Глава 11

Ручка подалась легко, без скрипа, и дверь открылась внутрь.

За ней оказался длинный зал без окон. Под потолком горели через одну старые лампы дневного света в решётках, отчего зал был наполовину тёмный. Из коридора, через окошко, я этот тусклый свет не разглядел и решил, что внутри везде темно.

Вдоль обеих стен стояли клетки в три яруса, железные, с поддонами, почти все занятые.

Я остановился на пороге и сразу начал прикидывать. Слева в нижнем ярусе на боку лежал старый кот с проплешинами на загривке, над ним, свернувшись, спала дворняга с седой мордой, ещё выше сидел облезлый кролик и смотрел на меня, не шевеля носом. Справа были две собаки покрупнее и что-то мелкое и пушистое, забившееся в угол. К половине клеток сверху тянулись прозрачные трубки от капельниц, по которым медленно шло что-то мутно-жёлтое.

«…холодно… лежать… не трогай…»

«…пить… где миска…»

Голоса доносились слабые, еле слышные, без всякой злости. Все эти звери были старые и больные.

В эту минуту свет под потолком два раза мигнул. Где-то в глубине зала загудел мотор.

Нюша, стоявшая у моей ноги, вздрогнула всем телом.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она. — Это кормление. Два раза мигнёт, и едут тележки. Я помню. Сейчас поедут тележки.

— Я тут сидел, — процедил Паскаль у моего ботинка, бледнея пятнами по всему боку. — Вон там, наверху. Я оттуда лампу краешком видел. Михаил Алексеевич, я туда не полезу, вы не думайте, я и так помню, как там.

— Товарищ главврач, — проскрипел Феликс. — Фиксирую незаконное проникновение в моё прошлое без ордера. Протестую, но остаюсь.

Никакие тележки не поехали. Гудение шло из дальнего конца зала, где за последними клетками горел яркий белый свет. Там стоял стол, а над ним висела круглая хирургическая лампа на штанге, старая, с облезлой эмалью.

На столе лежал пёс.

Я пошёл туда, не дожидаясь остальных. Саня затопал следом, Нюша застучала копытцами по плитке.

Пёс был рыжий, крупный, с седой мордой и белыми бровями, из тех дворовых, у которых в роду было всё подряд. Он лежал на спине, распяленный на мягких вязках, под наркозом. На выбритой груди под рёбрами стояла тонкая стеклянная канюля, от которой во флакон на штативе уходила трубка. Во флаконе было на палец густой светлой жидкости с перламутровым отливом. Она капала из трубки медленно, капля в несколько секунд.

Рядом с флаконом гудел старый аппарат с круглым экраном, по экрану бежала зелёная линия. Я сразу ее узнал. Так на старых мониторах показывали пульсацию Ядра, и у пса она была слабая и неровная.

Над псом стоял старик.

Он был высокий, сутулый, в белом халате поверх серого свитера, с седой щетиной на впалых щеках. Очки у него держались на резинке. Руки в белых латексных перчатках лежали у пса на груди, по обе стороны от канюли, и большие пальцы мерно, раз в секунду, нажимали на кожу под рёбрами. Старик беззвучно шевелил губами.

Он поднял на меня глаза, увидел за мной Саню и перестал нажимать, но тут же продолжил.

— Кто пустил? — спросил он хрипло и негромко. — Вы кто такие?

— Покровский, — сказал я. — Ветеринарный врач.

— Врач, — повторил старик и поморщился. — Фонд мне ещё и врача прислал. Сколько я просил, теперь прислали. Ночью. Стойте там, где стоите, оба. Ближе не подходите.

Он сдвинулся вбок и встал так, что загородил собой и пса, и флакон. Халат на нём натянулся на худых лопатках, а руки он с пса так и не убрал.

— Я не из фонда, — сказал я.

— Все вы не из фонда, — отрезал старик. — Утром приходите, когда я сдам партию, тогда и разговаривайте. Сейчас нельзя. Если я его сейчас отпущу, он умрёт. Вам какая разница, вы его потом за пять минут спишете, а мне с ним дальше возиться.

Саня у меня за плечом шумно втянул воздух.

— Мих, — сказал он. — Он чё, его режет?

— Тихо, — сказал я.

