Глава 8

В открытую дверь стационара мне была видна Юркина переноска на столе: Юрка поднял голову и развернул уши в сторону стойки.

— Доброе, — ответил я.

— Не буду вас задерживать, у вас наверняка много дел, — сказал он. — Один вопрос. Сколько у вас осталось?

Я посмотрел на Саню с бутербродом и на Денисова, который сидел на банкетке у окна и спал с открытыми глазами, держа в руке пустую кружку. За стеной, в стационаре, лежали в переносках девять стариков, и у каждого из них Ядро билось по-своему.

— Все девять, — сказал я. — Ночь все пережили. Срывов было восемь, одна остановка, но к утру живы все девятеро, и у каждого теперь своё Ядро. Неровное, со своими паузами. Вашего ритма у них больше нет.

В трубке стало тихо. Музыку у него, судя по звуку, выключили посреди фразы. Я слышал, как он дышит: вдох, долгая пауза, выдох. Во вторник он дышал ровно и без спешки, а сейчас пауза между вдохом и выдохом тянулась дольше, чем у спокойного человека.

Потом в трубке щёлкнуло, и пошли короткие гудки.

Я подержал трубку у уха ещё немного и положил её на рычаг.

Во вторник он разговаривал со мной долго и с удовольствием. Он заранее знал, что предложит и что я отвечу. Ему нравилось слушать, как всё складывается по его расчёту. Сегодня он позвонил узнать цифру. Он, судя по всему, ждал меньше девяти, шесть или четыре. Все расчёты у него сходились, пока он не услышал число, которого в них не было. Он не нашёл, что сказать, и бросил трубку, даже не пожелав мне доброго дня.

— Ну? — не выдержала Любовь Степановна. — Это тот? Шо он?

— Тот, — сказал я. — Спросил, сколько у нас осталось. Я сказал, что все девять.

— И шо?

— И ничего. Положил трубку, — я взял со стойки недоеденный бутерброд. — Он удивился, Любовь Степановна. Он этого не ждал.

— Удивился он, — проворчала Любовь Степановна и поставила передо мной кружку. — Я бы на его месте тоже удивилась. Пейте чай, сынок, пока горячий.

* * *

Петрович пришёл ровно в девять. Повесив куртку на свой крючок у двери лаборатории, он надел халат и застегнул его на все пуговицы, до самого горла. Только после этого он вышел в коридор и оглядел нас с Денисовым и Любовь Степановну в Ксюшином халате, который был ей мал в плечах.

— Ночь, — заключил он.

— Ночь, — подтвердил я.

Денисов коротко рассказал ему, стоя в дверях лаборатории, про девятерых со вторника и про сегодняшнюю ночь. Петрович слушал, не перебивая, глядя куда-то на дверной косяк. Когда Денисов дошёл до Пуховика, Петрович перевёл взгляд на меня и задержал его на моём лице дольше, чем требовала вежливость.

— Лоток где? — спросил он.

Денисов принёс из процедурной лоток. Петрович взял одну пробирку и, повернув её наклейкой к свету, прочитал. Остальные он пересчитал, тронув каждую пальцем.

— Десять, — сказал он. — Девять и барс. На эфирную фракцию все?

— Все, — кивнул Денисов. — И общий профиль, если можно.

— Можно, — Петрович взял лоток обеими руками. — К обеду не обещаю. Обещаю к одиннадцати первое, остальное как пойдёт.

Он ушёл и закрыл дверь лаборатории. Через минуту за дверью загудела центрифуга.

Следующие два часа Денисов гонял девятерых через эфирограф по очереди, каждого по три минуты на платформе, и записывал частоты в свой столбик. Я носил ему стариков из стационара и обратно, по одному, на руках, кроме Пирата, которого мы катили в боксе на тележке. Смолина открыла приём в девять. Через стену я слышал её ровный голос, объяснявший кому-то про капли для ушей.

К десяти я перестал носить и сел рядом с Денисовым смотреть в столбик.

