Глава 20

— Я слышал, — я поставил садок на край стола и встал рядом. — Дайте я.

Он не отошёл. Я положил свои ладони рядом с его, ниже, туда, где под рёбрами у енота, если нащупать правильно, отдаётся Ядро. Отдавалось оно слабо и с запинкой. Ветшев посмотрел на мои руки, потом на свои и убрал их.

Я начал. Ровно, без спешки, в том ритме, какой нужен Ядру этого размера и возраста, под каждый сигнал монитора. Я чувствовал пальцами, как оно отвечает, поначалу через раз, потом на каждое нажатие. Минуты через две линия на мониторе поднялась и пошла ровнее, без провалов. Я подержал ещё минуту, ослабляя нажим, и отпустил. Ядро держало само.

Ветшев сел на табурет и положил руки на колени ладонями вниз.

— Сколько раз за утро? — спросил я.

— Это третий.

— А до сегодняшнего утра?

— Ни разу. Ночь ровная была. Вчера ровно, ночь ровно.

Линия держалась ровной четыре минуты, и всё это время я стоял над енотом, не отходя от монитора. На пятой она дрогнула, на шестой провалилась.

Я положил руки обратно и запустил второй раз. Получилось быстрее, Ядро ещё помнило ритм, и через полминуты линия выровнялась.

Значит, дело было не в ночи и не в руках Ветшева. Что-то изменилось сегодня, и это что-то продолжало действовать.

— Илья, что вы сегодня меняли?

— Ничего, — сказал он и сразу поправился. — Подпитку. Вчера убавил на ступень, как говорил. Ночь прошла ровно, утром убавил ещё на одну.

— Всем?

— Всем. По графику.

Я посмотрел на флакон над енотом. Подпитка разгоняла Ядро и задавала ему ритм, один на всех, это я понял ещё на девятерых стариках. Пока её дают, Ядро идёт в чужом ритме. Когда её убавляют, Ядро должно вспомнить свой.

Молодое вспоминает за сутки. У этого енота стоял катетер в шее, значит, он был из самых тяжёлых и сидел на подпитке дольше остальных. Свой ритм его Ядро почти забыло, и вторая ступень за сутки оказалась для него слишком быстрой.

— Ему рано вторую, — сказал я. — У него своего ритма почти не осталось. Остальные вашу ступень, может, и держат, а он нет. Ему надо вернуть вчерашнюю дозу. Где журнал?

Ветшев подал мне с полки толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Записи в ней шли мелким убористым почерком, по клеткам и по часам: кому сколько, когда, какая линия. Таких журналов я не видел даже у Смолиной.

Мы вернули еноту вчерашнюю дозу. Ветшев менял флакон сам, руки у него на этом деле трястись перестали. Потом мы пошли вдоль рядов, от клетки к клетке. У каждого зверя я смотрел линию на мониторе или слушал Ядро руками там, где мониторов не хватало, а Ветшев называл, сколько этот зверь сидел на подпитке и как перенёс первую ступень. Двоим с катетерами я вернул дозу, как еноту. Остальные вторую ступень держали, их я оставил как есть, но следующую ступень расписал в журнале каждому свою, через разное число часов.

У клетки со старой лисой Ветшев остановился сам.

— Эта с первой ступени, со вчера, — сказал он. — Держит.

— Давно на подпитке?

— Не из первых. Но давно.

Я послушал Ядро руками. Шло ровно, только коротко, без запаса.

— Ей следующую не торопить, — сказал я. — И смотреть чаще, чем по графику. Если начнёт частить, сдвигаем ещё.

— Я всем по часам ставил, — сказал Ветшев.

— По часам хорошо для флаконов. Ядро по часам не живёт, у каждого свой. Сколько сидел на подпитке, столько примерно и отвыкать будет.

Ветшев этого не записал. Он кивнул и пошёл к следующей клетке, и по тому, как он, уходя, посмотрел на лису, я понял, что он запомнил.

Это заняло около часа. Енот всё это время лежал под лампой, и линия у него больше не падала.

«…тише… не толкает больше… тепло…»

Приоткрыв глаза, он мутно посмотрел на меня, по-стариковски, и снова их закрыл.

— Держит, — сказал я.

Ветшев кивнул и, не вставая с табурета, начал клониться набок. Я поймал его за плечо.

— Ложитесь.

— Не лягу. Вы их не знаете.

— Я их теперь знаю по вашему журналу, — сказал я. — Вы четвёртые сутки спите урывками, Илья. Вы сейчас енота запускали трясущимися руками. Ложитесь. Я посижу до утра. Если что случится, я вас разбужу.

— Не разбудите.

— Разбужу. Мне нужно будет у вас спросить, где тут чайник.

