Глава 16

— Девять, — сказал Ветшев и задумался. — Или десять. Про одного не уверен, считать ли, он у меня неделю жил, потом улетел.

— Вы не помните, сколько сшили химер?

— Я помню каждую, — Ветшев посмотрел на Сенклера поверх очков. — Я не помню, сколько. Это разное.

Когда Ветшев надевал очки, его руки часто и мелко дрожали, он не спал вторые сутки, но всё-таки ладонь у прутьев он держал неподвижно. Руки у него дрожали отдельно от работы.

Я стоял между ними и считал своё. Пятерых из девяти или десяти я знал по именам. Где были остальные четверо или пятеро, кто их кормил и кто знал, что они говорят, Ветшев, похоже, и сам не знал.

Сенклер долго молчал. Он перекинул пальто с руки на руку и посмотрел вдоль клеток, на пластыри и на собаку с перебитым ухом.

— Хорошо, — сказал он. — Полицию пока не вызываем.

Вязов у двери кивнул и убрал телефон в карман.

— Тогда так, — сказал Сенклер. — Илья, собирайтесь. Поедете с нами. Мои люди отвезут вас, куда скажете, а с фондом я буду разговаривать без вас.

Ветшев не пошевелился.

— Я не поеду.

— Почему?

— Потому что они не поедут, — Ветшев показал на клетки. — Их нельзя везти. Половина на подпитке, у троих в шее катетеры. Тряхнёт в машине на переезде, и у кого-нибудь встанет Ядро, а запускать его в кузове некому. Доктор один, а их тут два ряда.

— Отвезём на скорой.

— На какой скорой? — Ветшев впервые за весь разговор усмехнулся. — Звери с этого адреса числятся за фондом. Позвоните куда угодно, через час сюда приедет их фургон и заберёт всех обратно. Только уже не сюда.

Я знал, что он прав. За эти дни я выучил, как фонд забирает своих, и звонить ему самому мне хотелось меньше всего.

— Пока не встанут на ноги, я отсюда не уйду, — сказал Ветшев. — Подпитку убавлю завтра, если ночь пройдёт ровно. Через день-два кого-то можно будет везти. Тогда и поговорим.

Сенклер переложил пальто на стул у двери и сложил руки на груди.

— Через день-два здесь ничего не будет, — сказал он сухо. — Вы это знаете лучше меня. Если я уведу своих людей и не позову полицию, к вечеру сюда приедет кто-нибудь из фонда. Ваших коллег отпустят по домам, а ночью отсюда вывезут холодильник, журналы и все пробирки. Утром здесь будет пустой зал с клетками и вы. И на вас фонд повесит всё, что тут делали за год.

— Пусть вешает.

— Я не за этим сюда ехал.

— А я не за этим здесь сидел, — Ветшев отвернулся к клеткам. — Как хотите. Зовите, не зовите. Я остаюсь с ними.

Заметив, что в третьей клетке слева опустел флакон, Ветшев пошёл туда, снял с полки новый, проколол пробку и переставил систему. Он сделал это одним движением, ни разу не посмотрев на руки. Енот с облезлым хвостом в клетке поднял голову и тут же, не открывая глаз опустил её обратно.

— Ричард, — сказал я. — Полицию звать нельзя. Они увезут его вместе с остальными, им некогда будет разбираться, кто тут менял флаконы, а кто их наполнял. А если и разберутся, то через неделю. За неделю тут кто-нибудь умрёт.

— Ты хочешь, чтобы я оставил здесь улики для фонда?

— Я хочу, чтобы здесь остался врач.

Сенклер смотрел на меня так, будто я предложил ему сыграть в карты на его лес.

— Михаил, — сказал он. — Я много раз видел, чем кончается, когда дело откладывают до утра. Утром дела уже нет.

— Я тоже видел. Ричард, здесь у троих катетеры в шее, у половины подпитка. Если Ядро встанет, его запускают руками в первую минуту, и руки должны знать, где у этого зверя Ядро и сколько он выдержит. Эти руки сейчас у третьей клетки. Полиция их увезёт в отдел, а других на этот зал у меня нет.

— Тогда ты знаешь, что я прав.

— Я знаю, что прав Илья.

Сенклер коротко выдохнул через нос. Он достал телефон, посмотрел на экран и, не убирая его, повернулся к Вязову.

— Олег, номер дежурной части у вас?

— Есть, — сказал Вязов.

— Дайте мне.

— Ричард, — начал я.

