Глава 9

— Где? — Саня так и не донёс бутерброд до рта.

Ксюша уже вытащила телефон и листала его непослушными пальцами. Паскаль на её плече цеплялся за воротник обеими передними лапами и вытягивал шею к экрану.

— Вы же днём сказали, садимся за фонд, — затараторила она, — а я не знала, с какого конца браться. У них на сайте адрес ненастоящий, там пустырь, а телефон я и так знаю, они мне сами звонили, и там тётенька, и она всё про стариков спрашивала… И я подумала, у нас же есть номер фургона. Михаил Алексеевич, вы же его сфотографировали. И я стала смотреть панорамы.

— Какие панорамы? — у окна не понял Денисов.

— На картах, где можно по улицам ходить, — Ксюша развернула к нам телефон. — Их машина с камерой снимает. Я все промзоны вокруг отлова обошла, Кирилл Андреевич, честное слово, все, у меня глаза уже квадратные. И вот.

Я взял у неё телефон. На экране был двор за бетонным забором с колючкой поверху, старое двухэтажное здание из серого кирпича и у крыльца белый фургон без надписей, снятый чуть сбоку. Ксюша приблизила картинку двумя пальцами, номер расплылся, но читался.

Я достал свой телефон, нашёл снимок той ночи, когда за Юркой приезжали двое из питомника, и положил оба телефона рядом на распечатку фонда.

Номера совпадали до последней цифры.

— Панорама когда снята? — спросил я.

— Летом, в июле, там внизу написано. Я понимаю, что летом, Михаил Алексеевич, что фургон мог просто так заехать, на ремонт или я не знаю… Но вы вот сюда посмотрите.

Она сдвинула картинку к воротам. На воротах висела новая синяя табличка с фиолетовым кругом в углу. Надпись на табличке камера целиком не взяла, зато над крыльцом на старой вывеске, выцветшей до серого, можно было разобрать: «Районная ветеринарная лаборатория».

— Бывшая районная ветлаборатория, — сказал я вслух. — Их по области много позакрывали, а здания теперь сдают кому попало.

— И Юрка, — Ксюша обернулась к переноске. — Юрка, скажи.

— Разрешите доложить, — Юрка качнулся на решётке вниз головой. — Ксюша спрашивала меня про повороты, которые я считал, когда меня везли. Я ей все рассказал, по порядку. Она нанесла их на карту.

— Не до конца сходится, — честно призналась Ксюша. — Но фургон шёл с той стороны. С промзоны.

— Один поворот я мог посчитать дважды, — добавил Юрка тем же ровным голосом. — Там песня мешала.

Саня откусил бутерброд и с набитым ртом заговорил, что Юрка у нас теперь штурман и надо ему выдать компас. Феликс на спинке стула на шутку не обернулся. Он смотрел на Ксюшин телефон в моей руке, точнее на старое здание за забором, и у него на загривке опять приподнялись перья.

— Зелёная лампа со стеклянным абажуром, — сказал я, глядя на Феликса. — Я ещё тогда говорил, что таких давно не выпускают. А в районных лабораториях они стояли на каждом столе, их списывали вместе со зданиями.

— Внести в протокол, — неожиданно тихо проскрипел Феликс. Потом запнулся и повторил уже своим голосом: — Внести в протокол как вещественное доказательство номер два! Снимок здания с панорамы. Мельникова, фиксируйте.

Ксюша послушно потянулась за блокнотом. Нюша, сидевшая на стуле под Феликсом, подняла голову.

— Это там? — спросила она.

— Пока не знаю, Нюша, — сказал я. — Похоже на то. Но похоже, это ещё не адрес.

Я отдал Ксюше телефон и попросил скинуть мне точку на карте и все снимки двора, какие она нашла. Ксюша отправила их в ту же минуту, и мой телефон в кармане коротко, четыре раза дрогнул.

