Глава 15

Я ждал, что Сенклер скажет что-нибудь ещё, но он перестроился в левый ряд, обогнал маршрутку и молчал до самого светофора.

— Ричард, — сказал я, когда мы встали на красный. — Откуда вы знаете, чьи это деньги?

— Он мне предлагал, — Сенклер смотрел на светофор. — Мы с ним в Бродах ужинали, и Давид Маркович за ужином достал бумаги. У него кожаная папка, в папке проекты, и в каждый он звал войти. Хочет расширить своё влияние.

— И в этот звал?

— В этот тоже. Там была строительная контора, сеть аптек, что-то с гостиницами на юге. И «Вторая жизнь», благотворительный фонд для старых зверей, которых никто не забирает. Брошюра на хорошей бумаге, фотографии, отчётность по кварталам. Давид Маркович говорил, что вложение небольшое, а имя потом пригодится.

— Вы вложились?

— Я думал, — сухо заметил Сенклер и тронулся на зелёный. — За ужином я ответа никогда не даю. Он это знает и не торопил. Потом мне стало не до папки.

Я откинулся на спинку заднего сиденья и посмотрел на распечатку, лежавшую впереди лицом вниз. Змею на эмблеме я помнил и так.

Гольдман присылал мне клиентов. Его питомник «Золотой питомец» рекомендовал меня по прейскуранту, умноженному на пять, и я с этого прейскуранта выплатил Сенклеру не один месяц кредита. Гольдман был мне должен услугу без срока давности, а я ему, получалось, был обязан клиентурой. Он знал мою клинику до последнего вольера и держал деньги в фонде, качавшем из старых зверей нуклеолимфу.

Ещё я вспомнил, как Гольдман сидел рядом со мной, сложив руки на саквояже, и улыбался в окно. Он тогда сам сказал, что нарочно лез к Сенклеру с напором, чтобы тот его запомнил. Сенклер ему поможет в одном деле. Я спросил, в каком. Гольдман ответил, что в одном, наклонив голову.

Теперь у меня было два дела на выбор, и оба мне не нравились.

— Ты дышишь, как перед дракой, — сказал Сенклер, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Прикидываю, — ответил я. — Если фонд стоит на его деньгах, он либо знает, что делают в лаборатории, либо не знает. Если знает, то я лечил зверей его клиентов и брал с них впятеро, а сам он в это время сдавал стариков на забор. Если не знает, то кто-то делает это на его деньги и под его подпись, и тогда ему самому стоит бояться больше, чем мне.

— И какой вариант тебе больше нравится?

— Никакой. Второй меньше, потому что при втором он мне ещё пригодится. При первом я перестану брать его клиентов и буду платить вам с других. С каких, я пока не считал.

Сенклер кивнул и включил поворотник.

— Знает ли Давид Маркович, что там внутри, я у него спрошу сам, — сказал он. — Когда он вернётся. Лично, за ужином, и папку попрошу принести ту же самую. Сегодня это не наше дело.

— А что сегодня наше дело?

— Сегодня наше дело, чтобы там перестали качать.

Мы свернули с проспекта на улицу между гаражами, потом проехали вдоль железнодорожной насыпи. За складом стройматериалов показался бетонный забор с колючкой поверху. Над забором торчала крыша старого двухэтажного здания из серого кирпича. Ночью я видел его с другой стороны, от калитки. При дневном свете оно оказалось ещё облезлее, чем мне запомнилось. Белый фургон без надписей стоял во дворе у крыльца, задом к дверям, на том же месте.

Сенклер остановил машину у ворот, заглушил мотор и посмотрел на меня через плечо.

— Условие начинается здесь, — сказал он.

— Помню.

— Ты сидишь в машине и молчишь. Если ты мне нужен, я тебя позову сам или пришлю человека. Если тебе кто-то стучит в стекло, ты его не слышишь.

— А если у кого-то из них Ядро встанет?

— Тогда я тебя позову, — повторил Сенклер. — Я тебя не для того сюда вёз, чтобы ты сидел в машине, пока они умирают.

Он вышел, застегнул пальто на все пуговицы и не оглядываясь пошёл к воротам. Я остался на заднем сиденье с сумкой на коленях.

Сенклер не дошёл до ворот. Сзади подъехали две тёмные машины и встали за нами, одна за другой, впритык. Из них вышли восемь человек в одинаковых куртках без нашивок, и ни один не хлопнул дверью.

