Глава 10

— Мих! — заорал Саня ещё из коридора, на ходу распахивая дверь. — Ты пробирки забыл, вторую партию!

Охранник повернул голову на крик. Саня влетел в комнату с пустыми руками и, не сбавляя шага, коротко и снизу двинул его кулаком в челюсть. Гоша мотнул головой и вместе со стулом съехал под стол, а рация выскочила у него из пальцев и запрыгала по полу.

В открытую дверь следом за Саней влетел Феликс. Увидев в тесной комнате драку, он испуганно заухал под потолком и выпустил дым.

Комната за две секунды стала белой. Дым у Феликса был густой и едкий, у меня от него сразу защипало глаза. Я успел натянуть ворот халата на нос и зажмуриться, но всё равно закашлялся.

Палыч рядом со мной надсадно кашлял, с хрипом, и сквозь кашель шарил руками по полу. Он искал рацию, я слышал, как его ладонь хлопает по линолеуму.

Я нашёл его по кашлю и, вздёрнув за ворот халата на ноги, один раз ударил в подбородок. Палыч сел обратно на пол и затих, привалившись спиной к стеллажу. С полки ему на голову упала пустая коробка из-под шприцев.

— Окно! — прохрипел Саня где-то справа. — Мих, тут есть окно?

— Решётка, — сказал я сквозь халат. — Открывай форточку.

Саня нашёл и распахнул форточку, дым потянуло наружу. Через минуту в комнате уже можно было различить столы. Я присел над Палычем и положил два пальца ему на шею. Пульс был частый, но ровный, дыхание свободное. Челюсть осталась цела, синяк будет. Охранник под столом дышал тоже ровно и уже начинал постанывать.

Я только что ударил человека, а теперь считал ему пульс, и это было первое за ночь, что я делал по специальности.

— Я сидел в машине! — сообщил сверху Феликс. Он устроился на стеллаже, распушённый и чихающий от собственного дыма. — Машина была открыта!

— Это я открыл, — признался Саня, вытирая слёзы рукавом. — Мих, он сам вылетел, я его не звал. Я только дверь открыл, а он мне мимо уха — фьють!

— Потом, — сказал я. — Давай этих свяжем.

Саня присел над охранником и отстегнул у него с ремня поясную сумку. Внутри, кроме сигарет и ключей, лежала пачка белых пластиковых стяжек. Саня поднял их и показал мне с таким лицом, что объяснять было не нужно. Такими стяжками закрывают дверцы клеток на перевозке, чтобы зверь лапой не открыл защёлку.

Мы стянули обоим руки за спиной и ноги в щиколотках. Каждую стяжку я проверил, просунув под неё палец, чтобы не пережать сосуды. Саня заклеил им рты пластырем из моей медицинской сумки, аккуратно нарезав его на полоски, по-больничному. Мы перетащили обоих в угол за стеллаж и усадили спиной к стене.

Я подобрал с пола рацию и, убавив громкость, прицепил себе на карман куртки.

— Значит, их тут больше, — тихо сказал Саня. — Он же сказал, пусть ребята подойдут.

— Значит, больше. Он сказал «ребята», во множественном числе. Самое меньшее двое, и сидят они близко, раз их можно подозвать по рации.

Тут рация у меня на кармане щёлкнула, и кто-то с набитым ртом спросил:

— Палыч, пельменей оставить? Мы ставим.

Мы с Саней переглянулись. Я не стал ничего отвечать. Феликс на стеллаже вжал голову в плечи.

Выйдя в коридор, я прикрыл за собой дверь. Коридор шёл дальше, мимо закрытой первой двери, и через двадцать метров поворачивал направо. Из-за поворота на пол падал жёлтый свет, и я оттуда слышал голоса и телевизор, работавший гораздо громче, чем у вахтёра.

Мы дошли до поворота, прижимаясь к стене, и я осторожно выглянул.

За поворотом коридор становился шире. Справа в нём была настежь распахнута дверь. В проёме я увидел комнату с диваном и обеденным столом, за столом сидели четверо мужчин в таких же чёрных куртках, как у Гоши. Посреди стола стояла дымящаяся кастрюля, рядом лежали хлеб и кетчуп. На стене висел большой телевизор, где улыбчивый повар раскатывал тесто. Четверо громко спорили.

— Яйцо в тесто не кладут, — говорил один, самый крупный, тыча вилкой в экран. — Яйцо в тесто кладут, когда тесто делать не умеют.

— Кладут, — возражал другой. — Моя мать всю жизнь кладёт.

