг остался целиком за ним.

Сейчас случай был ровно такой: звери под капельницами у Ветшева и фонд, который поил летучую мышь сладкой водой из бутылочки. Гольдман знал всех, кого стоило знать в городе, и разговаривал с ними на «вы» и с улыбкой. Фонду с ним ссориться было бы невыгодно.

Я нашёл в телефоне его номер и нажал вызов.

Длинных гудков не было. Записанный женский голос сообщил, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Я набрал ещё раз, с тем же результатом. Смолина смотрела на меня через стол. Феликс на шкафу вытянул шею.

Второй номер у меня был рабочий, приёмной «Золотого питомца». На него я не звонил ни разу, мне хватало первого. Трубку там взяли после второго гудка.

— «Золотой питомец», добрый день, — сказала девушка вежливым поставленным голосом. — Слушаю вас.

— Добрый день. Покровский, ветеринарная клиника. Мне нужен Давид Маркович, по личному делу. Его мобильный выключен.

— Михаил Алексеевич?

Голос у неё стал чуть теплее.

— Да, Давид Маркович вас упоминал. К сожалению, Давида Марковича нет. Он улетел.

— Куда? — спросил я.

— Этого я вам сказать не могу. Он улетел вчера вечером, связи с ним нет, и он просил его не беспокоить. Когда он вернётся, он тоже не сказал.

— Совсем нет связи? — переспросил я. — Мне не по пустяку, поверьте. Мне бы хоть на две минуты.

— Совсем, — сказала секретарь с искренним сожалением. — Мы сами не можем ему дозвониться, у нас тут три подписи ждут. Я могу передать, что вы звонили, как только он выйдет на связь. Что передать?

Я подумал, как сказать это в трубку постороннему человеку, чтобы Гольдман понял, а секретарь нет.

— Передайте, что звонил Покровский, — сказал я. — По тому долгу, который он велел приберечь. Он поймёт.

— По долгу, который велел приберечь, — повторила она, и я услышал, как она пишет. — Передам слово в слово, Михаил Алексеевич. Всего доброго.

Я положил телефон на стол.

— Доклад, — потребовал со шкафа Феликс. — Комендатура слышала только вашу половину разговора. Половина разговора, это сплетня.

— Гольдмана нет, — сказал я. — Улетел. Когда вернётся, никто не знает. Связи с ним нет даже у его собственной приёмной.