Ядра у всех девятерых остались свои, неровные, у каждого со своими паузами. Чужой ритм за утро ни к одному не вернулся. Но частоты садились. У Пирата в пять утра было пятьдесят два, а к десяти осталось сорок девять, у Найды и у Графа за утро ушло по два-три удара. Шло это плавно и понемногу, у каждого в своём темпе, и Денисов, проводя пальцем по столбику, второй раз пересчитывал разницу, надеясь ошибиться.

— Это не срыв, — пробормотал он. — Срыв выглядит иначе. Это… Михаил Алексеевич, они гаснут. Медленно, но все гаснут.

— Вижу. Цифры вижу, Кирилл, а что с ними делать, пока неизвестно. Кровь у Петровича, до его листка я тут только ношу и сижу.

«…холодно… рука… где рука…»

Я встал и прошёл в стационар, к восьмой переноске. Граф лежал на пелёнке, завёрнутый, как ночью его положил Денисов, и из угла смотрел на меня мутными стариковскими глазами. Открыв дверцу, я просунул руку внутрь и положил её коту на бок. Ядро под ладонью билось медленно и честно, тридцать шесть, своё.

«…тёплая… рука…»

— Тут я, — сказал я ему. — Тут, никуда не делся.

Пуховик пришёл за мной из коридора и лёг у моих ног, на полу перед восьмой переноской, свернувшись так, что хвост закрыл ему нос. Через минуту он заснул. Спал он крепко и неровно, вздрагивая лапами. Ядро у него, когда я на всякий случай тронул его второй рукой, тоже билось неровно, само по себе.

Без пяти одиннадцать дверь лаборатории открылась. Петрович вышел в коридор с листком в руке и остановился у порога стационара, не переступая его.

— Михаил Алексеевич, — позвал он. — На минуту.

Я вынул руку из переноски и подошёл. Денисов пошёл следом со своим листком и встал рядом.

Петрович протянул мне листок. На нём шли цифры, сверху общий профиль, ниже эфирная фракция, и в ней у всех девяти кличек, вписанных его разборчивым почерком, справа стояла одна и та же пометка карандашом.

— Общий профиль у стариков стариковский, ничего особенного, почки у всех так себе, у двоих печень, — сказал он. — Это вы и без меня знаете. А вот эфирная фракция у всех девяти съеденная.

— Съеденная? — переспросил Денисов.

— Съеденная, — повторил Петрович. — По краям. Как будто её кто-то грызёт. Я сперва думал, реактив сел, перепрогнал на свежем. То же самое. Сидит в крови мелкое, я не знаю, что это. Садится на эфир, который от Ядра идёт по крови, и с него живёт. И понемногу ест.

— Живое? — спросил я.

— Ведёт себя как живое, — Петрович пожевал губами. — Названия не дам, Михаил Алексеевич. Я такого не видел и врать не стану. Вижу, что оно есть, вижу, что оно ест. У всех девяти одинаковое.

— А барс?

— У барса тоже, — он кивнул на листок. — В разы меньше, но то же.

Я посмотрел через плечо назад, туда, где у восьмой переноски спал на полу Пуховик, вздрагивая лапами.

Звонивший во вторник сказал, что они держатся на том, что им даёт он. Я тогда подумал про стимулятор, без которого у зверей начнётся ломка. Теперь складывалось по-другому. В крови у них жило то, что питалось их Ядром. Пока им что-то давали, это что-то гнало Ядро в одном ритме для всех и держало его высоко. Тогда этой твари хватало еды, а Ядру хватало сил. Ночью мы сняли с них чужой ритм. Подпитки больше не было, а тварь в крови осталась и взялась за то, что ей оставили: за их собственное Ядро, понемногу, с краёв.

— Без подпитки оно ест Ядро, — сказал я. — Им давали что-то, на чём оно сидело сытым. Мы сняли ритм, и оно взялось за них самих.

Денисов снял очки и долго держал их в руке, не протирая.

— Поэтому частоты садятся, — тихо сказал он. — Плавно. У всех.

Петрович забрал у меня листок, сложил его пополам и посмотрел через порог на Пуховика.

— А барс-то откуда это взял? — спросил он. — Его ж никто ничем не кормил. Передаётся оно, что ли?

— Барс полночи пролежал рядом с ними, — сказал я. — Прижимался боком к решёткам. Передаётся, Петрович.