Он посмотрел на меня поверх очков долгим тяжёлым взглядом и, вздохнув, их снял. В углу зала стояли три стула. Ветшев составил их в ряд и лёг, подложив под голову свёрнутый свитер. Он уснул так быстро, что я не успел спросить про чайник.

Потом я вышел к воротам.

Саня сидел в седане с открытой дверью и чем-то из пакета кормил Кувалду. Охранник у внедорожника курил, отвернувшись. Я подошёл к Сане и наклонился к двери.

— Я остаюсь до утра.

— Мих, — Саня перестал кормить Кувалду. — Тебе Екатерина Андреевна…

— Знаю. Слушай меня. Езжай, Кувалду отвези в клинику. И позвони своему мужику с минивэном.

Саня застыл с куском в руке. Кувалда, пользуясь моментом, аккуратно забрал кусок у него из пальцев.

— Брать?

— Позвони. Скажи, пусть придержит. Скажи, доктор сам приедет посмотреть. Я ещё ничего не решил.

— Мих! — Саня выскочил из машины и, не зная, куда деть руки, хлопнул ладонью по крыше седана. Седан качнулся. — Мих, я ж говорю, огонь!

— Не царапай машину Толяну, — сказал я. — И приезжай за мной утром.

Он уехал, мигнув мне фарами на прощание, и Кувалда смотрел на меня из заднего окна, пока они не свернули за гаражи.

Вернувшись в зал, я перенёс садок поближе к стульям, где спал Ветшев, и приоткрыл крышку.

— Ты остаёшься здесь, — сказал я пчеле. — Когда я уеду, ты сидишь с ним. Если ему станет плохо или если зверю станет плохо, а он не сможет, ты летишь в клинику. В клинике скажешь Феликсу или любому, кто будет. Дорогу помнишь?

— Помню, — сказала пчела. — Я её два раза пролетела. Туда и обратно.

— Это четыре раза.

— Туда и обратно ночью и сюда сегодня с вами, — терпеливо объяснила пчела. — Два с половиной. Я помню.

Я достал телефон. Олесе я обещал присылать адрес каждый раз, как уезжаю, одним сообщением, и я его написал: «Промзона за товарной станцией, лаборатория. Я у Ветшева, тут зверь тяжёлый. Ночую тут. Всё хорошо». Прочитав написанное ещё раз, я подумал и стёр «Всё хорошо», потому что Олеся читала это слово правильно. Потом напечатал его снова и отправил.

Остаток дня ушёл на журнал. Я проверял линии каждые полчаса, а у енота каждые пятнадцать минут. Двое с катетерами держали ровно. Одна старая лиса с первой ступенью к вечеру начала частить, и я поставил ей следующую на сутки позже, чем расписал. В шкафу у стены нашёлся электрический чайник и пачка такого старого чая, что заварка в нём слиплась комками. Я заварил его и выпил, потому что другого не было.

Олеся позвонила в девятом часу.

— Миш, — сказала она. Голос у неё был ровный, и это было хуже, чем если бы она кричала. — Ты опять.

— Я вчера выспался, — сказал я. — Десять часов. Ты же сама будильник выключила.

— Я выключила, чтобы ты выспался. А не чтобы у тебя был запас на ещё одну ночь. Миш, ты понимаешь, что это разные вещи?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. Если бы понимал, ты бы сейчас был дома, — она помолчала, и я слышал, как у неё на кухне шумит вода. — Ты там ел?

— Чай пил.

— Чай. Какой чай?

— Старый.

— Миш, — сказала Олеся уже совсем другим голосом, и от этого голоса мне захотелось немедленно поехать домой. — Ты неделю не спишь. Ты на людей срываешься. Ты на Саню сорвался при всех. Так нельзя. Ты сам потом сидишь и сам себя ешь.

Я молчал. Про неделю я ей не говорил. Про Саню тем более.

— Откуда ты знаешь про Саню?

— Ребята из клиники сказали, — ответила Олеся. — А Екатерина Андреевна мне сама звонила. Днём. Она проснулась, позвонила в клинику и узнала, что ты уехал. И позвонила мне.

— Она тебе звонила?

— Она за тебя переживает, Миш. Она сказала, что ты её утром отпустил спать, а сам ушёл туда, откуда звонить некому. Она это мне вот так и сказала, этими словами. Мы с ней полчаса говорили.

Я представил себе Смолину, которая звонит Олесе и полчаса разговаривает с ней о моём сне, и не смог себе этого представить. Смолина никому не звонила, если звонок не касался замеров. А вот позвонила, и они обе полчаса обсуждали меня, как обсуждают пациента, не соблюдающего режим.

— Завтра утром я дома, — сказал я. — Саня привезёт.

— Утром ты будешь в клинике, я тебя знаю, — Олеся вздохнула. — Поешь. Там хоть что-нибудь есть?

— Сушки, — соврал я.