— Я позвоню сам, — Сенклер поднял ладонь, не давая мне договорить. — И сам буду с ними разговаривать. Илья останется при зверях, ты поедешь домой, а лаборанты поедут туда, куда им положено. Я это решу.

— Как?

— Это моё дело, как, — сказал он. — Ты своё уже сделал.

Вязов продиктовал ему номер с экрана своего телефона. Сенклер набрал его, приложил трубку к уху и отошёл к двери, чтобы не стоять у клеток.

— Добрый день, — сказал он в трубку. — Моя фамилия Сенклер. Я хочу сообщить о преступлении.

Наряд приехал минут через сорок, на бело-синей «Газели» с решёткой на заднем окне и следом приехала легковая машина. К этому времени я уже сидел в машине Сенклера, куда он отправил меня, едва положив трубку.

— Ты врач, — сказал он мне в коридоре. — Врачам на оформлении делать нечего. Сиди в машине, окно можешь приоткрыть. Если тебя спросят, ты мой врач. Фамилию не называй, пока я не скажу.

— А если спросят фамилию?

— Не спросят. Я им дам другую.

Вязов переставил машину Сенклера во двор, ближе к крыльцу. Я сидел теперь сзади, в десяти шагах от двери, с приспущенным на ладонь стеклом. Отсюда было слышно почти всё, что говорили на крыльце, и почти ничего не было видно из того, что делали внутри.

Старший наряда оказался капитаном лет сорока, с усталым лицом и планшетом под мышкой. Он поздоровался с Сенклером за руку, представился, но фамилию я не расслышал. Сенклер говорил с ним на крыльце минут десять, ровно и по порядку.

— Я собирался перевести фонду деньги, — говорил Сенклер. — Крупную сумму. Перед этим я всегда смотрю, куда перевожу. Приехал без предупреждения, посмотреть, как содержатся животные. Нашёл вот это.

— Что именно нашли? — капитан записывал в планшет.

— Зал с клетками. В клетках старые животные из городских отловов, у которых откачивают жидкость из Ядра. Мне объяснили, что после этого они живут от одного до трёх дней. Журналы, холодильник и пробы внутри, мои люди ничего не трогали.

— Кто объяснил?

— Сотрудник фонда. Ветеринар. Он сообщил мне о том, что здесь происходит, и он сейчас при животных. Животные нетранспортабельные, без него к утру половина погибнет. Он вам нужен как свидетель и как врач, капитан, и я прошу оставить его здесь.

— Это решит следователь.

— Значит, я поговорю со следователем, — сказал Сенклер. — А до тех пор мои люди здесь, у дверей, и никто отсюда ничего не вывезет. Это я вам гарантирую.

Капитан посмотрел на него, потом на Вязова у двери и записал что-то ещё.

Потом из здания начали выводить людей. Их выводили по двое мимо машины, так что я впервые увидел их всех. Лаборантов было человек пятнадцать, в основном молодых, в белых халатах поверх курток. Кто-то шёл молча, кто-то пытался объяснить полицейским, что он здесь только моет пробирки. За ними вывели охрану и вахтёра. Палыча я узнал сразу, ночью я видел его вблизи дольше, чем хотел. Поравнявшись с машиной, он повернул голову и посмотрел на заднее стекло.

Я наклонился к сумке и стал перекладывать в ней системы, все до одной, по второму разу. Когда я выпрямился, Палыча уже сажали в «Газель».

Последним на крыльцо вышел мужчина в хорошем пальто поверх халата, полный, с аккуратной бородкой и с кожаной папкой под мышкой. Он шёл сам, без конвоя, и говорил на ходу, обращаясь к капитану.

— Я главный лаборант, Кожин, Эдуард Витальевич. Я хочу заявить, что все работы ведутся по регламенту фонда. Регламент согласован, у меня есть документы. — Кожин хлопнул ладонью по папке. — Если вы позвоните в правление, вам всё объяснят. Я могу назвать фамилии людей, с которыми это согласовывалось.

— Назовёте следователю, — сказал капитан.

— Минуту, — Сенклер шагнул к ним. — Капитан, этого человека я попрошу оставить мне на полчаса. Мои люди потом сами привезут его к вам в отдел. Под расписку, если нужно.

Капитан посмотрел на Сенклера долгим взглядом. Он явно взвешивал, сколько будет стоить ему отказ.

— Зачем он вам?

— Он хочет назвать фамилии, — сказал Сенклер. — С ним я поговорю отдельно. Потом он назовёт их вам, и вам будет проще.

Кожин открыл рот, посмотрел на Сенклера и промолчал. Вязов подошёл и встал рядом с ним, не трогая его. Папку Кожин прижал к себе плотнее.