Старший оказался невысоким, с короткой седой стрижкой, в очках без оправы. Он подошёл к Сенклеру и встал так, чтобы видеть одновременно его и ворота. Говорил он недолго, Сенклер слушал, глядя на крыльцо. Потом старший показал двумя пальцами на окна второго этажа и на калитку, потом на фургон. Трое его людей, отделившись от группы, пошли вдоль забора налево.

Через стекло я ничего не слышал. По губам старшего я разобрал «да» и «понял», и больше он ничего не говорил.

Охранник вышел из будки у ворот, посмотрел на Сенклера, на восемь человек за его спиной и открыл калитку, хотя его никто об этом не просил. Сенклер прошёл первым. Старший шагнул за ним, остальные двинулись следом. Через полминуты двор опустел. Охранник вошёл в здание последним и прикрыл за собой дверь.

Я посмотрел на часы. Было без двадцати четыре.

Тяжелая сумка стояла у меня на коленях, с бутылками растворов на дне. Я переставил её на сиденье, потом обратно на колени. Руки дрожали меньше, чем на кухне у Сенклера, обед делал своё дело. Мне хотелось выйти, обойти здание и заглянуть хотя бы в окно, за которым был зал с клетками, но окон у зала не было, я это знал с ночи. Значит, нечего было и выходить.

В кармане завибрировал телефон. Звонила Смолина.

— Слушаю, — сказал я вполголоса, хотя в машине, кроме меня, никого не было.

— Михаил Алексеевич, замеры в три часа, — Смолина говорила ровно, как по листу. — Граф ровно, Ядро бьётся чаще, чем ночью. Найда ровно. Остальные семеро ровно, не хуже, чем утром. Пуховик спит. Юрка в изоляции, просится наружу, я сказала нет.

— Хорошо. Подпитку не трогайте до вечера.

— Не трогаю. И ещё. — Тут она помолчала, и я услышал на её конце скрип, будто кто-то переступал по жёрдочке. — Тут со мной рядом комендант. Требует, чтобы я передала вам дословно.

— Передавайте.

— «Комендатура требует отчёта о ходе операции. Комендатура также интересуется, на каком основании её не задействовали, если личный состав в полной готовности, а приемник находится на объекте без прикрытия».

Я закрыл глаза.

— Екатерина Андреевна, передайте коменданту, что операция идёт по плану. И что Приёмник прикрыт восемью людьми без нашивок, это больше, чем весь личный состав комендатуры вместе со свиньёй.

Смолина отвела трубку от уха. Я услышал, как она слово в слово повторяет мою фразу, без выражения, и в конце добавляет: «вместе со свиньёй». Потом Феликс долго скрипел ей что-то в ответ. Дослушав, Смолина вернулась ко мне.

— Комендант говорит, что свинья отвечает за моральный дух и в боевой счёт не входит. Восемь человек без нашивок, это наёмники, а им он не доверяет по классовым соображениям.

— Скажите ему, что это не наёмники, это служба безопасности, и платит им не фонд.

— Сказать, кто платит?

— Не надо. Он спросит, сколько, а этого я не знаю.

— Поняла. — Смолина опять помолчала. — Михаил Алексеевич, вы там правда в машине?

— Правда. С сумкой.

— Хорошо, — сказала она, и по голосу было не понять, рада она этому или нет. — Я перезвоню в четыре, после следующего замера.

Она отключилась. Я убрал телефон, посмотрел на крыльцо и на фургон, потом опять на часы. Было без пятнадцати четыре.

Из будки у ворот так никто и не вышел. На заборе над калиткой сидела ворона и смотрела на мою машину с таким вниманием, что я невольно проверил, заперты ли двери. Ворона была обычная, без Ядра, браслет на неё окна не выдал.

В четыре Смолина не перезвонила, и я решил, что замер прошёл ровно. В пять минут пятого на крыльцо вышел старший в очках без оправы. Он посмотрел на машину и поднял руку, подзывая меня ладонью к себе.

Я взял сумку и вышел из машины. Ворона на заборе проводила меня взглядом и осталась сидеть.

Старший ждал на крыльце, придерживая дверь. Вблизи ему оказалось лет пятьдесят, очки у него сидели плотно, и за стёклами он быстро переводил взгляд с моих рук на сумку и обратно.

— Вязов, — сказал он. — Вас просят посмотреть зверей. Идите за мной и по сторонам не смотрите, там люди.

