Глава 12

Ветшев не обернулся. Отчества его я не знал.

— Илья, дайте мне. Вы держите Ядро, я шью. Вдвоём успеем, — повторил я.

Он поднял голову. Очки у него запотели изнутри, глаза за ними были красные. Он посмотрел на свои руки, потом на мои и молча протянул мне иглодержатель рукояткой вперёд.

Достав из коробки на полке пару перчаток, я натянул их на ходу. Ветшев положил ладони псу на грудь, по обе стороны от раны, и начал нажимать, мерно, раз в секунду.

— Саня, свет, — сказал я. — Телефон, фонарь, сюда, на рану. Лампа в затылок светит, от меня тень.

Саня выхватил телефон, включил фонарик и, перегнувшись через стол, навёл белое пятно туда, куда я показал. Рука у него не дрожала.

Рана была маленькая, с ноготь. Под кожей, в проколе под рёбрами, виднелся край Ядра, бледно-голубой, мутный, совсем не того цвета, каким должно светиться Ядро второго уровня у здорового пса. По краю прокола оболочка разошлась и продолжала расходиться, медленно, с каждым толчком. Края у неё были тонкие, почти прозрачные.

Шить по такой оболочке надо было мелко и часто, захватывая край на полмиллиметра, иначе нить прорежет её, как мокрую бумагу. Я вколол иглу на самом краю, вывел с другой стороны и затянул первый узел. Нить легла. Края сошлись и держались.

— Раз, — сказал Ветшев.

Я вколол второй раз. Пёс под руками дёрнулся, Ядро под оболочкой стукнуло неровно, с запинкой, и я почувствовал эту запинку через перчатки.

«…не надо… больно… где…»

Я не стал останавливаться. Одной рукой я держал иглодержатель, а ладонь второй положил псу на бок рядом с рукой Ветшева и толкнул туда, внутрь, к Ядру, ту самую волну, какую научился толкать: тепло и тишину, лежи, всё хорошо, я рядом.

Пёс перестал дёргаться.

— Два, — сказал Ветшев. Он смотрел на меня поверх запотевших очков и не переставал нажимать.

Третий шов лёг ровно. На четвёртом нить зацепилась за край. Я почувствовал, как оболочка под иглой начала поддаваться. Я замер, вывел иглу обратно и вколол на полмиллиметра дальше, туда, где край был плотнее. Нить легла.

— Корцанг, — сказал я.

Саня посмотрел на лоток, потом на меня, свободной рукой взял что-то наугад.

— Левее, — сказал Ветшев, не поднимая головы. — С кольцами. Длинный.

Саня взял длинный, с кольцами, и вложил мне в ладонь. Я придержал им край оболочки и положил последний пятый шов.

Прокол закрылся. Перламутровые капли больше не выступали.

Я выпрямился и посмотрел на монитор.

Линия шла низко, но ровно и без пропусков. Ядро под швами билось реже, чем мне хотелось бы, зато само. Ветшев понемногу убирал руки, проверяя, держит ли оно без него. Оно держало.

У головы пса, на краю стола, стояла на задних ногах Нюша, упёршись передними копытцами в столешницу, и шептала псу в ухо:

— Тихо, тихо. Тихо. Ты не бойся. Тут свои. Тут Михаил Алексеевич.

Паскаль, вцепившись обеими передними лапами в рыжую заднюю лапу пса, держал её, чтобы она не дёргалась. Он держал её всё время, пока я шил, а я этого даже не заметил.

Феликс сидел на полке рядом с приёмником и молчал.

«…тепло… тихо… спать…»

Пёс задышал ровнее и глубже.

Ветшев выпрямился и, сняв очки, вытер их о свитер под халатом. Руки у него всё ещё тряслись, но он больше не пытался их унять. Он посмотрел на швы, потом на меня.

— Пять швов, — сказал он. — По оболочке второго уровня, по полмиллиметра от края, и ни одного прореза. Где учились, доктор?

— Здесь, в городе, — сказал я, стягивая перчатки. — И практика была большая.

— Большая, — повторил Ветшев. Он надел очки и посмотрел на меня ещё раз, задержавшись взглядом на руках. — Сколько вам лет?

— Двадцать один.

Он хмыкнул и ничего не сказал.

Ключ от холодильника висел у Ветшева на шее, на засаленном шнурке. Он снял шнурок через голову и отдал мне ключ.

— Верхняя полка, — сказал он. — Синяя коробка. Сами берите, у меня руки сейчас ничего не смогут.