* * *

В двенадцать, когда Смолина закрыла приём на перерыв, я собрал всех в коридоре между старым крылом и новым. Я ввёл Смолину в курс дела ещё в начале двенадцатого, между спаниелем с отитом и котом на прививку. Она все выслушала, не задав ни одного вопроса.

— Старый стационар закрываем, — сказал я. — Девятеро остаются там, и туда без дела больше никто не ходит. У них в крови сидит дрянь, Петрович видел её в пробирках, и она передаётся: барс полночи лежал у решёток, теперь она и у него. Говорящие переезжают в новое крыло, в послеоперационную. Сегодня, сейчас, до конца перерыва.

— Протестую, — немедленно проскрипел Феликс с дверного косяка, куда он пересел из аппаратной. — Комендант объекта не может покинуть объект. Это дезертирство. Это оставление позиции перед лицом…

— Это передислокация, — перебил я. — Приказом. Записывай.

Феликс замолчал и подумал.

— Передислокация, — повторил он, пробуя слово, и встопорщил перья на загривке, уже без возмущения. — Приказом начальника объекта. Записываю. Требую жердь не ниже прежней. Комендант не может нести службу ниже уровня глаз противника.

— Какого противника? — спросил Саня. — В послеоперационной-то?

— Любого, — отрезал Феликс. — Противник не предупреждает.

— А Пуховик? — Ксюша перевела взгляд с меня на барса, сидевшего у двери старого стационара. — Михаил Алексеевич, Пуховик же с нами? Он же наш, он же не из отлова…

— Пуховик остаётся с ними, — сказал я. — У него это тоже в крови, Ксюша. Меньше, но в крови.

— А ходить к нему можно? — Ксюша прижала обе руки к груди. — Я в перчатках, Михаил Алексеевич, я аккуратно, я только покормить и посидеть, чтоб он там не один…

— Нельзя, Ксюша. Пока Петрович не сказал, что это такое, к ним ходит один человек, и это Кирилл. Пуховик там не один, у него там девять соседей.

Ксюша закрыла рот и кивнула.

Пуховик поднялся, толкнул носом приоткрытую дверь стационара и ушёл внутрь. В открытую дверь я видел, как он прошёл вдоль ряда переносок и лёг на кафель, прижавшись боком к пятой, к Тимохе, тем же движением, что и ночью.

Переезд занял весь перерыв. Саня притащил из подсобки запасную жердь и понёс её в новое крыло, а Феликс летел за ним следом, на расстоянии вытянутой руки, указывая, где не задевать о косяки. В послеоперационной он заставил Саню трижды ее перевешивать, каждый раз на ладонь выше, пока не сел и не убедился, что видит из-под потолка дверь в коридор.

Нюша шла сама, переваливаясь, рядом с Ксюшей, и на пороге нового крыла остановилась.

— А мы туда насовсем? — спросила она, задрав морду к Ксюше. — Мы вернёмся?

— Вернётесь, — ответил за Ксюшу я. — Когда Петрович скажет, что в старом стационаре чисто. Тогда вернётесь.

— Хорошо, — подумав, сказала Нюша. — Тогда я не буду брать краски. Они там подождут.

Ксюша последней сняла с крючков у окна гамак Паскаля. Хамелеона в стационаре к этому времени никто не видел уже минут десять, и Ксюша, сворачивая гамак, вслух забеспокоилась, куда он делся. Свёрнутый гамак у неё в руках оказался тяжелее, чем она ждала. Охнув, Ксюша уронила его себе на колено и поймала у самого пола.

Из полосатой ткани проступил хвост, а за ним и весь Паскаль, полосатый в тон гамаку, сине-зелёный, с белыми пятнами на боках, которые за утро так и не сошли.

— Аккуратнее, — с достоинством сказал он. — Тут ценный груз. Я переезжаю вместе с имуществом. Так положено.

— Ты мог дойти сам, — сказала Ксюша, прижимая гамак к груди и не думая его отпускать.

— Мог, — согласился Паскаль. — Но я ночь работал. Повышенной опасности. А эклера мне не дают.

