Глава 17

Отодвинув стул, я обошёл соседний столик и присел на корточки у полотенца.

Плюшка подняла голову, посмотрела на меня и опустила её обратно на лапы. Встречать меня она не встала, хотя раньше вставала всегда, даже если я заходил на минуту за пирожками. Я положил ладонь ей на бок, ближе к задним лапам, и подождал, пока она привыкнет к руке. Бок был тугой и горячее, чем положено греленю после ужина. Под пальцами, глубже желудка, один раз толкнулось, а потом толкнулось ещё, правее и слабее.

«…тяжело… лежать хорошо… живот не трогай… ладно, трогай, только тихо…»

— Тихо, — пообещал я ей вполголоса и повёл ладонь ниже, к паху.

Соски набухли и порозовели, шерсть вокруг них была выщипана до кожи. Гнездо Плюшка готовила себе заранее, по всем правилам, и полотенце под столиком сложила вчетверо, скорее всего, тоже она, а вовсе не Марина. Я поднёс к ней запястье, и браслет развернул окно.

[Вид: Грелень — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Сила 2 / Ловкость 3 / Живучесть 6 / Энергия 5 — Состояние: беременность, поздний срок]

— Ну? — Олеся стояла надо мной, сложив руки на груди, и улыбалась: диагноз она поставила раньше меня.

— Ждёт, — признал я, поднимаясь. — Ты права. Срок поздний, скоро будет рожать.

— Сколько их там? — Саня привстал на стуле, чтобы заглянуть под столик.

— Больше одного. Точнее скажу через неделю, сейчас на ощупь их не сосчитать, они там лежат друг на друге.

Ксюша сидела, держа на весу вилку с куском «Праги», и смотрела то на меня, то на Плюшку.

— Как это ждёт? — спросила она тонким голосом. — Михаил Алексеевич, как это? А почему я не знала? Она же ко мне всегда ложится, всегда, на ноги, я же её на днях чесала! Плюшенька, ты почему мне ничего не сказала?

Плюшка зевнула и отвернулась к стене.

— Она тебе и сказала, — заметил я. — Сегодня к тебе не пошла. Беременным греленям тяжело на ногах лежать, живот мешает.

— Я думала, она на меня обиделась, — Ксюша положила вилку. — Я ей в прошлый раз корм не тот принесла.

От кассы подошла Марина. Выручку она досчитала, на пачку уже надела резинку и держала её в руке, как дубинку.

— Так, — сказала она, остановившись над нашим столом. — Кто?

— Что кто? — не понял я.

— Отец кто, Михаил Алексеевич. У меня на кухне два греленя. Одна теперь, выходит, с приплодом. Я хочу знать, кто это устроил.

Все за столом одновременно посмотрели вниз, под ботинки Петровича. Рогалик, всё это время сидевший у его ноги, почуял внимание и попятился под стул, пока не упёрся в ножку хвостом.

— Других самцов у вас на кухне нет, — сказал я. — Так что это он.

— Этот? — Марина наклонилась и посмотрела под стол с тем выражением, с каким смотрят на пятно на скатерти. — Это который у меня тут пьяный лежал? Которого ваш знакомый с тростью из блюдца поил?

— Он самый. Я бы на него не грешил, да только он у вас на кухне один самец, выбирать Плюшке было не из кого.

— Ну конечно, — Марина выпрямилась. — Кто ещё. Напился, а потом вот. Я так и знала, что добром это не кончится.

— Марина Сергеевна, так не бывает, — начал было Денисов. — Срок беременности у греленей, насколько я помню…

— Кирилл Андреевич, я вас не спрашивала, как это бывает, — отрезала Марина. — Я спрашивала, кто.

Денисов закрыл рот и потянулся за чаем.

Петрович отодвинул стул, нагнулся и долго, внимательно смотрел под стол на Рогалика. Рогалик смотрел на него в ответ, прижав уши.

— Не похож он на отца, — выпрямляясь заключил Петрович. — Я за ним весь вечер смотрю. Он у меня с ботинка шнурок съел.

— Это у него от нервов, — вступилась Ксюша. — Он же теперь папа! Петрович, ну вы бы тоже нервничали!

— Я не грелень, — сказал Петрович и снова принялся за крошки на тарелке.

Марина постучала пачкой по краю стола.