В холодильнике было чисто. На нижних полках стояли флаконы с подпиткой, ряд за рядом, мутно-жёлтые, с одинаковыми белыми этикетками. На верхней лежала одна синяя картонная коробка. Я открыл её. Внутри в гнёздах стояли ампулы, двадцать штук, с прозрачной бесцветной жидкостью.

— По одной в вену, — сказал Ветшев с табурета. — Через сутки вторую. Паразит дохнет за сутки, за двое выходит с мочой. Тем, у кого Ядро совсем село, можно сверху поставить стабилизатор, хуже не будет. Сколько у вас зверей?

— Десять, — сказал я. — Девять стариков из шестого пункта и мой барс. Барс крепче всех, ему можно последнему.

— Значит, всё забирайте, — Ветшев махнул рукой. — Ровно на десять и есть. Скажу, что разбил.

Я закрыл коробку и сунул её в сумку, между бинтами и шприцами. Сумка на плече сразу стала тяжелее. Заперев холодильник, я вернул Ветшеву ключ. Он надел шнурок обратно на шею.

— Мне нужны пробы, — сказал я. — Подпитка, лимфа, кровь. Мой лаборант без проб меня из клиники выгонит.

— Банку дать? — спросил Ветшев.

— У нас свои пробирки. — Я повернулся к Сане. — Термосумка Петровича. На столе у Палыча, там, где он нас встречал. Штатив с шестью пробирками.

— Мих, так это ж обратно, мимо комнаты, где эти, — сказал Саня. — Мимо Палыча.

— Палыч связан. Палыч тебе ничего не сделает.

— Он на меня смотреть будет.

— Пусть смотрит. Беги.

Саня ушёл, топая по плитке, и минуты через три вернулся с термосумкой в обнимку. Ухо у него из красного стало тёмно-малиновым.

— Мычит, — доложил он, ставя сумку на край стола. — Палыч. Я ему говорю, лечись, ты простыл, у тебя тридцать восемь и пять. Он ещё хуже замычал.

Я разложил пробирки на столе. В первую набрал из флакона нуклеолимфу, пипеткой, на два пальца. Во вторую сцедил подпитку из трубки ближней капельницы. Я взял кровь у рыжего пса и у старой дворняги с седой мордой, а пятую пробирку пустил на кота с проплешинами: кот даже не поднял головы, когда я колол. Шестую пробирку я оставил под кровь тому, у кого Ядро село сильнее всех, и выбрал облезлого кролика из верхнего яруса. Кролик дал себя уколоть и только подёргал носом.

«…холодно… опять колют… ладно…»

Я закрыл пробирки, вставил штатив в термосумку и застегнул молнию.

— Поехали с нами, — сказал я Ветшеву.

Он сидел на табурете, свесив руки между колен, и смотрел на пса. Отвечать он не торопился.

— Не поеду, — сказал он. — Вы, доктор, сами подумайте. В шесть приедут за партией, вон за теми, что под капельницами. Кто их до машины доведёт, кто им забор сделает? Охрана, Палыч с Гошей? Они вам за час всю партию на столе положат. А у меня хоть кто-то до вечера доживает. Кого-нибудь я ещё сошью.

— Если узнают, что вы нас пустили…

— Я вас не пускал, — Ветшев поднял голову. — Я тут всю ночь с рыжим сидел, ничего не слышал, никого не видел. Приёмник у меня орал. Охрану кто-то положил, так пусть охрана сама и разбирается, кто её положил. Я им не нянька.

Нюша подошла к нему и прижалась боком к его ноге, так же, как в коридоре прижималась к моей.

— Поедемте, — сказала она. — У Михаила Алексеевича хорошо. Там Пуховик, он снежинками чихает. И Екатерина Андреевна, она строгая, но пледы даёт. Вам дадут плед.

— Мне плед не нужен, Нюша, — сказал Ветшев и положил ладонь ей на загривок. — У меня свитер есть.

Паскаль подполз к нему с другой стороны, повертел головой, собираясь с духом, и сказал, растягивая слова:

— Я вам свой эклер отдам. У меня эклер положен, один в неделю. Следующий я вам отдам, честное чешуйчатое. Целиком.

— Он свой эклер никому не отдаёт, — сказал я Ветшеву. — Никогда. Это серьёзно.

— Вижу, что серьёзно, — Ветшев усмехнулся, первый раз за всю ночь. — Ешь сам, первенец. Тебе нужнее.

Феликс слетел с полки на край стола, прошёлся по нему, цокая когтями, и встал перед Ветшевым.