Я сам понёс Юрку в переноске. Перед тем как я её поднял, он вытянул шею к решётке.

— Докладываю готовность к передислокации, доктор, — сказал он громко и правильно. — Пункт первый: переноска закрыта. Пункт второй: доклад при вас, в кармане. Пункт третий: крыло болит, но я им не пользуюсь. Готов.

— Принято, — сказал я. — Не качайся, понесу ровно.

Любовь Степановна в переезде не участвовала. Она ушла к стойке звонить поставщику. Пока мы носили гамаки и жерди, я слышал из приёмной её голос: «Та мне не надо через неделю, мне надо сегодня. Стабилизатор и мембраны. Мембраны к браслету, той же серии. Шо значит нет на складе? А вы поищите».

Когда последних устроили в послеоперационной, я собрал людей обратно в коридоре.

— Дальше так, — сказал я. — Кирилл, ты при девятерых и при барсе. Уколы, эфирограф каждые два часа, столбик. Екатерина Андреевна, приём на вас, до вечера, сколько придёт. Мы с Саней и Ксюшей садимся за фонд. Кто они, где сидят, кто у них ездит на белом фургоне и кто звонит мне на рабочий номер. Любовь Степановна стабилизатор уже добывает, сами слышали.

Смолина стояла у стены, сложив руки на груди. Она посмотрела на Денисова. Денисов стоял рядом с ней, опустив голову и держа в руке свой листок. Руки у него, если присмотреться, ещё мелко дрожали после ночи.

— Приём возьмёт Кирилл, — сказала она. — А со зверями посижу я.

Все обернулись к ней. Смолина не изменилась в лице.

— Кирилл сутки на ногах, — продолжила она тем же голосом, каким объясняла про капли для ушей. — Я видела, как он утром брал кровь. Руки у него дрожат, а там вены у стариков в нитку. Я выспалась, руки у меня не дрожат. Уколы я ставлю лучше, у меня руки не дрожат. Людям это не передаётся, Михаил Алексеевич, у людей Ядра нет, ему на нас жить не на чем. Так что риска для меня никакого.

Она помолчала и добавила тише, глядя на дверь старого стационара:

— И мне с ними будет спокойнее, чем на приёме. На приёме я сейчас всё равно буду думать о них.

Денисов поднял голову и долго смотрел на неё. Она выдержала этот взгляд, не отводя глаз.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, Екатерина Андреевна. Вот столбик. Последняя запись в одиннадцать сорок, у Графа тридцать пять.

Смолина взяла у него листок, сложила его вдвое и убрала в карман халата. Потом она надела перчатки, вынув их из того же кармана, вошла в старый стационар и закрыла за собой дверь.

* * *

Приём кончился в семь. В ординаторской нового крыла горел верхний свет, раздвижной стол Саня разложил на полную длину, и на столе лежало всё, что у нас было.

С одного края я положил Юркин доклад на листках из блокнота, с синим отпечатком лапы внизу второй страницы, и Ксюшину распечатку с сайта фонда «Вторая жизнь». В углу распечатки был фиолетовый круг с головой змеи и подпись: «Мы забираем тех, за кем никто не пришёл». С другого края лежали листок Петровича с карандашными пометками и лист Денисова, переписанный набело: оригинал унесла в старый стационар Смолина.

Говорящие сами пришли из послеоперационной. Феликс сел на спинку свободного стула во главе стола и сразу потребовал протокол. Нюша забралась на стул рядом с ним. Паскаль устроился у Ксюши на плече, а Юрка висел в своей переноске на краю стола вниз головой, глядя на всех круглыми глазами. Саня принёс из приёмной остатки докторской и половину батона, Денисов, отработавший приём, сидел у окна с кружкой и молчал.

— Давайте сложим, что есть, — сказал я.

Я начал с Юрки.

— Человек со змеёй на рукаве. Круглая фиолетовая нашивка, голова змеи. Он позвал Юрку на чердаке на Химиков и послал его в отлов считать стариков. Так, Юрка?

— Так точно, доктор, — сказал Юрка. — Всех сосчитать. Сколько их, где сидят и когда их собираются усыплять.