— Сколько там людей?

— Полтора десятка в халатах и охрана, все в одной комнате, — доложил Вязов. — Двое моих у двери. Вам на них смотреть незачем, идите за мной.

Внутри я сразу почуял хлорку и мокрый бетон. Коридор на первом этаже оказался тем же, что ночью, только при свете всех ламп он выглядел короче и грязнее. Справа, за приоткрытой дверью комнаты отдыха, сидели люди. Я не повернул головы, но краем глаза увидел ряд белых халатов вдоль стены и двоих людей Вязова у двери, а среди халатов тёмную форму охраны. Кто-то в комнате громко спрашивал, на каком основании, и ему никто не отвечал.

Я прошёл мимо этой двери, глядя в спину Вязову. Моё лицо здесь видели ночью, и проверять, хорошо ли его запомнили, мне не хотелось.

Вязов открыл дверь в дальней части коридора, и я вошёл в зал.

Лампы под потолком горели теперь все, без пропусков, и зал был виден до самой дальней стены. Клетки стояли вдоль обеих стен в три яруса, к половине из них сверху тянулись трубки от капельниц. По трубкам шла мутно-жёлтая подпитка, капая в камеры ровно, с одинаковым промежутком.

Ветшев стоял у второго яруса справа, высокий, сутулый, в белом халате поверх серого свитера, и менял флакон. Очки у него держались на резинке. Он посмотрел на меня через плечо и вернулся к флакону.

— Доктор, — сказал он. — Быстро вы.

— Меня позвали, Илья. Как они?

— Живые. Смотрите сами.

Сенклер стоял у двери, сняв пальто и перекинув его через руку. Он не сказал мне ни слова, только чуть подвинулся, пропуская меня к клеткам.

Я пошёл вдоль правой стены, от первой клетки к последней. В каждой лежал старый зверь, и у каждого на поддоне был приклеен кусок пластыря, на котором шариковой ручкой мелко, наклонным почерком, стояли время, объём и одна буква. Буквы шли разные: «П», «С», «Д».

— Это что? — спросил я, показав на пластырь.

— Подпитка, стабилизация, держал, — Ветшев не обернулся. — Держал руками, значит. Кому совсем плохо было.

Я наложил ладонь над первым зверем на прутья, старой лайкой с седой мордой, и прислушался к Ядру. Оно было слабым и пустым, каким и бывает Ядро после забора, но билось ровно, без пропусков. У второго, облезлого эфирного кота, Ядро билось чаще, а промежутки держались одинаковые. У третьей, крупной собаки с перебитым когда-то ухом, на пластыре стояли две буквы «Д» с разницей в два часа. Ядро у неё работало слабее остальных, но всё-таки работало.

«…тёплые руки были… ушли… опять придут…»

Я навёл браслет. Окно выдало то, что я и так чувствовал под ладонью.

[Вид: Пёс дворовый эфирный — Класс: Пет — Ядро: Уровень 2 — Сила 1 / Ловкость 1 / Живучесть 2 / Энергия 1 — Состояние: истощение, стабильно]

Я прошёл всю правую стену, потом левую. Запускать мне было нечего, переставлять тоже. Флаконы висели свежие, катетеры стояли чисто, без отёков. Пластыри у всех были подписаны. Дойдя до последней клетки, я понял, что Ветшев обходил зал столько раз, сколько успевал за ночь и за день, и к каждому зверю прикладывал руки.

— Вмешательство не нужно, — сказал я, возвращаясь к нему. — Все стабильны. Илья, вы спали?

— Нет, — Ветшев поправил трубку у третьей клетки. — А вы?

— Тоже нет.

— Тогда не спрашивайте.

— У третьей справа два «Д» подряд. Почему?

— Потому что она старая, а ей делали забор два раза. Ядро помнит. — Он пожал плечами. — Она каждый раз, когда меняют, пугается, и Ядро у неё сбивается. Подержишь, и выравнивается.

— А кот, второй справа? У него Ядро чаще остальных.

— У него всегда чаще, он эфирный, — Ветшев переставил пустой флакон на полку. — Ему я убавил подпитку с утра, на пластыре время стоит. Чаще, зато ровно. Ровно мне важнее.

— Подпитку убавлять будете?

— Утром. Если ночь пройдёт ровно.

— А если не ровно?