— Ладно. Отец, мать, мне без разницы. Чьи грелени, Михаил Алексеевич?

— Мои. Оба мои, Рогалик в том числе, так что не смотрите на него так.

— Значит, и маленькие ваши. Вот и скажите мне, кто их будет кормить. Я на своей кухне ещё пятерых под ногами не потерплю, у меня санитарные нормы.

— Пятерых? — переспросила Олеся. — Марин, он же сказал, что не знает сколько.

— Я посчитала по её бокам, — сказала Марина. — Пятеро. Может, шестеро. Я всю жизнь живность по кухне гоняю, считать умею.

Корм с подкормкой для кормящей матери я ещё вытяну. Прививки маленьким и чипы с паспортами на бланке Гознака выходили тысячи по три на голову, если не больше, и это без корма. Сумма получалась такая, что лучше было пока не досчитывать.

— Кормить буду я, — сказал я. — Корм привезу, подкормку для кормящей тоже, место им найдём. Во что это обойдётся, я при всех считать не стану, иначе вы передумаете раньше, чем я договорю. Пусть рожает у вас, она тут привыкла, переносить её сейчас нельзя.

— У меня в кафе роддом, — повторила Марина.

— На две недели. Пока родит и пока маленькие не встанут на ноги. Потом я их у вас заберу, всех до одного.

— Михаил Алексеевич, — Марина посмотрела на меня сверху вниз, как смотрела Олеся, только без улыбки. — Вы мне уже рыбину должны.

— Я помню. Я, Марина Сергеевна, все свои долги помню, у меня их столько, что ни одного не получается забыть.

— Я тоже помню. Это я к тому, что у меня память хорошая.

Она развернулась и ушла к кассе. Рогалик выполз из-под стула, обошёл ботинки Петровича и улёгся у полотенца, рядом с Плюшкой, спиной к ней. Плюшка подняла голову, обнюхала его загривок и тяжело вздохнула.

«…пришёл… мешает… тёплый… пусть лежит…»

— Мих, — Саня ткнул меня локтем, — а давай одного назовём Шустрый? В честь меня.

— Нет! — сказала Ксюша раньше, чем я успел открыть рот. — Ни за что. Хватит в клинике одного Шустрого.

— Вот это сейчас обидно было, Ксюх.

Смолина допила чай и впервые за вечер посмотрела на часы. Я тоже взглянул. Было без двадцати девять, а будильник мне предстояло ставить на половину пятого, и сколько это часов сна, я решил не считать.

— По домам, — сказал я. — Екатерина Андреевна, вы тоже. В пять мы встречаемся у холодильника, раз вы всё равно придёте.

— Приду, — согласилась Смолина и встала. — Раньше вас приду. Ампулы я ещё раз пересчитаю, мне так спокойнее, вы не возражайте.

Олеся ушла на кухню снимать фартук. Я взял со стола пакет с минтаем, завязанный на узел, и сунул его под мышку. Пакет был холодный и на всё кафе пах рыбой так, что двое у окна обернулись. У кассы Марина подняла голову и выразительно посмотрела на пакет, а потом на меня.

— Двести сорок, — напомнила она.

В клинике горел свет только в стационаре и над крыльцом. Олеся осталась в приёмной, села на диванчик для посетителей и достала телефон, сказав, что подождёт и чтобы я не торчал там час. Я пообещал десять минут и сам себе не поверил.

Любовь Степановна сидела в стационаре на табурете у батареи, с вязанием на коленях, и при моём появлении вязание не отложила.

— Шо, уже? — спросила она, не поднимая глаз от спиц. — Я ж вам сказала, шоб вы домой шли. Сынок, вы адрес перепутали?

— Я на пять минут. Я рыбу принёс.

Пуховик, лежавший на пледе, поднял голову на середине фразы: пакет он учуял ещё от двери. Встав, он потянулся всем длинным телом, от передних лап до кончика хвоста, и подошёл ко мне, глядя на пакет.

«…рыба… вот она… я же говорил… где была так долго…»

— У Марины была, — объяснил я, развязывая узел. — Двести сорок рублей в долг, между прочим. Ешь медленно.

Минтай был холодный, с кухни, но Пуховик решил, что этого мало. Он лизнул рыбину, дохнул на неё, и по чешуе пошёл белый иней, а пакет у меня в руках захрустел. Я положил рыбину на пол, на кафель. Пуховик лёг рядом, прижал её лапой и с хрустом откусил ей хвост.