— Гражданин лаборант, — объявил он. — Отказ принят к сведению. Решением коменданта вы назначаетесь внештатным информатором объекта. Позывной вам будет «Приёмник». Докладывать будете доктору. По телефону.

— По какому телефону, сыч?

— По моему, — сказал я.

На полке стояла коробка от перчаток. Я оторвал от неё крышку и написал на картоне свой номер, крупно, чтобы он прочёл без очков. Ветшев взял картонку, посмотрел на цифры и сунул её в нагрудный карман халата.

— Рыжего забирайте, — сказал он. — По бумагам он после забора, его к обеду списывать. Я напишу, что пал. Никто искать не будет. Только везите лёжа, швы свежие.

Я снял с пса вязки. Мы с Саней завернули его в старое серое одеяло, которое Ветшев достал из-под стола. Пёс во сне вздохнул и не проснулся. Саня поднял его на руки, крякнул и перехватил поудобнее.

— Тяжёлый, — сказал он. — Мих, он тяжёлый. У меня от него сейчас пупок развяжется.

— Неси.

Мы пошли к двери. Нюша шла последней и два раза оглянулась. Ветшев стоял у стола, придерживая дверь рукой, и смотрел нам вслед.

— Доктор, — сказал он. — Курьер сейчас будет. Витёк. Он реагент везёт для утреннего забора. Без реагента лимфу не выпарить, а сырая она за сутки портится.

— Я понял, Илья, — сказал я.

— Ничего вы не поняли, — буркнул Ветшев. — Я вам ничего не говорил. Идите, доктор, у вас полчаса кончаются.

Он закрыл за нами третью дверь, и я услышал, как он два раза повернул ключ в замке.

Обратно мы шли тем же коридором. Лампа с зелёным абажуром всё так же горела на столе над недописанным сканвордом. Феликс сделал над ней круг и не садясь, полетел дальше.

Из-за двери комнаты отдыха доносилось мычание в четыре голоса и стук пяток в пол. Саня, проходя мимо с рыжим псом на руках, наклонился к замочной скважине.

— Лечитесь, мужики, — сказал он. — Палыч велел.

Мычание стало громче.

Во дворе было холодно и сыро, с промзоны тянуло мазутом. Лампочка над крыльцом светила только на ступени. Дальше, до ворот, мы шли в темноте, по памяти: я впереди, за мной Саня с псом, и звери у него под ногами. У калитки стояла будка охраны с тёмным окошком. Я заглянул в него: вахтёр в тельняшке лежал на полу будки в отрубе и храпел. За воротами, в стороне от дороги, за гаражами, ждал наш седан. До него было метров семьдесят.

На полпути я увидел за воротами фары. Машина медленно подползла, переваливаясь на одну сторону, и остановилась. Мотор не глушили. Коротко гуднул клаксон, потом ещё раз, длиннее.

— За будку, — сказал я Сане. — Все за будку. Тихо.

Саня со зверями отступил в тень за будку. Я поправил на кармане рацию, одёрнул куртку и пошёл к калитке.

Из машины вылез сердитый замёрзший парень лет двадцати пяти в спортивной куртке и вязаной шапке. Переднее колесо было маленькое, узкое, запасное, и стояло под углом. Обойдя машину, парень открыл багажник и выволок оттуда картонную коробку, обмотанную скотчем.

— Ну слава богам, — сказал он, увидев меня в калитке. — Я уж думал, вы там все спите. Где Палыч?

— Палыч простыл, лежит, — сказал я. — Температура. Велел мне принять.

— А ты кто?

— Сидоров.

Парень посмотрел на меня, на рацию на моём кармане и пожал плечами.

— Да мне хоть Пушкин, — сказал он. — Я Витёк. Я из-за этой коробки три часа на объездной простоял, колесо пробил, на докатке ползу, она у меня шестьдесят держит, не больше. Меня там чуть фура не снесла. Держи.

Он сунул мне коробку. Она оказалась тяжёлой, килограммов на пять. Внутри что-то звякнуло. На боку коробки был наклеен ярлык с фиолетовым кругом в углу и надписью от руки: «Реагент. Хрупкое. Не кантовать».

— Не кантовать, — прочитал я вслух.

— Ага, — Витёк хмыкнул. — Я её всю дорогу кантовал. Объездная, там ямы такие, что колёса пробиваешь. Распишись вот тут.

Он сунул мне планшет с накладной и ручку на верёвочке. Пристроив коробку на бедро, я взял ручку и расписался там, где он ткнул пальцем: «Сидоров». Подпись вышла кривая, рука у меня после шитья ещё не до конца отошла.