Если это та самая лаборатория, то днём там будут люди и охрана, а может быть, и человек с рабочего номера. Если нет, то мы полезем к чужим арендаторам, а те честно вызовут полицию. В обоих случаях соваться туда наобум было нельзя. Значит, утром Ксюша проверит, кто арендует здание, Саня съездит посмотреть днём со стороны, как будто ищет гараж, а я подумаю, как туда входить и с чем.

— Завтра с утра, — сказал я. — Сегодня все по домам. Кирилл, ты сутки на ногах, тебя я сегодня видеть больше не хочу.

— Михаил Алексеевич, я могу… — начала помощница.

— Ты можешь поспать. Это врачебное предписание. Ксюша, домой, и Саню не жди, он пока со мной.

— А мы? — Феликс развернулся на спинке стула всем корпусом. — Требую включить личный состав в операцию! Я эту лампу помню. Без меня вы там будете ходить, как слепые котята по колхозному полю!

— Никакой операции сегодня нет, Феликс. Будет завтра, и без тебя, потому что ты у меня без документов, а туда, если что, приедет полиция. Мне хватает одного Юрки без чипа.

Феликс встопорщился так, что стал вдвое толще.

— Слышали, Мельникова? — проскрипел он на всю ординаторскую. — Начальство в очередной раз отстраняет от дела единственного свидетеля с боевым опытом, и всё под предлогом документов! У пролетариата один документ, товарищ главврач, и называется он классовое чутьё!

Говорил он ещё минуты три, и я дослушал до конца, потому что перебивать его было дольше. Ксюша взяла переноску с Юркой, и вслед за ней вся процессия ушла в послеоперационную. Феликс демонстративно медленно пролетел над нашими головами последним.

Денисов ушёл через десять минут, Ксюша через пятнадцать, ещё раз сказав мне от двери, что утром первым делом сядет за аренду. Я остался в ординаторской с бумагами. Саня сдвинул два стула и лёг на них поперёк, накрыв лицо курткой. Через минуту он засопел.

Я разобрал бумаги на столе и сложил листок Петровича в одну стопку с Юркиным докладом и чистовым листом Денисова, распечатку фонда положил сверху змеёй вниз.

На краю стола лежали остатки докторской и половина батона. Я съел два куска колбасы на хлебе и запил холодным чаем из Денисовой кружки, потому что свою оставил в приёмной, а идти за ней было лень. Назвать это ужином было нельзя. Желудок в ответ на такую еду заурчал на всю ординаторскую, и Саня под курткой сонно спросил, кто там.

Телефон зазвонил в двадцать три сорок. Звонила Смолина.

— Михаил Алексеевич, — она говорила ровно и тише обычного. — У Графа тридцать три.

Я сел прямо.

— Когда было тридцать пять?

— С обеда и почти до одиннадцати. За последний час он потерял два. Пират сорок шесть, тоже минус два за час. Найда полтора, остальные пока по одному. К вечеру они почти встали, я уже думала, обошлось, а в последний час опять пошло. У меня тут ваш столбик и мой, я сверяю.

— Пуховик?

— Пуховик спит. Частоту я ему меряла два раза, она тоже пошла вниз. Немного, но пошла. — Она помолчала. — Михаил Алексеевич, раньше этого не было. Они стали падать быстрее.

Я посчитал в уме. Если Граф теряет по два в час, к шести утра у него останется двадцать с небольшим. Ядро у старого Графа на такой частоте могло ещё биться, а могло встать, и проверять это на нём мне не хотелось.

Пирату было лучше, но и Пират к утру опустился бы под сорок.

Петрович не давал названия тому, что сидело у них в крови, но ясно сказал, что эта дрянь живёт на эфире и понемногу ест. Без подпитки она взялась за само Ядро. Кормили их там, откуда они приехали. Значит, то, чем их кормили, лежит там же.

— Вы до утра там? — спросил я.

— До утра.

— Пишите каждые полчаса. Если у кого-то минус три за час, звоните сразу, в любое время. Я на связи.

— Я и так пишу каждые полчаса, Михаил Алексеевич, — отрезала Смолина. — Если что, ещё и позвоню.

Она отключилась раньше, чем я успел ответить.