— Ото ж, — сказала Любовь Степановна, глядя на него поверх спиц. — Дождался. Весь вечер у двери лежал, як собака.

— Старики как?

— Замер сняла в восемь, ровно, у всех. Записала, вон лист. Граф поел, Найда попила и спит. Юрка просится, я сказала, шо до утра, вы так велели.

Из-за приоткрытой двери послеоперационной, где стояла накрытая полотенцем Юркина переноска, донеслось:

— Разрешите доложить. Я не просился. Я один раз уточнил, сколько времени до утра.

— Три раза, — поправила Любовь Степановна.

— Я уточнял для протокола, — сказал Юрка из-под полотенца и затих.

На полке над шкафом зашуршало. Феликс, оказывается, не спал. Перебравшись на край полки, он оглядел стационар сверху и, убедившись, что я никуда не тороплюсь, спрыгнул на спинку стула. Под крылом у него было зажато что-то блестящее.

— Товарищ главврач, — проскрипел он. — Комендатура ждала вас для проведения церемонии. Комендатура предлагала провести её днём, но вас днём не было.

— Какую церемонию, Феликс?

— Награждения личного состава по итогам операции «Приёмник». Вопрос о наградах был поставлен до кафе, вы его не закрыли. Комендатура закрыла его своими силами.

Он развернул крыло и выложил на сиденье стула три жестяные крышки от банок. Крышки были разные, одна от огурцов, с зелёной каймой, две от варенья, в клеточку. В центре каждой кто-то процарапал звезду, кривую, но узнаваемую.

— Это мои, — сказала Любовь Степановна, перехватив мой взгляд. — Он у меня их выпросил. Банки я с собой из дома привезла, с соленьями, а крышки ему зачем-то понадобились, я ж не знала. Звёзды сам драл, клювом. Полдня драл.

— Полвечера, — уточнил Феликс. — Полдня я руководил.

Паскаль слез с полки по боковине шкафа, ступая осторожно, задом наперёд, и сел у стула. Нюша вылезла из-под стола. Пуховик, не отрываясь от рыбы, скосил на них глаз и лапой прижал минтай плотнее.

— Внимание, — Феликс выпрямился. — Награждается младший сотрудник комендатуры Хамелеон. За полную боевую готовность в течение всей операции.

Он подтолкнул клювом крышку с огуречной каймой к краю сиденья. Паскаль взял её передними лапами, повертел, лизнул звезду и посмотрел на меня.

— Это несъедобное, — сообщил он.

— Это орден, — сказал я.

— Я понимаю, что это орден. Я просто констатирую. Я весь день был в полной боевой готовности, а награда несъедобная. Это, Михаил Алексеевич, неравноценный обмен.

— Плановый эклер на этой неделе ты съел.

— Я не про эклер! — Паскаль прижал крышку к груди и порозовел. — Я вообще эклер не упоминал. Я принимаю орден. Я просто говорю, что можно было бы и с кремом.

— Награждается Нюша, — продолжил Феликс, не обращая на него внимания. — Свинья. За разведданные.

Нюша подошла и встала перед стулом. Крышка в клеточку лежала на краю сиденья, вровень с её пятачком. Нюша посмотрела на неё и не взяла.

— А мне что с ним делать? — спросила она.

— Носить, — сказал Феликс.

— Где? У меня нет карманов.

— Хранить.

— Где?

Феликс посмотрел на меня поверх клюва. Ответа у комендатуры не было.

— Под подстилкой, — подсказал я. — Там, где ты яблоки прячешь.

— Я там ничего не прячу, — сказала Нюша. Потом подумала, взяла крышку зубами за край и унесла под стол. Там зашуршало, и крышка исчезла.

— Третий орден, — объявил Феликс, — комендатура оставляет за собой. За руководство.

— Разрешите обратиться, — раздалось из переноски. — Прошу рассмотреть мою кандидатуру. Я участвовал в операции. Я показал место по памяти. Это было в начале операции, но это тоже участие.

— Арестованным награды не положены, — отрезал Феликс. — Протокол. Освободитесь, тогда комиссия рассмотрит.

— Понял. А когда соберётся комиссия?