Я смотрел на канюлю и на флакон, на монитор и на пальцы старика. Пальцы работали правильно. Он делал непрямой массаж Ядра, ровно с той силой, с какой его делают, когда Ядро сбивается с ритма, и делал его давно, не глядя. Этот человек пса не резал. Он его держал.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Ветшев, — буркнул старик. — Илья Ветшев. Вам для протокола? Пишите. По диплому ветеринар, по ведомости лаборант. И пишите, что людям фонда сюда до шести утра нельзя. Так договаривались. До шести тут я хозяин, а после шести вы.

Он поднял голову от пса и только теперь посмотрел мимо меня, на пол. На полу у моих ботинок стояла Нюша. На спине у неё, растопырив крылья для равновесия, сидел Феликс, а рядом с ними, пятнистый и бледный, Паскаль.

Ветшев замолчал и снова перестал нажимать.

Пёс на столе дёрнул задней лапой, и линия на мониторе споткнулась. Ветшев сразу опустил глаза и дважды нажал под рёбрами, сильнее и чаще.

— Тихо, тихо, — сказал он псу совсем другим голосом, низким и ласковым. — Тихо, тихо. Лежи. Никто тебя не трогает.

Нюша у моей ноги перестала дрожать. Она подняла голову и стояла так, не шевелясь, развернув уши вперёд. Потом медленно, по шажку, обошла меня и вышла на свет.

— Это вы, — сказала она. — Вы так говорили. Мне кололи, а вы говорили «тихо».

Ветшев посмотрел на неё. Очки у него съехали на кончик носа. Поправлять он их не стал, руки были заняты.

— Тихо, Нюша, тихо, — сказал он, и губы у него дрогнули. — Пришла, значит.

Он нашарил ногой у стола железный табурет, подтянул его и сел, не снимая ладоней с пса. Табурет под ним скрипнул.

— Пришла, — сказала Нюша. — Я с Михаилом Алексеевичем. Я теперь у него живу. У меня свой угол есть и миска, и краски. А там был человек за лампой, в синих перчатках. Он с нами никогда не разговаривал. А вы разговаривали.

— Это дежурный, — сказал Ветшев. — Он ни с кем не разговаривает. Он и со мной не разговаривает. Ему за это не платят.

Он перевёл глаза на Паскаля, и лицо у него стало растерянное.

— А это кто у нас пятнами пошёл? — сказал он. — Это ты, что ли? Ты ж у меня первый был. Самый первый. Я тогда ещё криво шил, у тебя кости хрящами получились. Ты как живой-то остался?

Паскаль сел на хвост и выпучил на него оба глаза сразу.

— Я самый первый? — переспросил он. — Я, значит, первый был? Михаил Алексеевич, вы слыхали? Я первый. Это ж надо. Я всю жизнь думал, я так, сбоку припёка, через прорезь глядел, лампу краешком. А я, выходит, первый. Это ж, можно сказать, первенец.

— Хрящами, — сказал Саня. — Мих, он сказал, кости хрящами получились.

— Я слышал, — сказал я.

Слышал и уже складывал в голове. Хамелеон размером с кошку, у которого вместо костей гибкие хрящи. Говорящая свинка, у которой Гадицкий своим прибором нашёл в Ядре три параллельных ствола вместо одного и объём, как у боевого зверя третьего уровня. Сова, которую браслет так и не смог опознать за все эти годы. Каждую из этих загадок я в своё время записал отдельно и наклеил на неё бирку «разобраться позже». Теперь на все три нашёлся один ответ: он сидел передо мной на железном табурете.

— А сыч чего молчит? — Ветшев, не отрывая рук от пса, повернул голову к Феликсу. — Ты у меня громче всех был. Ночь напролёт, пока не накроешь. Чего притих, сыч?

Феликс не ответил. Он смотрел мимо Ветшева, на полку над столом. На полке, между коробкой перчаток и банкой с ватой, стоял старый транзисторный приёмник в чёрном кожаном чехле, с длинной выдвижной антенной.

— Гражданин лаборант, — проскрипел Феликс. — Что это за аппарат?

Ветшев покосился на полку.

— Приёмник, — сказал он. — Сыч, ты что, приёмника не видел? Ночью тут тоскливо сидеть. Я его включаю, чтобы не уснуть. Лекции там всякие, радиоспектакли, архив. Ночью по радио много чего говорят, днём такого уже не дают.

— Включите, — сказал Феликс.

— Зачем?