Про то, что я собираюсь делать, я ей не сказал. Она бы стала отговаривать, причём правильными словами, а может, и позвонила бы куда следует, тоже из лучших побуждений. Спорить с ней в полночь через закрытую дверь стационара у меня не было ни времени, ни права: у неё на руках было десять зверей, и думать она должна была о них.

— Саня, — позвал я. — Подъём.

Саня сел на стульях, уронив куртку на пол.

— Чё, Мих? Утро уже?

— Полночь. Едем сейчас.

Он не стал спрашивать куда, только посмотрел на телефон в моей руке и молча полез за курткой.

— Нужна машина, — сказал я. — На такси туда не поедешь. Таксист нас запомнит, а обратно, может, придётся везти кого-то, кого в такси не посадишь.

— Тачка будет, — Саня уже набирал номер. — Толян, здоров… Не, не сплю, и ты не спишь, я знаю… Толян, мне машина нужна, щас… Да верну, чё ты… Ну на ночь, может, до утра… Толян, я тебе потом расскажу, правда, такое расскажу… Всё, спасибо, брат, ты человек.

Он убрал телефон и почесал затылок.

— Через полчаса будет. Я сам сгоняю, он тут недалеко, в гаражах за остановкой. Седан, старенький, но бегает. Мих, только у него задняя дверь с одного раза не закрывается, там надо со всей дури.

— Пусть хоть без дверей.

Саня ушёл. Я спустился в лабораторию Петровича и с полки взял термосумку Петровича для проб. Я положил внутрь штатив с шестью пустыми пробирками с подписанными бирками и два хладоэлемента из морозилки. Курьер с пробами ночью никого не удивит: лаборатории принимают их в любое время, кровь ждать не будет.

Потом я надел чистый халат поверх свитера и сверху застегнул куртку. Я собрал медицинскую сумку как на выезд, со шприцами и бинтами, а в боковой карман сунул пару ампул от судорог. Если там правда то, что я думал, и если там есть чем кормить девятерых, мне понадобятся свободные руки, а сумку лучше нести на плече.

Проходя по коридору нового крыла, я заметил, что дверь в послеоперационную приоткрыта на ладонь. Свет внутри не горел. Я заглянул в щель, ничего не увидел, кроме тёмного силуэта жерди у окна, и прикрыл дверь до щелчка.

В кармане опять дрогнул телефон. Сообщение от Смолиной было коротким: «Граф 32. Пират 45. Пуховик спит».

Я вышел на крыльцо. Ночь была сырая, у фонаря над калиткой кружила мошкара. В двенадцать двадцать пять с улицы дважды коротко посигналили, и к калитке, светя фарами, подкатил старенький серый седан с треснувшим передним бампером.

* * *

Саня выскочил из-за руля и, обогнув капот, широко развёл руками перед машиной.

— Карета подана. Толян сказал, если поцарапаем, он нас сам поцарапает. Бензина полбака, печка дует только на ноги, магнитола не работает, зато резина новая.

Седан был древний, но чистый, с ёлочкой-вонючкой под зеркалом и детским креслом, сложенным в багажнике. Я открыл заднюю левую дверь и кинул на сиденье медицинскую сумку. Следом Саня притащил из приёмной старое клетчатое одеяло, которым Любовь Степановна накрывала зимой переноски.

— Это зачем? — спросил я.

— Мих, ты сам сказал, обратно, может, кого повезём. Не на голое же сиденье.

Он расстелил одеяло на заднем сиденье, подоткнул края и полюбовался. Я пошарил рукой по полу машины и по сумке и выпрямился.

— Термосумка, — сказал я. — Я её в лаборатории на столе оставил.

— Ну Мих…

— Ты сходи за курткой, ты её в ординаторской на полу бросил, а я за сумкой.

Саня глянул на свои плечи и, обнаружив, что стоит в одной толстовке, шепотом выругался. Мы вдвоем пошли обратно в клинику. Задняя дверь седана так и осталась открытой: закрывать её надо было со всей дури, а хлопать ею в полночь под окнами соседнего дома я не хотел, раз мы всё равно возвращались через две минуты.