Капитан в итоге махнул рукой.

— Под вашу ответственность, — сказал он. — В отделе он должен быть к восьми.

— Будет.

Капитан пошёл к «Газели», но на полдороге остановился у нашей машины и наклонился к приоткрытому стеклу. Я увидел его глаза, светлые, усталые, и планшет под мышкой.

— А вы кто? — спросил он.

— Это мой врач, — не повышая голоса, с крыльца сказал Сенклер. — Я его привёз посмотреть животных. Он посмотрел и уезжает.

Капитан посмотрел на меня ещё раз, внимательно, задержав взгляд на сумке у меня на коленях. Потом выпрямился и ушёл.

Сенклер спустился с крыльца, открыл заднюю дверь и наклонился ко мне.

— Тебя отвезёт человек Олега, — сказал он. — Я остаюсь. Мне надо поговорить с Эдуардом Витальевичем и дождаться следователя.

— Ричард, Илья…

— Илья останется здесь с моими людьми. Я сказал, что решу.

— А о чём вы будете говорить с Кожиным?

— Это потом, — Сенклер выпрямился. — Езжай. Тебе завтра с утра колоть своих стариков.

Он закрыл дверь и пошёл обратно к крыльцу, где Кожин стоял рядом с Вязовым, всё так же прижимая к себе папку. Вязов отдал ключи одному из своих людей, тот сел за руль, и машина тронулась.

Мы выехали за ворота. Ворона на заборе так и сидела над калиткой.

В клинику я вошёл в начале седьмого. Человек Вязова высадил меня у крыльца, кивнул и уехал, так и не сказав за всю дорогу ни слова.

В приёмной горел свет. Ксюша сидела за стойкой над журналом, Саня грыз сушку на подоконнике. Денисов у шкафа с препаратами что-то сверял по листу. Когда я вошёл, все трое разом подняли головы.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша вскочила, задев локтем стаканчик с ручками, и ручки раскатились по стойке. — Живой! А мы тут! А Екатерина Андреевна сказала, что вы в машине сидите, а Саня сказал, что раз в машине, значит, вас взяли!

— Я не так сказал, — Саня спрыгнул с подоконника. — Я сказал, что если Миха в машине молчит, значит, дело серьёзное, потому что Миха молчать не умеет. Мих, ну что там?

— Сейчас. Где Екатерина Андреевна?

— В стационаре, — Денисов отложил лист. — Замер в шесть.

В стационаре было тепло и тихо. Смолина стояла у вольера Графа с планшетом, Любовь Степановна мыла миски у раковины. Старики спали по своим местам, Граф у решётки, Найда в углу на старом одеяле. Пуховик лежал на пледе у батареи и поднял голову, как только я открыл дверь.

— Михаил Алексеевич, — Смолина повернулась ко мне. — Замер в шесть ровный, у всех. Граф лучше, чем в три. Вторая доза в пять тридцать, очерёдность та же, ампулы в холодильнике, я их пересчитала дважды.

— Спасибо. Юрку до утра не выпускайте, пусть просится. И в пять сюда не приходите, я сам приду к пяти и с Графа начну, вы мне нужны к восьми, на замер.

— В пять я всё равно здесь буду, Михаил Алексеевич, — Смолина сделала пометку в планшете. — Вы придёте, а я уже буду. Ампулы считала я, мне и подавать.

Пуховик встал, подошёл и ткнулся мне носом в карманы куртки, потом в сумку. Он обнюхал меня основательно, со всех сторон, и сел у ног.

«…пахнешь чужими… железо… старые звери пахнут… а рыба где?..»

— Рыба будет, — сказал я ему вслух. — Не сейчас. Я обещал, значит, будет.

Пуховик посмотрел на меня с сомнением, чихнул снежинкой и вернулся на плед.

Команда втянулась в стационар следом за мной, так что через минуту в нём стало тесно. Ксюша села на табурет у двери, Саня прислонился к косяку. Денисов прошёл к окну. Петрович вышел из лаборатории, вытирая руки полотенцем, и на пороге остановился. Последними с полки над шкафом спустились Феликс и Паскаль, а Нюша пришла из приёмной своим ходом и устроилась под столом.

Я рассказал им всё коротко, по порядку: что люди Сенклера без шума собрали лаборантов в одной комнате и что в зале все звери оказались живыми. Отдельно я упомянул Ветшева, не отходившего от клеток две ночи и день, и главного лаборанта, которого Сенклер оставил себе на полчаса.