— Вот твоя мать и не умеет.

— Слышь, ты мою мать не трогай!

Коридор за их дверью уходил дальше, в темноту, и в самом его конце я разглядел что-то похожее на стол под слабым светом. Чтобы попасть туда, надо было пройти мимо распахнутой двери, в которую смотрели все четверо, потому что телевизор висел как раз над ней.

Я убрал голову.

— Четверо, — сказал я Сане одними губами. — Сидят лицом к двери. Мимо не пройти.

— Огнетушитель, — шепнул Саня, кивнув на красный баллон на стене у поворота. — Пеной им в рожу, и всё.

— На втором пена кончится. А двое оставшихся встанут.

— Тогда давай я их выманю. Я заору чего-нибудь в том конце, они побегут, а ты…

— Они побегут к тебе. Вчетвером.

Саня почесал затылок. Феликс, вылетевший за нами в коридор, сел на трубу отопления над нашими головами и свесил вниз голову.

— У меня резерв на один залп, — доложил он шёпотом. — Предлагаю газовую атаку на расположение противника.

— Там окно открыто, — ответил я, вспомнив, как тянуло от двери холодом. — И телевизор. Дым вытянет, а они все четверо разом выскочат в коридор, злые и кашляющие, на нас с тобой.

Рация у меня на кармане опять щёлкнула.

— Палыч! Ты где там? Палыч, приём!

Я накрыл рацию ладонью. Если Палыч не ответит ещё минуту, кто-нибудь из четверых встанет и пойдёт проверить. И пойдёт этот кто-то именно сюда, к нашему повороту.

У меня были две сумки и чужая рация, а ещё Саня и сова с одним залпом в запасе. Ничего из этого не годилось против четверых мужиков, которые знали это здание, а мы его не знали.

И тут сзади, со стороны входа, раздался визг.

Визг был пронзительный, на одной ноте, и приближался очень быстро. Мы с Саней одновременно обернулись. По коридору мимо нас и за поворот, топоча копытцами и вытянув вперёд пятачок, вихрем пронеслась Нюша. Она даже не посмотрела на нас. Прижав уши, она визжала так, что у меня заложило правое ухо.

Саня открыл рот да так и застыл. Я, кажется, тоже.

Нюша пролетела мимо распахнутой двери комнаты отдыха и помчалась дальше по широкому коридору, к столу в темноте.

— Свинья! — заорали в комнате. — Это ж из вивария! Свинья сбежала!

— Держи её! Палыч нас убьёт!

Загрохотали стулья. Четверо высыпали из комнаты в коридор один за другим и, толкаясь, побежали за Нюшей. Первый пробежал метра три и вдруг полетел вперёд, растопырив руки, как будто ему подставили подножку. Второй налетел на него и упал сверху. Третий споткнулся уже об обоих. Самый крупный, специалист по тесту, бежал последним, затормозить не успел и рухнул на всех троих.

Феликс сорвался с трубы. Он пролетел над кучей из четырёх тел, пикируя низко, и дал залп. Белое облако накрыло их целиком.

— Пошли, — сказал я Сане.

Мы натянули на нос воротники и шагнули в дым.

Четверо, не переставая кашлять, тёрли глаза и пытались подняться, хватаясь друг за друга. Ни один не понимал, где верх. Саня уложил первого, который почти встал на четвереньки, точно таким же ударом снизу, как Гошу. Я поймал второго за плечо и, развернув лицом к себе, ударил. Третий, кашляя, вслепую махнул рукой и попал Сане в ухо, Саня выругался и ответил ему двумя. Крупный любитель теста встал на колени и, задрав голову, открыл рот, чтобы заорать. Я ударил его, пока он набирал воздух, и придержал за затылок, чтобы он не приложился головой об пол.

Дым медленно расходился по коридору. Мы с Саней стояли над четырьмя телами, тяжело дыша и кашляя. У Сани наливалось краснотой ухо. У меня саднили костяшки на правой руке, и я тряс ею, разгоняя боль.

Стяжек у Гоши в пачке хватило на всех. Я обошёл четверых по очереди и у каждого проверил пульс и зрачки. Все дышали, никто ничего себе не сломал. Мы затащили их в комнату отдыха, усадили на пол вдоль дивана, и Саня заклеил им рты остатками пластыря. Ключ торчал в двери изнутри. Я выключил телевизор, где повар как раз защипывал пельмени, вынул ключ, запер комнату снаружи и отдал его Сане.

Только после этого я понял, обо что они все споткнулись.