— Комиссия, это я. Когда сочту нужным.

— Понял, — сказал Юрка. — Разрешите тогда просто послушать.

— Разрешаю.

Феликс взял третью крышку в клюв, перелетел на полку и положил её на самый край, звездой вниз, чтобы снизу её не было видно. Любовь Степановна вздохнула, отложила вязание и поднялась с табурета.

— Ну всё, — сказала она. — Нагородились. Михаил Алексеевич, вот ей-богу, вы домой пойдёте или вас тоже под подстилку?

— Иду. Любовь Степановна, а вы сами во сколько домой? Вам тут до ночи сидеть никто не прописывал.

— Та досижу, сколько надо, — она махнула на меня спицами. — Мне с вязанием хорошо. Идите уже, сынок, не стойте над душой.

Пуховик доел рыбину вместе с головой и там, где она лежала, облизал до блеска кафель, с ледяной корочкой по краю. Потом подошёл ко мне и ткнулся мордой в колено.

«…вкусно… ещё будет?.. ты не уходи… ладно, уходи… тёплый человек завтра придёт…»

— Завтра приду, — сказал я ему. — В пять. Ты ещё будешь спать.

В приёмной Олеся так и сидела на диванчике с телефоном. Подняв голову, она посмотрела на мои руки, пахнущие рыбой, и сморщила нос.

— Ты сказал десять минут, а прошло двадцать пять, — сказала она.

— Там было награждение.

— Кого наградили?

— Всех, кроме меня.

До дома было двадцать минут пешком. Олеся взяла меня под руку, сунув ладонь мне в карман куртки, и первые пять минут мы шли молча. Я чувствовал, что «потом» уже наступило и она ждёт, с какого конца я начну.

— Ну, — сказала она на углу у аптеки. — Сенклер.

— Сенклер, — согласился я. — Я у него обедал.

— Это ты уже говорил. Ты мне скажи, зачем ты у него обедал. Ты с ним неделю назад разговаривал так, будто он тебе денег должен. А сегодня он тебе суп варит.

— Не суп. Но готовит он лучше, чем я думал, я тебе уже говорил.

— Миш.

— Я ему нужен был как врач, — сказал я. — Дело одно было, со зверями, по фонду. Сенклер влез в это дело, ему нужен был врач, которому он верит. Ночь я был в промзоне. Ничего такого. Посмотрел зверей, сказал, что с ними делать.

— А днём обедал.

— Да. Он сказал, что если я упаду у него на крыльце, ему придётся объяснять, откуда у него на крыльце врач.

Олеся хмыкнула. Мы прошли мимо остановки, на которой мёрз одинокий мужик с собакой на поводке. Собака посмотрела на меня, потом на Олесю, и, не учуяв ничего интересного, снова уткнулась носом в урну.

— Подробнее ты мне не расскажешь, — сказала Олеся без всякого вопроса в голосе.

— Не сейчас. Там не только моё дело, теперь там ещё и полиция. Когда закончится, расскажу.

— Полиция, — повторила она. — Ты мне это так говоришь, будто про погоду.

— Полиция была не по мою душу. Я там был врачом Сенклера, без фамилии.

— Это ещё хуже, — сказала Олеся. — Ты понимаешь, что это ещё хуже?

Я понимал. Врача без фамилии можно вписать в протокол потом, любым, если кому-нибудь понадобится. Сенклер это тоже понимал, и поэтому не велел мне называть фамилию, но спорить об этом на улице в десятом часу вечера мне не хотелось.

— Понимаю. Сенклер сказал, что решит, — ответил я.

— Сенклер сказал, — Олеся остановилась, вытащила руку из моего кармана и посмотрела на меня в упор, снизу вверх. — Миш, я тебя не держу. Я знаю, что ты всё равно поедешь, если звери. Я только хочу, чтобы ты мне говорил, куда. Хотя бы адрес. Хотя бы одним сообщением.

— Хорошо.

— Не «хорошо». Обещай.

— Обещаю. Адрес, одним сообщением.

Она кивнула, сунула руку обратно мне в карман и пошла дальше, прижавшись ко мне плечом. Больше она ни о чём не спорила.

Дома было тихо. Шторм спал на диване, на моём месте, и не поднял головы. На кухне в раковине стояла одна кружка. Олеся включила чайник, но я покачал головой. Сил на чай не оставалось.