— Требую включить, — Феликс выпрямился. Голос у него сорвался. — Это важно для следствия. Я требую.

Ветшев пожал плечами и, всё так же держа пса, кивнул Сане на полку.

— Колёсико справа, — сказал он. — Только тихо.

Саня снял с полки приёмник и крутанул колёсико. Приёмник зашипел, потом затрещал. Сквозь треск прорезался густой, раскатистый мужской голос, с паузами там, где говорящий набирал воздуху:

— … и только тогда угнетённый класс, осознавший себя как класс, может выйти на улицы и потребовать…

Феликс издал звук, какого я от него раньше не слышал, короткий, похожий на кашель. У него по всему телу встали дыбом перья.

— Он, — сказал Феликс. — Это он. Это мой голос. Это мои слова. Это он говорит мои слова.

— Это архив, — сказал Ветшев. — Лекция какая-то, старая, по истории. Её по ночам через раз гоняют. Ты, сыч, под неё и спал. Я её и сам наизусть знаю.

Феликс стоял, раскрыв клюв, и смотрел на приёмник. Нюша под ним стояла смирно, только развернула одно ухо назад, к нему.

— Феликс, — сказал я. — Ты там живой?

Он закрыл клюв. Перья медленно улеглись. Он повернулся ко мне всем телом и заговорил протокольным тоном, только голос всё ещё дрожал:

— Требую занести в протокол. Источник идей установлен. Источник вторичен. Идеология, моя собственная. Я её проверил на практике, на пролетариате клиники, в боевых условиях. Она работает. Значит, она моя. Прошу так и записать.

— Записано, — отозвался я.

— Выключите, — сказал Феликс уже тише. — Пожалуйста. Потом. Я потом послушаю. Не сейчас.

Саня выключил приёмник и поставил обратно на полку. Сделал он это осторожно, двумя руками.

Ветшев сидел на табурете и держал пса. Когда линия на мониторе выровнялась, он стал нажимать реже. Капля над флаконом собиралась и падала, собиралась и падала.

— Что это? — спросил я, кивнув на флакон.

Ветшев посмотрел на флакон.

— Нуклеолимфа, — сказал он.

— Нукле… чего? — переспросил Саня.

— Нуклеолимфа. Лимфа Ядра, — ответил я за Ветшева. — В каждом Ядре она есть, у кого больше, у кого меньше. Им Ядро само себя смазывает изнутри, чтобы каналы не сохли. Если её вытянуть и выпарить с реагентами, получается топливо.

— Топливо? — Саня вытянул шею к флакону. — Это чё, как бензин? Зверя заправил и поехал?

— Как бензин, — Ветшев даже не усмехнулся. — На одном флаконе боевой зверь сутки работает на два уровня выше своего. Добывать её запрещено законом, с тех пор как я институт кончал, запрещено. Поэтому на рынке она стоит столько, что фонд держит здесь охрану на двух входах и двух курьеров, а мне платит, чтобы я молчал.

— Из старых зверей? — спросил я.

— Из кого же ещё, — Ветшев пожал одним плечом. — Молодых кто-нибудь хватится. Хозяин придёт, волонтёр придёт, в газету напишут. А за старыми в отлов никто не ходит. Фонд их собирает по пунктам, как бесхозных. «Забираем тех, за кем никто не пришёл». Красиво написано. Я сам читал.

— Мы тоже читали, — сказал я. — Распечатка у меня на столе лежит.

— Ну вот, — Ветшев поправил локтем очки, не снимая рук с пса. — Только из старого Ядра много не вытянешь. Его надо раскачать. Им подсаживают паразита, он садится на Ядро и гонит из него лимфу, в три раза больше, чем Ядро даёт само. Чтобы он не сожрал Ядро раньше времени, его кормят.

— Подпиткой, — сказал я. — Мутно-жёлтая, по трубкам. Она идёт паразиту, зверю от неё ничего. Это мы поняли и без вас, только не знали, зачем его кормят.

— Поняли, значит, — Ветшев глянул на меня поверх очков. — Долго понимали, доктор. Неделю, две, пока лимфа созреет. Потом забор. Потом…

Он не договорил, только кивнул на пса.

— Потом зверь умирает, — сказал я.

— Через день, через три. Ядро после забора пустое. Пустое Ядро держит зверя недолго.