Через две минуты не вышло. Саня искал куртку под стульями, а я, взяв термосумку, задержался у двери старого стационара. Свет за матовым стеклом горел. Я постоял, прислушиваясь, и ничего не услышал. Смолина там сидела тихо, а будить зверей я не стал.

Когда мы вернулись, дверь седана была открыта точно так же, как мы её оставили, одеяло лежало на сиденье. Я поставил термосумку на пол за водительским креслом, Саня с размаху захлопнул дверь, отчего седан качнулся на рессорах, и сел за руль.

— Куда?

Я открыл на телефоне Ксюшину точку и положил телефон на торпеду экраном к нему.

— Сюда. Не гони. Если нас остановят, нам и сказать будет нечего, кроме того, что мы едем ночью в промзону с термосумкой пустых пробирок.

— Мих, я никогда не гоню, — обиделся Саня и вырулил от калитки так, что я схватился за ручку над дверью.

Мы проехали два квартала до проспекта молча. Саня ехал аккуратно и, видимо, гордился этим. На светофоре он включил поворотник и, дождавшись зелёной стрелки, повернул налево по широкой дуге. Тут сзади раздался скрип.

— Аккуратнее, товарищ водитель! Не дрова везёте!

Саня ударил по тормозам. Меня кинуло на ремень, сзади что-то мягко шлёпнулось. Мы встали посреди пустого перекрёстка под мигающим жёлтым.

Я обернулся. На заднем сиденье, на клетчатом одеяле, сидел Феликс. Он поправлял клювом перья, сбитые торможением, и с упреком косился на Саню.

— Ты, — сказал я.

— Я, — подтвердил Феликс.

— Ты как сюда попал?

— Через дверь, товарищ главврач, — Феликс снисходительно моргнул. — Дверь была открыта. Двери, оставленные открытыми, на военном языке называются брешью в обороне. Я этой брешью воспользовался.

Сзади нам посигналили. Саня, не глядя, махнул в окно и проехал перекрёсток, после чего встал у тротуара и включил аварийку.

— Я тебе сказал, операции будут без тебя. — Я развернулся к нему всем корпусом, насколько позволял ремень. — Я тебе сказал это при всех.

— Вы сказали, что операции сегодня нет, — с достоинством поправил Феликс. — А сами её проводите. Я сделал вывод, что начальство ввело личный состав в заблуждение в целях конспирации. И решил, что комендант обязан присутствовать лично при операции. Это моя прямая обязанность. Записано в уставе.

— В каком уставе?

— В моём.

— Мих, — Саня повернулся к нам, положив руку на спинку своего кресла. — Ну он же дымом может. Дым нам там пригодится, отвечаю. И он лампу эту помнит. Ты сам говорил.

Я посмотрел на часы на телефоне. Двенадцать сорок одна. Чтобы отвезти Феликса обратно и вернуться сюда, нужно минут сорок, если не больше, а Граф в эти сорок минут потеряет ещё полтора удара. Пока я считал, телефон у меня в руке дрогнул. «Граф 31. Пират 44. Найда 61».

Я закрыл сообщение.

— Хорошо, — сказал я Феликсу. — Едешь. Но там ты сидишь в машине. Ты не вылезаешь из машины, ни при каких условиях, что бы ты ни увидел и ни услышал. Это приказ.

— Есть сидеть в машине, — отчеканил Феликс, глядя мимо меня в окно, и поджав лапы устроился на одеяле поудобнее.

Саня выключил аварийку и тронулся. Минут пять в машине никто не разговаривал. Феликс сидел сзади, вытянув шею к окну, и смотрел на фонари. Один раз мне показалось, что одеяло под ним шевельнулось. Феликс тут же переступил лапами, и я решил, что это он.

Город кончился быстро. Проспект перешёл в объездную, по сторонам потянулись склады с синими воротами и пустые остановки. Саня вёл по Ксюшиной точке, сверяясь с моим телефоном на каждой развилке, и от скуки рассказывал, как Толян этот седан выменял у тёщи на мотоцикл, а тёща теперь на мотоцикле ездит на дачу.