— Во сколько тебе? — спросила она.

— В пять в клинике. Значит, в полпятого встать.

Олеся взяла с тумбочки мой телефон, сама открыла будильник, выставила четыре тридцать и показала мне экран.

— Вот, — сказала она. — Чтоб ты не забыл и не поставил на пять, а потом не бежал.

— Я бы не забыл.

— Ты в прошлый раз поставил будильник на воскресенье, а был понедельник, — Олеся положила телефон обратно, экраном вниз. — Ложись.

Я лёг, не раздеваясь до конца, в футболке. Олеся выключила свет, легла рядом и положила голову мне на плечо.

— Миш, — сказала она в темноте. — А маленьких куда?

— Каких маленьких?

— Плюшкиных. Марина их у себя не оставит, ты же видел.

— Раздадим. Хорошим людям. Через два месяца, когда можно будет от матери оторвать.

— Одного я заберу, — сказала Олеся. — Самого мелкого. Самого кручёного, в Рогалика.

— Шторм будет против.

— Шторма я уговорю, — Олеся зевнула. — Он против только первые три дня.

Я хотел спросить, против чего Шторм был в прошлый раз первые три дня, но не успел.

Будильник зазвонил в половине пятого, и я выключил его раньше, чем Олеся успела проснуться. По улице я шёл в темноте, под фонарями, с мокрыми после умывания волосами, и на перекрёстке у аптеки меня обогнала поливальная машина. Кроме поливальщика, на улице никого не было.

Смолина была в клинике раньше меня, как и обещала. Когда я открыл дверь стационара, она стояла у холодильника в халате, застёгнутом на все пуговицы, с волосами, убранными под шапочку, и держала в руке коробку с ампулами.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — сказала она. — Я их ещё раз пересчитала. Десять.

— В третий раз?

— В четвёртый. Два раза вечером и два сейчас, — она поставила коробку на стол. — Я понимаю, что это лишнее. Я всё равно пересчитала.

Ампулы стояли в гнёздах коробки, десять в ряд, тёмного стекла, без маркировки. Девять старикам и одна Пуховику, и больше их нигде не было, ни в этом холодильнике, ни в городе. Лишнего тут быть не могло, так что я Смолину понимал.

Старики спали. Граф лежал у решётки, вытянув передние лапы, и медленно и ровно дышал. Найда спала на своем одеяле в углу, свернувшись, нос под хвостом. Пуховик лежал на пледе у батареи, и одна лапа у него во сне подёргивалась. Из послеоперационной через приоткрытую дверь слышалось тихое посвистывание: Юрка спал, повиснув вниз головой на прутьях, как ему положено.

Я вымыл руки и надел перчатки. Смолина разложила на подносе шприцы, бритву, спиртовые салфетки и листок замеров с колонками на каждого, заполненными до вчерашних восьми часов; последнюю строку вписала Любовь Степановна.

— В пять тридцать, — сказал я. — Пока замер до дозы. Начинаем с Графа.

Замер до дозы вышел ровный, у всех, чуть выше вечернего. Граф проснулся, когда я положил ему ладонь под грудь, где Ядро у старого кота сидит глубже, чем у молодой, и посмотрел на меня без интереса, как на знакомую процедуру.

«…опять ты… руки тёплые… ладно… делай своё…»

В пять тридцать Смолина набрала первую ампулу. Я поднял Графу ту же переднюю лапу, что и вчера: выбритая полоска над веной ещё не заросла. Антидот я вводил медленно, по делению в несколько секунд, держа вторую ладонь у него под грудью. Ядро под ладонью ответило на дозу: чуть сбилось и через полминуты пошло сильнее и чаще.

— Граф, плюс два деления, — сказала Смолина, глядя через плечо на мой браслет. — Ровно.

— Дальше.

Мы шли по очереди, как вчера, в том же порядке. Смолина набирала, я колол. Старики просыпались, вздыхали, кто-то пытался отдёрнуть лапу, кто-то не пытался. Седьмой была Найда.

Найда проснулась сразу, как только я сел рядом с ней на корточки, и посмотрела на меня мутным старческим взглядом. Лапу дала сама. Пока я брил ей полоску над веной, она лежала тихо и только раз повела ухом.

«…опять колоть… не надо… ну коли… больно не будет?..»