— Лабораторию закрыли, — сказал я. — Лаборантов увезли в отдел. Ветшев остался при зверях, с ним люди Сенклера. Фондом теперь занимается Сенклер.

— А с Ветшевым что будет? — спросил Денисов. — Михаил Алексеевич, он же у них числится. Если следователь решит, что он соучастник…

— Сенклер обещал решить.

— Как?

— Не сказал. Сказал, что это его дело, как.

— А если всё-таки увезут? — Денисов не отступал. — Там же флаконы менять каждые несколько часов, по его же пластырям. Люди Сенклера флакон не поменяют.

— Тогда позвонят мне, и я поеду. Больше некому, Кирилл, ты при стариках.

Денисов покачал головой и записал что-то на полях листа, хотя писать там было, по-моему, нечего.

Феликс тем временем перебрался на спинку стула и выпрямился.

— Товарищи! — проскрипел он. — Комендатура объявляет операцию успешно завершённой. Объект противника ликвидирован, агент Приёмник выведен из-под удара, личный состав потерь не понёс. Комендатура требует наградить отличившихся.

— Кого именно? — я сел на край стола.

— Коменданта, — сказал Феликс. — За руководство операцией.

— Ты руководил операцией по телефону, через Екатерину Андреевну.

— Связь, нерв армии, — отрезал Феликс. — Без связи нет руководства.

— Я тоже отличился, — Паскаль спустился по ножке стула и сел передо мной, поджав хвост. — Я весь день был в полной боевой готовности. Это очень утомляет, Михаил Алексеевич, вы не представляете, как. И я считаю, что награда должна быть материальной. Например, съедобной. Например, с кремом.

— Эклер на этой неделе ты уже съел.

— Это был плановый эклер, — Паскаль даже привстал. — А это наградной. Это разные эклеры, их нельзя путать, у них разное основание.

— Основание одно, Паскаль, у них тесто заварное.

Саня у косяка хрюкнул в кулак. Паскаль посмотрел на него с укоризной и стал медленно синеть от обиды, начиная с хвоста.

Нюша вылезла из-под стола и подошла ко мне. Она посмотрела на меня снизу и тихо спросила, почти шёпотом:

— Михаил Алексеевич, а они за нами вернутся?

В стационаре все замолчали. Даже Феликс перестал переминаться на спинке стула.

— Нет, — сказал я. — За вами никто не придёт. Из фонда никто, из лаборатории тоже. Там теперь полиция, а у дверей люди Сенклера.

— А за теми, кто там?

— За теми тоже. Там Ветшев. Он их не отдаст.

Нюша подумала и кивнула.

— Тогда хорошо, — заключила она и вернулась под стол.

Ксюша шмыгнула носом и отвернулась к окну, будто что-то там увидела.

— Так, — сказала она, повернувшись обратно и вытерев глаза рукавом. — Михаил Алексеевич, вы ели? Вы же опять не ели! Пойдёмте к Марине. Все пойдёмте! Чай, торт, нормально посидим хоть раз. Мы же неделю нормально не сидели!

— Я ел у Сенклера.

— Это было в обед! — Ксюша не сдавалась. — Это было давно!

Я посмотрел на Смолину, а она на стариков.

— Та идите уже, — Любовь Степановна выключила воду и вытерла руки о фартук. — Шо вы на меня смотрите, як на сторожа? Я посижу. Стариков я покормлю, замер в восемь сниму, Екатерина Андреевна мне всё написала. А не дай бог шо, позвоню, вы ж рядом будете. Идите, идите. Сынок, вы на себя в зеркало гляньте, вы ж зелёный уже, ото ж.

— Любовь Степановна, вы уверены?

— Я в своей жизни уверена в двух вещах, — сказала она. — Шо вы не ели и шо я вас отсюда выгоню. Идите.

Мы пошли.

В кафе «У Марины» в этот час у окна сидели двое, и больше никого. Марина стояла за прилавком у кассы, пересчитывала выручку и, увидев нас в дверях, считать не перестала.

— Шестеро, — сказала она, не поднимая глаз. — Два стола сдвигайте сами, у дальней стены. Стулья берите от окна, там двое, им хватит. Торт «Прага» есть, один целый и половина. Чай в двух чайниках. Больше ничего не дам, кухня в восемь закрыта.

— Марина Сергеевна, мы ненадолго, — начала Ксюша.

— Все так говорят, — отрезала Марина. — Сдвигайте.