Поперёк коридора, на высоте щиколотки, от одной стены до другой тянулось что-то тонкое и розовое. Пока я смотрел, оно дрогнуло и начало быстро сматываться к левой стене. Там у самого плинтуса проступили два выпученных глаза, за ними пятнистый бок с прижатыми крыльями, и через секунду на линолеуме сидел Паскаль. Смотав язык до конца, он клацнул челюстью и виновато посмотрел на меня.

Из темноты в дальнем конце коридора, цокая копытцами, неторопливо вернулась Нюша. Бока у неё ходили ходуном, пятачок был мокрый.

— Мы под одеялом ехали, — сказал Паскаль, не дожидаясь вопроса. — Вы только не ругайтесь, Михаил Алексеевич. Мы под одеялом ехали, но на полу. А Феликс на нас сидел. Всю дорогу.

Я медленно поднял голову к трубе. Феликс уже вернулся туда и сидел, изучая потолок.

— Ты знал, — сказал я.

— Я их не видел, — проскрипел Феликс, не опуская клюва. — Официально.

— Мы хотели помочь, — сказала Нюша. Она подошла ко мне и остановилась у самых ног, задрав голову. — Мы правда хотели помочь, Михаил Алексеевич. Простите нас. Мы слышали, как вы с Саней говорили. Я знаю это место. Я тут жила. Там дальше пост, а за постом двери. Я могу провести.

— И я, — добавил Паскаль. — Я тоже могу. Я, правда, помню только кусками, но ноги сами идут. Это нехорошо, Михаил Алексеевич, когда ноги сами идут. Честное чешуйчатое.

Саня, потирая ухо, шагнул и встал между мной и зверями.

— Мих, ну не ругайся ты на них, — горячо сказал он. — Ну пробрались, ну и чё? Если б не Нюша, мы б там до утра за углом сидели, а их четверо было. Четверо, Мих! А так Нюша их выманила, Паскаль подсёк, Феликс дыма дал. Это ж операция! Это ж по-нашему, по-командному!

Я оглядел всех троих. Они смотрели на меня и ждали.

Ругаться мне не хотелось. Вздумай они сунуться сюда одни, без меня, я бы на них ругался неделю. Но они сами забрались в чужой седан через открытую дверь, приехали со мной и сделали то, чего мы с Саней вдвоём сделать не могли. Наказывать их за это было бы глупо. А отправлять обратно в машину теперь было некому и некогда.

— Ладно, — сказал я. — Официально ты их не видел. Тогда официально и я вас не ругаю. А Юрка где?

— Юрка не успел, — сказала Нюша. — Мы не успели открыть его переноску. Пришла Екатерина Андреевна, она взяла плед для Пуховика. Она увидела Юрку и спросила, почему он не спит. И он стал ей докладывать.

— Про самочувствие, — подхватил Паскаль. — По пунктам. Чтобы она не смотрела на жердь, где Феликса нет, и на гамак, где меня нет. Когда мы уходили, он был на четвёртом пункте. А их у него обычно три.

Я представил, как Смолина стоит в тёмной послеоперационной с пледом в руках, а летучая мышь вниз головой докладывает ей пункт пятый, про аппетит, и шестой, про крыло. Саня рядом со мной тихо фыркнул.

— Ну и банда, — сказал я. — Пойдём тогда. Веди, Нюша.

Свинка пошла впереди, мелко и быстро перебирая копытцами. Паскаль двинулся за ней вдоль стены, держась у самого плинтуса, и его пятнистый бок то пропадал на крашеной стене, то проступал снова. Феликс перелетал с трубы на трубу у нас над головами. Мы с Саней шли последними. Саня через каждые несколько шагов оглядывался на запертую комнату отдыха.

За комнатой отдыха коридор тянулся ещё метров тридцать. Лампы под потолком здесь не горели, свет шёл только сзади, из-за поворота, и спереди, от стола, который я заметил раньше. Под ногами кончился линолеум, началась плитка. Я узнал это по звуку: Нюшины копытца до сих пор шлёпали глухо, а тут вдруг зацокали.

Старая белая плитка была с отбитыми углами, холод от неё я чувствовал даже сквозь подошвы. Стены здесь были выкрашены масляной краской до половины, зелёной снизу и белой сверху. Краска во многих местах облупилась, обнажив серую штукатурку.