— Тогда я опять буду держать, доктор, — сказал Ветшев таким тоном, будто сообщал расписание автобусов.

Когда он проходил мимо третьей клетки к четвёртой, собака с перебитым ухом, приподняв голову с поддона, потянулась носом к его руке. Ветшев, не останавливаясь, провёл ладонью по прутьям возле её морды, и она опустила голову обратно.

Сенклер смотрел на это от двери. Он стоял неподвижно, с пальто на руке, и я видел по нему, что он смотрит внимательнее, чем слушает.

За дверью в коридоре зазвонил чей-то телефон и сразу затих. Потом я услышал ровный и короткий голос Вязова.

— Полиция? — сказал Вязов. — Да. Адрес записывайте.

Я вышел в коридор, не успев подумать о своём условии. Вязов стоял у окна с телефоном у уха и смотрел на двор.

— Подождите, — сказал я. — Не вызывайте.

Вязов не убрал трубку от уха. Он посмотрел на меня поверх очков, потом через моё плечо, на дверь зала, где стоял Сенклер.

— Я перезвоню, — сказал он в трубку и нажал отбой. — Слушаю вас.

— Там в зале Ветшев. Он у фонда числится лаборантом, по ведомости. Полиция приедет и заберёт всех, кто в белом халате, его тоже. И правильно сделает, со своей колокольни. А партия останется одна, на подпитке, и до утра доживёт не вся.

Вязов промолчал и посмотрел на Сенклера.

Сенклер вышел из зала и прикрыл за собой дверь.

— Не звоните пока, — сказал он Вязову. И повернулся ко мне: — Ты сидел в машине и молчал. Это было хорошо. Теперь объясни мне, кто этот человек.

— Познакомить?

— Познакомь.

Мы вернулись в зал. Ветшев стоял у дальней клетки и прижимал ладонь к прутьям, как прижимают к груди, слушая дыхание. Он не обернулся, пока не досчитал что-то про себя, и только потом убрал руку.

— Илья, — сказал я. — Это Ричард Сенклер. Он приехал сюда из-за меня.

— Я догадался, — Ветшев вытер ладонь о халат. — Сюда просто так с охраной не ездят.

— Не ездят, — согласился Сенклер.

— Вы из фонда?

— Нет. Меня звали в него вложиться, — ровно сказал Сенклер. — Я не успел.

— Повезло вам, — Ветшев кивнул на клетки. — Вот куда идут вложения. По литру с головы, если голова крупная.

Сенклер ничего не ответил. Он только переложил пальто на другую руку, и я заметил, что старый рубец от ожога на левой кисти у него побелел, так сильно он сжал пальцы.

— Ричард, это Илья Ветшев. По диплому ветеринар, по ведомости лаборант. Это он по приказу фонда качал из этих зверей нуклеолимфу. И это он отдал мне антидот, когда я пришёл сюда ночью. Все, кого вы видели в клетках, до сих пор живые, потому что Илья не уходил от них ни ночью, ни днём. Подпитку им ставил он, держал руками тоже он, у каждой клетки его пластырь.

Сенклер долго смотрел на Ветшева, держа пальто на руке.

— Вы качали из них лимфу, — сказал он. — А потом их же спасали.

— Да, — сказал Ветшев.

— Зачем вам это?

Ветшев снял очки, повисшие на резинке, и потёр переносицу.

— Затем, что на моём месте стоял бы другой, — сказал он тоном справочного бюро. — Фонду всё равно, кто тут в халате. Лаборант нужен, вот и всё. Я уйду, они наймут мальчика после колледжа. Мальчик будет делать забор по регламенту, а между заборами смотреть в телефон. Он ни одного не вытащит, ему за это не платят. А я вытаскиваю.

— Сколько вытащили?

— Не считал, — Ветшев надел очки обратно. — Кого выпустил, кого списал как павшего и вывез, а он живой бегает. Рыжий пёс у меня так уехал. А кого вытащить не выходило, тех я шил.

— Шили? — Сенклер чуть приподнял бровь.

— Химер, — сказал я. — Илья, скажите ему сами, а то я не знаю, сколько.

Ветшев посмотрел на меня, потом на Сенклера и пожал плечами.

— Как шил, рассказывать долго, доктор и так знает, что получается. Мне везло не всегда. Ваш хамелеон, — он кивнул на меня, — первый, у кого получилось. Сыч, свинка. Мышь летучая. Ещё были.

— Сколько всего?