У меня в кармане дрогнул телефон. Я достал его и посмотрел на экран. Смолина прислала столбик, как присылала каждые полчаса: Граф двадцать девять, Пират сорок один, Найда пятьдесят восемь. Я убрал телефон.

Девять стариков из шестого пункта, которых мы с Денисовым и Смолиной вторые сутки держали в закрытом стационаре, жили на подпитке, пока их не перехватили. С тех пор как подпитка кончилась, паразит доедал у них Ядра.

— У меня в клинике девять таких, — сказал я. — И мой барс. Их должны были привезти сюда с шестого пункта. Мы перехватили. Без подпитки у них падают вторые сутки частоты.

Ветшев поднял на меня глаза поверх очков.

— Так это вы, — сказал он. — Это вы их увели. Тут все орали, искали, кто у фонда партию из-под носа увёл. Я думал, конкуренты.

— Я не конкурент. Я их лечу. Только лечить мне нечем. Я знаю, что у них в крови, а убить его не могу.

— Не убьёте, — сказал Ветшев. — Его ничем не убьёшь, если не знать чем. Есть антидот.

— Где?

— В холодильнике, — он мотнул подбородком в сторону, где у стены стоял белый медицинский холодильник с замком на ручке. — Его тут держат на случай, если кто из людей подхватит. Люди не подхватывают, у людей Ядра нет. А держат всё равно, по технике безопасности.

Саня переступил с ноги на ногу и не моргая уставился на холодильник.

Паскаль всё это время сидел на хвосте и слушал, поворачивая глаза то на меня, то на Ветшева. Теперь он вытянул шею.

— Это… а мы-то как? — спросил он, растягивая слова. — Мы-то откуда такие говорящие? Нас тоже, выходит, на забор?

— Вас тоже, — сказал Ветшев. — Всех. Вы все сюда пришли старыми и больными. Ты, Паскаль, пришёл старым и полудохлым хамелеоном. А после забора Ядро пустое, но ещё живое. Пустое Ядро в одиночку зверя не питает. Если два-три пустых сшить вместе, они держат одного. Только зверь потом получается другой. Тяжело объяснить. Не тот, что был.

— И говорит, — сказал я.

— И говорит. Я сам не знаю, откуда это. Шьёшь Ядро, чтобы жил, а он через неделю открывает рот. Первый раз я со стула упал.

— А кто первый заговорил? — Паскаль подтянулся на хвосте повыше. — Из-за кого вы со стула падали? Я ж первый был, вы сами сказали. Значит, из-за меня?

— Из-за тебя, — Ветшев кивнул ему. — Чего ты сказал, не помню, я в это время со стула падал. Помню, что громко.

Нюша подошла к самому столу и встала у Ветшева в ногах.

— А зачем вы нас выпускали? — спросила она. — Вы нас держали у себя, в подсобке, я помню, там было тепло. А потом выпустили.

Ветшев посмотрел на неё сверху вниз.

— А что мне было с вами делать? Держать вас тут, пока найдут? Найдут вас у меня, меня в изолятор, а вас по второму кругу на забор. Пустое Ядро второй раз не сошьёшь. Выпускал по одному, ночью. Кого у товарной ветки, кого на рынке. Сыча вон в клетке под дверь к ветеринару отнёс, к какому ночью дошёл. Пледом накрыл, чтобы не орал на всю улицу.

Феликс дёрнулся всем телом.

— Так это были вы, — сказал он. — Плед. Клетчатый. Это вы.

— Я. А ты все равно орал.

— А за мной вы вернётесь? — спросила Нюша. — Они за мной вернутся?

— За тобой уже никто не придёт, — сказал Ветшев. — Ты по бумагам списанная. Списанных не ищут.

Нюша переварива помолчала.

— Я не жалуюсь, — сказала она. — Я фиксирую. Списанная. Хорошо.

Ветшев отвернулся к монитору и какое-то время смотрел на линию, не говоря ни слова.

— Одного у меня поймали, — сказал он погодя. — Хозяева. Один из моих попался им на глаза. Я его посылал по отловам, чтобы находил, кого фонд наметил, раньше фонда, и мне говорил. Его поймали и поняли, чей он. Теперь он работает на них. Ходит по отловам и заражает брошенных, чтобы те болели и их быстрей списывали. А куда ему деваться? Скажешь «нет», и самого на забор.

— Кто это? — спросил я.

— Не скажу, — Ветшев покачал головой. — Он и так себя ест. Не буду я его сдавать.