Мы сдвинули столы. Саня принёс стулья от окна, двое у окна проводили их глазами, но промолчали. Едва Петрович сел с торца, у стены, как под его стулом что-то зашуршало. Заглянув под стол, я увидел Рогалика: кручёный, как всегда, грелень устроился у ботинок Петровича и смотрел вверх, на край стола, где должна была появиться тарелка.

Олеся вышла из кухни с двумя чайниками, поставила их на стол и только тогда посмотрела на меня. Она смотрела долго, сверху вниз, и по лицу у неё было видно, что ответ ей не понравился.

— Привет, — сказала она. — Ты на себя не похож. Ты спал вообще?

— Не спал, — ответил я. — И ел один раз. У Сенклера, правда, хорошо ел, он готовит лучше, чем я думал.

— У Сенклера? — Олеся приподняла бровь. — Ты обедал у Сенклера?

— Обедал. Потом расскажу. Я от него бутербродов ждал, а он сам у плиты стоял.

— Лучше, чем ты думал, — Олеся прищурилась. — А я, значит, как ты думал.

— Ты лучше всех, кого я знаю, и я это тебе говорил. Я про него думал хуже.

— Потом, — повторила она и села рядом со мной, подвинув стул так, чтобы её плечо оказалось у моего. — Ладно. Потом.

Марина принесла торт на большом блюде, нарезанный уже на ровные куски, и тарелки стопкой.

— Семь кусков, — сказала она. — Семь человек вместе с Олесей. Петрович, второй кусок у вас не ваш, передайте Сане.

— Я и не претендовал, — пробормотал Петрович, хотя на второй кусок смотрел.

— А этому, — Марина кивнула под стол, на Рогалика, — со стола ничего. Узнаю, что кормили, выгоню всех. Его вместе с вами.

Рогалик, услышав её голос, отполз от ботинок Петровича на ладонь и замер. Когда Марина отошла к кассе, он вернулся на место.

Первый кусок «Праги» я съел молча, весь, и только потом понял, что сижу на стуле, никуда не еду и никому не должен звонить. Чай был крепкий, с чабрецом. Олеся, видимо, помнила, какой я пью.

О лаборатории за столом не говорили. Двое у окна сидели в пяти метрах, Марина считала у кассы в десяти, и все за столом это понимали без меня. Говорили о другом.

— Вот вы смеётесь, — Саня облизал ложку, хотя никто ещё не смеялся, — а я, между прочим, ночью геройствовал. Мы с Михом поехали в одно место за пробирками. И там, короче, дежурный…

— Саня, — сказала Ксюша.

— … такой здоровый, вот такой, — Саня развёл руки на всю ширину стола, задев чайник. — А я ему говорю…

— Шестаков, — сказала Марина от кассы, не поднимая головы. — Здесь люди сидят. Ешь торт.

Саня обиженно посмотрел на Марину и замолчал.

Я откинулся на спинку стула. Олеся под столом положила ладонь мне на колено и не убирала. Смолина пила чай, держа чашку двумя руками, и впервые за неделю ни разу не посмотрела на часы. Ксюша рассказывала Денисову что-то про ретроградный эфир, а Денисов, не понимая ни слова, кивал. Петрович доедал свой кусок, аккуратно собирая крошки ложкой в одну кучку.

— Олесь, — сказал я. — У вас рыба есть? Сырая, любая.

— Минтай есть, на завтра. А что?

— Я Пуховику обещал. Он меня сегодня всего обнюхал и не нашёл, обиделся.

— Марина! — окликнула Олеся, повернувшись к кассе. — Можно одну рыбину из завтрашнего, для барса?

— Одна рыбина, двести сорок, — сказала Марина. — С Михаила Алексеевича вычту из чаевых. Бери.

— Чаевых он не оставляет, — сказала Олеся.

— Значит, в долг.

Олеся ушла на кухню, вернулась с пакетом, завязанным на узел, и положила его у моей тарелки. Потом села обратно и, не придвигаясь к столу, посмотрела в угол, под соседний столик.

Я проследил её взгляд. Под соседним столиком, на сложенном вчетверо полотенце, лежала Плюшка. Обычно она, стоило Ксюше сесть, выходила к ней и ложилась на ноги, всем своим солидным весом. Сегодня Ксюша сидела здесь уже полчаса, а Плюшка лежала в углу отдельно, на боку, и бока у неё были круглее, чем я помнил.

Я перевёл взгляд на Олесю. Она улыбалась, глядя на меня, и ждала, когда я догадаюсь сам.

— Олеся, — сказал я.

— Миш, ты врач или кто? — сказала она. — Смотри на греленей. Плюшка ждёт маленьких.