— Не будет, — пообещал я.

Я ввёл антидот так же медленно, как остальным. На последнем делении Ядро у неё под ладонью один раз сильно толкнулось, и замолчало.

Я не убрал ладонь. Секунда прошла, потом вторая. Под пальцами было пусто, только часто, испуганное сердце стучало отдельно. На третьей секунде Ядро толкнулось снова, слабо, и опять пропало.

— Михаил Алексеевич, — голос у Смолиной не изменился, но планшет она опустила. — Минус четыре. Минус пять.

«…бьёт… внутри бьёт… больно… уйди… нет, не уходи…»

Найда заскулила и попыталась встать. Свободной рукой я придержал её за холку.

— Время, — сказал я. — Пишите время. Каждую минуту замер.

— Пять сорок восемь, — Смолина уже писала. — Михаил Алексеевич, может, ещё одну, на добор…

— Ещё одной нет. Последняя Пуховика.

— Я знаю. Я спросила.

Ядро под ладонью ударило в третий раз, с длинной паузой после удара. Ритм был редкий и неровный, но каждый удар, когда он приходил, был полный, сильный, без дрожи. Ядро било само.

Провал случился на последнем делении, в ту самую секунду, когда доза зашла целиком, и старое Ядро сбрасывало рывками то, что вытравил антидот.

Я положил вторую ладонь ей на бок и толкнул через эмпатию то немногое, что умею: тепло, ровное и спокойное, в такт собственному сердцу.

— Пять сорок девять, — сказала Смолина. — Минус три.

Найда перестала скулить. Голову она положила обратно на одеяло и закрыла глаза.

— Пять пятьдесят. Минус два. Михаил Алексеевич, удары чаще.

— Вижу.

Под ладонью Ядро ударило, потом ещё, уже без провала между ударами, и пошло ровно, медленнее, чем у Графа, но ровно. Ещё через две минуты Смолина назвала ноль, а ещё через одну, плюс один.

«…тепло… не бьёт… спать…»

Найда уснула у меня под рукой. Я посидел рядом ещё немного, пока не понял, что колени у меня затекли и левую ногу я почти не чувствую. Встать пришлось, опираясь на решётку.

— Остальные, — сказал я. — Двое и Пуховик.

Двое оставшихся стариков приняли дозу спокойно. Пуховик проснулся, только когда я брил ему лапу, посмотрел на меня обиженно и чихнул снежинкой мне в рукав.

«…рано… темно ещё… рыба будет?..»

— Рыбу ты вчера съел. Лежи.

Он вздохнул, положил морду на плед и не открывая глаз, дал мне ввести антидот.

Ровно в шесть Смолина сняла замер. Он вышел ровный, у всех девятерых, и у Пуховика тоже, а у Найды выше вечернего на одно деление. Смолина записала цифры, поставила время и мелко и аккуратно расписалась внизу листа, как в журнале операций.

— Вторая доза прошла у всех, — сказала она. — Михаил Алексеевич, я в пять сорок восемь подумала…

— Я тоже, — сказал я. — И хорошо, что её не было. Тварь так быстро не возвращается, ей не на чем держаться, пока в крови антидот. Это старое Ядро сбрасывало то, что антидот за ночь вытравил, и сбрасывало рывками, иначе оно не умеет. Вторая ампула дала бы ему только лишнюю работу. Записывайте как реакцию на дозу, с цифрами по минутам. Покажем Петровичу.

— Я бы набрала, — сказала Смолина, не поднимая глаз от листа. — Если бы была одиннадцатая…

— Знаю. Поэтому в следующий раз, когда у вас рука потянется к лишней ампуле, вы скажете об этом вслух, как сегодня. Вы сказали, я услышал, всё правильно.

Я заглянул в послеоперационную и снял с переноски полотенце. Юрка висел вниз головой и смотрел на меня круглыми глазами, совершенно не сонными.

— Разрешите доложить, — сказал он. — Я не спал с пяти сорока восьми. Я слышал. Найда жива?

— Жива. Спит.

— Хорошо, — Юрка шумно выдохнул. — Это очень хорошо. Разрешите вопрос. Сейчас утро?

— Утро. Шесть часов, Смолина уже лист подписала, всё по протоколу, как ты любишь.

— Значит, арест окончен?