Я хотел спросить ещё, но он поднял на меня глаза, и я передумал.

— Утром в шесть приедут за свежей партией, — сказал Ветшев. — Вон за теми, что под капельницей. Мне до шести надо этого закончить. И вам до шести надо отсюда уйти, доктор.

Рация у меня на кармане щёлкнула и зашипела.

— Палыч, — сказал из неё мужской голос, ровный и спокойный. — Палыч, ответь. Доложи обстановку.

Саня замер. Ветшев перестал шевелить губами.

Голос был не из тех четверых, что сидели перед телевизором. Тот, что звал Палыча насчёт пельменей, говорил с ленцой и в нос. Этот говорил ровно, без пауз, и ответа ждал сразу. Звали, видно, с другого входа, где сидела своя охрана.

— Палыч, — повторил голос. — Не слышу.

Я снял рацию с кармана и сунул Сане.

— Ты Палыч, — сказал я шёпотом. — Простыл, охрип, всё нормально.

— Мих, я ж его не слышал почти, — зашипел Саня. — Он там три слова сказал.

— Тебе хватит. Ты врать умеешь, вот и ври.

Саня выругался одними губами, зажал кнопку и закашлялся в рацию так, что Паскаль на полу вздрогнул.

— Палыч на связи, — прохрипел Саня. — Слышу тебя. Простыл я тут, горло дерёт, сил нет. Всё нормально. Тихо всё.

— Что с голосом?

— Так говорю ж, простыл. Сквозняки тут. Окна никто не заделал, я говорил.

Нюша подобралась к Сане вплотную и, встав на задние ноги, упёрлась копытцами ему в колено.

— Пельмени, — зашептала она. — Скажите про пельмени. Они ему про пельмени говорили.

— Пельмени пусть без меня жрут, — сказал Саня в рацию и тут же снова закашлялся. — Не лезут в горло. Чай пью.

Рация помолчала.

— Какие пельмени, Палыч, — сказал голос. — Ты что несёшь?

Саня посмотрел на Нюшу. Нюша посмотрела на Саню и медленно опустилась на все четыре копытца.

— Температура у меня, — сказал Саня. — Несу, что несётся. Тридцать восемь и пять.

— Ладно, — сказал голос. — Лечись. Выйди на связь через полчаса. Курьер подъедет, прими у него, распишись.

Рация щёлкнула и замолчала.

Саня отпустил кнопку и рукавом вытер лоб.

— Тридцать восемь и пять, — повторил он. — Мих, за такое премию надо давать. Я ему там целую историю болезни выдал.

— Неудовлетворительно, — проскрипел Феликс. — Пельмени были ошибкой. Пельмени были провокацией. Свинья провалила явку.

— Я не провалила, — сказала Нюша. — Я подсказала. Это другое.

— У нас полчаса, — сказал я и забрал рацию у Сани.

Ветшев посмотрел на флакон, потом на старые часы у себя на запястье, на потёртом ремешке.

— Хватит с него, — сказал он. — Больше не дам. Закрываю.

Он перекрыл трубку зажимом и, придерживая одной рукой кожу у канюли, другой потянул её наружу. Делал он это медленно, по миллиметру. Когда стекло вышло, на выбритой коже под рёбрами осталось маленькое тёмное отверстие.

Линия на мониторе дёрнулась вверх и провалилась.

Ветшев выругался сквозь зубы. Он прижал два пальца к отверстию, и из-под пальцев выступила капля той же перламутровой жидкости, а за ней сразу вторая.

— Оболочка пошла, — сказал он. — По проколу. Старая она у него, тонкая. Сейчас.

Придвинув к себе левой рукой железный лоток с инструментами, он взял иглодержатель с заправленной нитью и наклонился над псом. Нить была тонкая, серебристая, с голубым отливом. Эфирная, я такую узнал бы где угодно.

Иглодержатель у Ветшева в пальцах ходил ходуном. Он поднёс иглу к краю раны и не попал, отвёл руку и поднёс снова. Пальцы у него мелко и часто тряслись. Я видел, как он сжимает их сильнее, чтобы остановить, а от этого они трясутся ещё больше.

Линия на мониторе шла низко и рвано, с пропусками.

«…холодно… где… где все…»

Голос пса доходил до меня еле живой, с пустыми местами между словами.

— Дайте мне, — сказал я.