Я его не слушал. Эта ночь могла обойтись мне дорого. Если нас возьмут на чужой территории, будет заявление в полицию, полиция приедет в клинику, а в клинике у меня Юрка без чипа, Феликс и Паскаль без всяких документов и Пуховик в закрытом стационаре с неопознанной дрянью в крови. Это конец лицензии клиники и, скорее всего, уголовное дело на меня лично. Счёт получался такой, что вести его дальше не имело смысла.

С другой стороны были девять стариков, у которых к утру частота упадёт ниже тридцати, и мой барс. Считай не считай, Покровский, а ехать всё равно надо.

— Мих, — Саня сбавил ход. — Вон оно.

Мы ехали по разбитой дороге между двумя рядами гаражей, и в конце её, за поворотом, стоял тот самый бетонный забор с колючкой. Саня погасил фары и проехал ещё метров пятьдесят на габаритах, после чего встал за последним гаражом, в тени, так что от ворот нас не было видно.

Здание было то же, что на панораме, только ночью. Окна первого этажа были забраны решётками, а на втором было темно. Над крыльцом, под старой вывеской, в плафоне горела одна лампочка. У ворот стояла будка с окошком, и в окошке голубовато мерцал экран телевизора. Белый фургон стоял во дворе на том же месте, что и летом, у крыльца, задом к дверям.

— Охрана, — сказал Саня шёпотом, хотя до будки было метров семьдесят. — Мих, там охрана.

— Вижу. Один в будке. Внутри неизвестно сколько.

Я вышел из машины, обошёл её и открыл заднюю дверь. Взяв термосумку, я перекинул через плечо медицинскую сумку и застегнул куртку так, чтобы из-под неё виден был только воротник белого халата.

— Слушай, Шестаков. Я иду туда как курьер с пробами. Если через десять минут меня нет, ты идёшь следом. Если через десять минут меня нет и ты слышишь шум, ты тоже идёшь следом, но быстро. Если меня выведут под руки, ты звонишь Гольдману, вот номер, и говоришь ему всё как есть, с адресом.

— Мих, может, вместе пойдём? — Саня уже взялся за ручку двери. — Я тихо умею, отвечаю. Постою у тебя за спиной с умным лицом, как будто я грузчик при курьере.

— Двое курьеров с одной сумкой — это уже не курьеры. Десять минут.

Саня посмотрел на часы в телефоне и кивнул. Феликс молча сидел на заднем сиденье очень прямо и смотрел на меня круглыми жёлтыми глазами.

— В машине, Маркс, — сказал я ему.

— Так точно, — ответил Феликс.

Я закрыл дверь, придержав её коленом, чтобы не хлопнуть, и пошёл к будке вахтёра, держа термосумку перед собой на виду.

* * *

Вахтёр заметил меня шагов за двадцать и сдвинул в окошке стекло. Это был пожилой мужик в тельняшке под меховой жилеткой, с газетным кульком семечек на коленях. За его спиной в маленьком телевизоре шёл сериал про полицию, звук был приглушён до шёпота.

— Чего надо? — спросил он, сплюнув шелуху в кулак.

— Курьер, — сказал я и приподнял термосумку. — Пробы привёз.

Вахтёр прищурился, разглядывая сумку и меня.

— А ты тот, что опаздывал, что ли? — вдруг оживился он. — Тебя Палыч с одиннадцати ждёт, звонил мне уже два раза, спрашивал, не проехал ли.

— Тот самый, — кивнул я не задумываясь. — Заплутал в гаражах.

— Ну ты даёшь, — вахтёр покачал головой с сочувствием. — Иди давай, он там злой уже. Прямо в дверь и по коридору налево, вторая комната. Не заперто.

Он нажал кнопку под окошком, и в калитке рядом с будкой щёлкнул замок. Пока я её открывал, вахтёр уже задвинул стекло и снова повернулся к телевизору, где кого-то вели в наручниках.