Стол стоял поперёк коридора у левой стены, оставляя проход справа. Это был обычный канцелярский стол на железных ножках, со сколотой кромкой. На нём лежал раскрытый журнал сканвордов, наполовину исписанный синей ручкой, и стояла кружка с остывшим чаем, в которой плавал пакетик. Рядом со сканвордом горела лампа.

У лампы был зелёный стеклянный абажур на гнутой латунной ножке, а тяжёлое основание было исцарапано по краю. Свет от неё падал на стол ровным кругом, и дальше этого круга я почти ничего не видел.

Феликс сел на спинку стула за столом. Он сел тихо, без обычного шума, и, сложив крылья, уставился на лампу.

Никто из нас ничего не говорил. Я стоял у стола и видел, как когти Феликса на спинке стула сжимаются и разжимаются. Сжимались они медленно, а разжимались ещё медленнее.

— Она, — негромко проскрипел Феликс, и без всякого выражения.

Он расправил перья и заговорил уже своим, протокольным голосом:

— Вещественное доказательство номер один. Лампа настольная, абажур зелёный, стеклянный. Опознана лично. Подтверждаю.

— Подтверждено, Феликс, — сказал я.

Справа, напротив стола, в стене были двери. Пробежав взглядом по коридору, я насчитал четыре белые двери с облупившейся по краям краской и маленькими застеклёнными окошками на уровне головы. В окошках было темно. Ни на одной двери не было номера и таблички.

Нюша пошла вдоль дверей, не останавливаясь у первой и у второй. Паскаль шёл рядом с ней, уже не прячась. Феликс снялся со спинки стула и полетел над ними. У третьей двери все трое разом остановились, и Феликс сел Нюше на спину, чего никогда не делал.

Мы с Саней подошли и встали сзади.

Дверь ничем не отличалась от трёх остальных, только простая железная ручка на ней была отполирована руками до блеска.

— Это она, — сказала Нюша. — Та самая дверь.

— Подтверждаю, — глухо отозвался Феликс у неё на спине.

— Да, — сказал Паскаль. Он сидел на кафеле, задрав голову, и смотрел на дверь не мигая. — Да. Это она. Я не знаю, откуда я это знаю, но это она.

Нюша прижалась боком к моей ноге. Я почувствовал через штанину, как её мелко трясёт.

— Михаил Алексеевич, — сказала она тихо. — Мне страшно. Я вам честно говорю. Я не жалуюсь, я фиксирую.

— Отставить! — Феликс у неё на спине выпрямился и распушился, стараясь занять как можно больше места. — Отставить панику в рядах! Пролетариат не боится дверей! Пролетариат входит в двери, которые перед ним закрыли! За этой дверью нас ждёт… — он запнулся, поискал слово и закончил уже не так громко: — нас ждёт разоблачение.

Перья у него на загривке, однако, стояли дыбом, и с Нюшиной спины он так и не слез.

Паскаль медленно повернул ко мне один выпученный глаз, не сводя второго с двери. Кожа у него пошла бледными пятнами, на боках и на голове.

— Дык и мне страшно, Михаил Алексеевич, — проговорил он, растягивая слова. — Я ж помню-то кусками, через прорезь, честное чешуйчатое: лампу краешком, коридор полосками. А страх во мне растёт целиком. Прямо сейчас растёт, вот пока я с вами разговариваю. Снизу идёт, от хвоста, маленько уже до горла дошёл. Я ж не знаю, откуда он берётся. Это очень неприятно, когда не знаешь, откуда.

Саня, стоявший у меня за плечом, переступил с ноги на ногу. Я услышал, как он сглотнул.

— Во блин, — сказал он шёпотом. — Мих. Теперь и мне страшно.

Нюша жалась к моей ноге и дрожала, а Феликс у неё на спине распушился вдвое и вцепился когтями в щетину. Саню когда-то швырял по полу взбесившийся барс, и Саня тогда ругался в голос, а здесь говорил шёпотом.

Ладони у меня были холодные, и сердце билось чаще, чем требовалось, чтобы просто стоять в коридоре. Я отметил это так же, как отметил бы у пациента, и отложил. В кармане дрогнул телефон. Я не стал его доставать. Я и так знал, что там будет цифра меньше предыдущей.

В закрытом стационаре лежали девять стариков и мой барс, и над ними со столбиком сидела Смолина. То, чем их кормили, могло лежать за этой дверью, а могло и не лежать, и проверить это можно было только одним способом.

— Делать нечего, — сказал я. — Надо входить. Нюша, ты за мной, вперёд меня не лезь. Феликс, слезь с неё, ей и без тебя тяжело.

Я шагнул вперёд и взялся за ручку.