Из-за будки донеслось злое протяжное шипение.

Витёк поднял голову.

— Чё это у вас?

— Кот, — сказал я. — Охранный. Палыч завёл. Чужих не любит.

— Ну и кот у вас, — Витёк покосился на будку и отступил на шаг к машине. — Скажи Палычу, пусть свою зверюгу на цепь сажает. В прошлый раз никакого кота тут не было.

Забрав у меня планшет, он сунул его под мышку и сел в машину. Машина развернулась, переваливаясь на докатке, и уползла по дороге в сторону объездной. Я дождался, пока её габариты скроются за поворотом, и только тогда выдохнул.

Из-за будки вышел Саня с псом на руках, за ним показались звери. Феликс сидел у Нюши на спине и всё ещё топорщил перья.

— Кот, — сказал Феликс. — Охранный. Я вам не кот. Я буду жаловаться.

— Ты сам шипел, — сказал я. — Я тебя спасал.

Феликс отвернулся.

— Я шипел по делу. Он сказал «зверюга». Про меня.

Мы прошли семьдесят метров до гаражей. Седан стоял там, где Саня его оставил, в тени за последним гаражом. Открыв заднюю дверь, я расправил на сиденье клетчатое одеяло. Мы с Саней уложили рыжего на бок, головой к окну. Пёс спал. Нюша и Паскаль забрались вниз, на пол, и прижались друг к другу. Феликс сел сверху на спинку сиденья, над псом, и оттуда смотрел, как пёс дышит.

Коробку я поставил себе на колени, а термосумку и сумку с антидотом положил в ноги. Саня сел за руль.

— Мих, — сказал он, заводя мотор, — а если они утром реагента хватятся?

— Хватятся, — сказал я. — Только забора утром уже не будет. Без реагента лимфу не выпарить. Ветшев сказал, сырая за сутки портится. Значит, мы выиграли время для этих животных.

— А нас?

— А нас будут искать. Сидорова, который расписался у курьера.

Саня подумал, выруливая из-за гаражей на дорогу.

— Хорошо, что ты не Шестаковым расписался, — сказал он.

К клинике мы подъехали без двадцати пять. Город ещё спал, на улице не было ни одной машины. Только у булочной на углу разгружали лотки с хлебом.

По дороге я позвонил Смолиной и она уже стояла на крыльце, в пальто, накинутом поверх халата, и держала в руке телефон. Седан она, видно, услышала издалека, потому что, когда Саня затормозил, она уже спускалась по ступенькам.

Я вылез с коробкой в руках. Саня открыл заднюю дверь, и с пола из-под одеяла выглянули сразу два пятачка, точнее, один пятачок и один выпученный глаз. Феликс со спинки сиденья посмотрел на Смолину и молча отвернулся к окну.

Смолина обвела глазами меня с коробкой и Саню с малиновым ухом, потом зверей. Дольше всего она смотрела на рыжего пса в одеяле.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Где вы были?

— Потом расскажу, Екатерина Андреевна, — сказал я. — Всё расскажу. Сейчас мне нужны десять зверей и вы.

Она посмотрела на коробку, потом на сумку у меня на плече, и ничего больше спрашивать не стала.

— Пёс? — только спросила она.

— Свежие швы на оболочке Ядра, второй уровень, после наркоза. В бокс, под грелку. Капать потом.

— Поняла, — отрезала она и повернулась к Сане. — Шестаков, несите за мной. Осторожно, не трясите.

Саня понёс пса за ней, держа его на вытянутых руках. Нюша и Паскаль выбрались из машины и потрусили следом, Феликс перелетел им через головы и первым нырнул в открытую дверь.

В закрытом стационаре горел только ночник над раковиной. Девять стариков лежали по клеткам, кто на боку, кто свернувшись. Граф, старый кот, лежал в вольере у самой решётки, поджав под себя лапы, и даже не поднял головы, когда я вошёл. На стене у двери висел расчерченный от руки листок, на котором аккуратным почерком Смолиной были выписаны столбиком цифры, от вчерашнего вечера до последнего замера. Все столбики шли вниз.

В углу, в отдельном вольере, на старом пледе спал Пуховик. Белый бок поднимался медленно.

Смолина вернулась из бокса, на ходу затягивая волосы резинкой.

— С кого начинаем?

— С Графа, у него хуже всех. Дальше по столбику, снизу вверх. Барс последним, он крепче.