Во дворе я прошёл мимо белого фургона и не удержался, глянул на номер. Номер был тот же. На крыльце я вытер ноги о мокрую тряпку, брошенную у порога, и открыл дверь.

Внутри пахло хлоркой. Коридор уходил вправо и влево, лампы дневного света горели через одну, и одна из горящих мигала. Я свернул налево. Первая дверь была закрыта, из-за второй, приоткрытой, на пол падал свет, и я услышал, как кто-то за ней активно дует на что-то горячее.

Я постучал костяшками по косяку и вошёл.

Комната была маленькая, с двумя столами и стеллажом, заставленным пустыми коробками из-под шприцев. За дальним столом сидел лысоватый мужчина лет пятидесяти в белом халате, с очками на лбу. На рукаве его халата, у плеча, была пришита круглая фиолетовая нашивка, и на ней голова змеи. Я задержал на ней взгляд, потом посмотрел ему в лицо.

За ближним столом, вполоборота ко мне, сидел парень в чёрной куртке охранника и ел лапшу из пластиковой коробки. На груди у него висела рация, а на рукаве была такая же нашивка, только вышитая хуже.

— Ну где тебя носит, — сказал Палыч, не вставая и протягивая руку. — Давай сюда. Сколько можно, я из-за тебя второй час тут сижу.

Я поставил термосумку на его стол. Открыв молнию, он заглянул внутрь и вынул штатив с моими шестью пробирками. Подняв одну к лампе, он покрутил её и опустил очки со лба на нос.

— Это что?

— Пробы, — сказал я.

— Какие пробы? — не понял Палыч и поднял на меня глаза. — Я пробы сегодня не заказывал. Я реагент жду. Витёк мне реагент везёт. А это что, пустые?

— Пустые, — согласился я, потому что врать, будто пробирки полные, когда он держал их на просвет, было глупо. — Это под забор крови. Мне сказали отдать.

— Кто сказал? — Палыч отодвинул штатив. — Ты кто вообще такой? Витёк где?

— Витёк заболел, — сказал я. — Мне позвонили с вечера, попросили подменить, я и поехал. Сам я его не видел, что у него, не знаю, вроде температура.

— Витёк мне двадцать минут назад звонил, — медленно произнёс Палыч, и рука его потянулась к телефону на столе. — Сказал, что колесо пробил на объездной. Вот, звонок есть. А ты, значит, вместо него. С пустыми пробирками. Фамилия как?

— Сидоров.

— Документ покажи, Сидоров.

Охранник перестал жевать. Отложив вилку в коробку, он развернулся на стуле ко мне лицом и опустил ладонь на рацию.

Я прикинул расстояние. До охранника было два шага, до двери за спиной один. По виду он был старше меня всего на пару лет и тяжелее килограммов на тридцать, и драться с ним в тесной комнате я не собирался. По моему счёту я вошёл в ворота минут семь назад. Мне нужны были ещё три минуты, а лучше пять.

— Документ в машине, — обстоятельно начал я. — А вы бы лучше штатив обратно в сумку убрали. Хладоэлементы там на сорок минут рассчитаны, а сумку я два раза уже открывал. Сейчас пробирки пустые, а когда в них будет кровь, вы мне спасибо скажете, что я её привёз при плюс четырёх, а не при плюс восемнадцати. При плюс восемнадцати эфирная фракция у вас за час сядет на треть, и вы потом будете гадать, почему у вас анализы врут.

— Чего? — Палыч моргнул.

— Эфирная фракция, — терпеливо повторил я. — В пробе. При комнатной температуре. Садится. Вы же лаборатория, вы должны знать.

Охранник с Палычем переглянулись. Видно было, что лекция их сбила, но ненадолго.

— Гоша, вызывай, — сказал Палыч. — Пусть ребята сюда подойдут. Чего-то он мне не нравится.

Охранник отцепил рацию от груди. В эту же секунду в коридоре за моей спиной хлопнула входная дверь, и по линолеуму быстро затопали.