— Феликс, — я повернулся к спинке стула. — У тебя в памяти было фиолетовое пятно у зелёной лампы. Там, где ты жил до коробки. Вэллор на нем разглядел змею на рукаве.

— Было, — проскрипел Феликс и встопорщил перья. — Подтверждаю.

— Нюша. У тебя змея была на рукаве у человека в синих перчатках.

— Была, — тихо сказала Нюша. — Он мне воду менял. В синих перчатках.

— А Ксюша нашла ту же змею на сайте фонда, — я положил ладонь на распечатку. — И этот фонд ездит по отловам, забирает стариков, проверяя каждого браслетом, и берёт только тех, у кого Ядро сильнее, чем бывает в таком возрасте. Вялых, у кого Ядро село вместе с телом, оставляет: про Жульку, которую посмотрели браслетом и не взяли, Нина Васильевна сама мне рассказала во вторник. А потом наших девятерых сильных стариков кто-то кормил тем, от чего у них в крови завелась эта дрянь. И держал их на одном ритме, всех девятерых, как одного.

— «Мы забираем тех, за кем никто не пришёл», — Саня прочитал с распечатки вслух и хмыкнул. — Красиво написали. Я б тоже повёлся, честно.

Феликс переступил на спинке стула. Он молчал, пока я говорил, а теперь повернул голову и долго смотрел на распечатку со змеёй. Потом перевёл взгляд на меня.

Нюша слезла со своего стула, переваливаясь, обошла его по полу и вскарабкалась на стул Феликса, на сиденье, под самую спинку. Она ничего не сказала. Села там, под ним, привалившись боком к спинке, и Феликс, посмотрев на неё сверху, тоже ничего не сказал. Только перья у него на загривке медленно легли.

Я посмотрел на свои руки на столе. Заметив, что пальцы лежат на распечатке, прямо на змее, убрал их.

— Фонд собирает стариков с сильным Ядром для лаборатории, — сказал я вслух, для всех. — Для той, откуда Феликс и Нюша. Где делают таких, как Феликс. Тело шьют, берут готовое Ядро, у старого зверя, его всё равно никто не будет искать. А дрянь в крови держит это Ядро живым и сильным, пока зверя везут до места. Пока его кормят, Ядро бьётся. Перестали кормить, и оно его съедает.

Денисов у окна поставил кружку на подоконник. Ксюша сняла очки и надела их обратно, сама этого не заметив. Паскаль на её плече весь побелел, от носа до кончика хвоста.

— Разрешите доложить, — сказал Юрка со своей переноски.

— Докладывай.

— Так вот кого я считал, — сказал Юрка. Он висел вниз головой, и голос у него был ровный, громкий и правильный, только говорил он медленнее, чем всегда. — В отлове. Я считал, сколько их и когда их будут усыплять. Я думал, их потом заберут домой. Это надо записать в доклад, доктор. Что я не знал.

— Запишу, — сказал я. — Ты не знал, Юрка. Это запишу первым пунктом.

Я встал из-за стола. Ноги после утра на полу аппаратной ещё гудели, но держали. Я обвёл взглядом ординаторскую, от Сани с бутербродом до совы на спинке стула и свинки под ней.

Две минуты на полу аппаратной я держал своё сердце против чужого ритма. Тот ритм кто-то сделал и дал девятерым старикам, а через них моему барсу. Тот же человек, или люди рядом с ним, когда-то взяли чьё-то Ядро и сшили вокруг него Феликса. Зелёную лампу и коридор с двумя дверьми мы искали давно, но каждый раз нам не хватало адреса. Теперь у меня было больше, чем адрес: я знал, зачем им старики.

— Я её найду, — сказал я. — Чего бы это ни стоило. Готовьтесь, мы ищем лабораторию.

Феликс выпрямился на спинке стула, а Саня отодвинул газету с колбасой и вытер руки о джинсы.

Ксюша сидела, не шевелясь, и смотрела на распечатку фонда. Потом она резко подняла голову, так что Паскаль на её плече качнулся и вцепился ей в воротник.

— Михаил Алексеевич, — выпалила она, — а я знаю, где лаборатория!