Я распечатал синюю коробку и разложил на подносе ампулы, десять в ряд. Вторые десять оставил в гнёздах. Смолина набирала, я колол. Граф, когда я поднял ему переднюю лапу и выбрил место над веной, только вздохнул.

«…руки… тёплые… не трогай… ладно…»

Я медленно ввёл антидот, по делению в несколько секунд, и отпустил лапу. Граф лёг на неё щекой и закрыл глаза.

Дальше мы шли по клеткам, не разговаривая. Смолина держала лапы, зажимала над веной, я колол. Пират рычал на Смолину, пока я не положил ладонь ему на холку. Найда лизнула ей руку, и Смолина, не меняясь в лице, погладила её большим пальцем по носу. Нюша и Паскаль ушли в угол, к вольеру Пуховика, легли у решётки, прижавшись друг к другу, и уснули раньше, чем мы дошли до середины ряда.

Пуховик проснулся, когда я открыл вольер. Подняв голову, он посмотрел на меня и зевнул, показав все клыки.

«…пришёл… долго не было… пахнешь чужим… плохим…»

— Знаю, что плохим, — сказал ему я. — Потерпи, кот. Один укол, и спи дальше.

Он сам дал лапу. Когда игла вошла, он только дёрнул ухом.

Я убрал пустые ампулы в лоток и стянул перчатки. Сходив к машине за термосумкой, я переставил пробирки в холодильник: пусть дождутся Петровича. Потом сел на табурет у двери. Смолина снимала со стены листок.

— Замер через полчаса? — спросила она.

— Через полчаса, на эфирографе. Ветшев сказал, паразит дохнет за сутки, но Ядро должно отпустить раньше, если это он.

— Кто такой Ветшев?

— Потом, — сказал я. — Екатерина Андреевна, вы всю ночь не присели, я по листку вижу, замеры каждые полчаса. Поставьте чайник и сядьте, до замера тут делать нечего. Это врачебное предписание.

— Чайник я и без предписания поставлю, — обронила она и ушла его ставить.

Через полчаса она начала носить зверей к эфирографу по одному, начиная с Графа. Я сидел у аппарата на табурете с кружкой и смотрел, как она пишет. Писала она ровно, а на первой же записи остановилась.

— Граф тридцать, — сказала она.

Я поставил кружку на пол.

Перед полуночью у Графа было тридцать три. В час ночи тридцать один. Перед уколом, по её столбику, двадцать девять. А сейчас стало тридцать.

— Перемерьте, — сказал я.

Смолина перемерила.

— Тридцать, — повторила она. — Пират сорок два. Найда пятьдесят девять.

Все столбики на её листке впервые пошли вверх, пусть на одно-два деления. Смолина дописала цифры, поставила время и долго смотрела на листок. Потом подняла голову.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, и голос у неё сел. — Это что было в ампулах?

— Антидот, — сказал я. — Из одного места. Я вам всё расскажу, Екатерина Андреевна, честное слово. Утром.

Она ничего не ответила и пошла перемерять Пуховика.

Коробку с реагентом я так и держал при себе, а теперь поднял её с пола и понёс в послеоперационную. Туда до утра никто бы не зашёл. Пусть стоит, пока Петрович не посмотрит, что в ней.

В послеоперационной над столом горел свет. На жёрдочке у окна было пусто, в гамаке Паскаля тоже. На столе у стены стояла Юркина переноска с открытой дверцей.

Юрка висел вниз головой на решётке переноски, завернувшись в крылья, и не спал. Глаза у него блестели.

— Доброе утро, доктор, — сказал он. — Разрешите…

— Отставить, — сказал я, ставя коробку на стол напротив переноски. — Юрка, я тебя прошу. Паскаль говорит, ты ей ночью до четвёртого пункта докладывал.

— До пятого, — поправила из коридора Смолина. — На пятом я его выключила. Свет выключила, в смысле.

— Так точно, — сказал Юрка. — До пятого. Пятый был про аппетит.

Я развернул коробку ярлыком к свету, чтобы утром Петрович сразу видел, что это такое, и стал вскрывать скотч ножом.

Юрка за моей спиной замолчал.

Я обернулся. Он висел неподвижно и смотрел на коробку. Он смотрел на ярлык, на фиолетовый круг в углу. Крылья у него раскрылись, и стало видно, как часто ходит под шерстью грудь.

— Юрка, — сказал я.

Он не ответил. Я отложил нож.

Юрка разжал коготь, перехватился на решётке ниже, так, чтобы голова оказалась вровень с моим лицом, и посмотрел мне в глаза.

— Разрешите доложить, — сказал он. — Их заразил я.