— Миш.

— Есть сушки, правда. В шкафу. Я сейчас поем.

Сушек в шкафу не было. После разговора я на всякий случай ещё раз проверил шкаф.

Ночь прошла ровно. Я сидел у стола с журналом и вставал к клеткам, слушая руками Ядра. К трём часам у енота линия перестала давать даже мелкие зубцы, и я стал подходить к нему каждые полчаса, как ко всем. Ветшев спал на стульях, не шевелясь, и один раз во сне сказал «тихо, тихо». Пчела сидела в садке и всю ночь смотрела то на него, то на меня.

Около шести Ветшев проснулся. Нашарив очки, он надел их и первым делом пошёл к еноту. Он сверил линию с журналом и долго молчал.

— Ровно, — сказал он.

— Ровно, — согласился я. — Лиса частила к вечеру, я ей сдвинул ступень на сутки. Остальные держат.

Ветшев пролистал журнал до моих записей и прочитал их от начала до конца, двигая губами. Почерк у меня был хуже, чем у него, но он не сказал ни слова.

— Илья, — сказал я. — Переходите к нам.

Он поднял голову от журнала.

— Куда к вам?

— В клинику. Фам-техом. Будете лечить у нас. Зарплату назначу, оформлю по диплому, без всякой ведомости. Этих, — я кивнул на клетки, — перевезём, когда встанут, вы сами скажете, когда. С ними и придёте.

Ветшев смотрел на меня долго, не мигая. Судя по его лицу, такого ему давно не предлагали. По ведомости он был лаборантом, и к клеткам его ставили как лаборанта.

— У вас звери, которые говорят, — сказал он.

— Говорят.

— Сыч ваш на меня протокол заведёт.

— Он на всех заводит. Привыкнете.

Он снова опустил глаза в журнал и, перевернув страницу назад, посмотрел на свой собственный почерк.

— Подумаю, — сказал Ветшев.

Саня приехал в половине восьмого, как и обещал, и два раза посигналил у ворот. Охранник во внедорожнике проснулся и посмотрел на него без любви.

Я оставил Ветшеву журнал с последними записями и показал ему садок на столе.

— Пчела останется с вами. Если что, она прилетит к нам.

Ветшев посмотрел на садок, потом на меня.

— Она тоже говорит?

— Вторые сутки.

Он хмыкнул и ничего не сказал. Пчела на веточке сложила крылья и устроилась поудобнее.

В седане было тепло и пахло собакой. Кувалда лежал на заднем сиденье, положив голову на лапы, и при виде меня застучал хвостом по обивке. Саня протянул мне через плечо бумажный стакан.

— Кофе. С заправки. Ты там ел вообще?

— Чай пил.

— Олеся мне вчера звонила, — сказал Саня, выруливая за гаражи. — Спрашивала, во сколько я тебя заберу. Я сказал, в семь. Опоздал на полчаса, ты ей не говори.

Я пил кофе и смотрел, как за окном светает над товарной станцией. Кофе с заправки был слишком сладкий, и мне он нравился.

Говорить я собирался дома, вечером, спокойно, после того как сам решу, какими словами. Но Саня сидел рядом, Кувалда дышал мне в затылок, и вечером могло быть уже поздно. Оттягивать такие разговоры я сам всегда запрещал другим.

— Сань.

— А?

— Я хотел извиниться.

Саня покосился на меня и снова уставился на дорогу.

— За что?

— За Кувалду. За тот раз, когда я тебя Шестаковым назвал. При всех.

Саня молчал. Потом он включил поворотник, хотя поворачивать было некуда, и выключил его обратно.

— Мих, ты чего? — спросил он с подозрением. — Ты заболел?

— Я выспался, — сказал я. — Позавчера. Сань, я серьёзно. Прогноз на Кувалду давал я. Что за неделю он привыкнет, говорил тоже я. Ошибся я, а сорвался на тебе. Ты тогда стоял ближе всех.

— Не, погоди, — Саня даже притормозил. — Погоди, Мих. Это я ж его упустил. Он у меня квартиру разнёс, я недосмотрел, он и ушёл. Я его потом по дворам искал. А потом ты акт подписывал, у тебя лицензия. Я думал, ты мне правильно тогда сказал. Я думал, это я перед тобой виноват.

— Ты передо мной не виноват.

— А кто тогда виноват?

— Я, — сказал я. — Я пообещал тебе, что за неделю будет нормально. А надо было говорить про месяц и предупредить, что он может разнести квартиру.

— Так я бы всё равно не поверил, — честно сказал Саня. — Я ж думал, он у меня через три дня шёлковый будет.

Кувалда за нашими спинами вздохнул и переложил голову с одной лапы на другую.

— Ну вот, — сказал я. — Значит, виноваты мы оба.

— Не, — Саня помотал головой. — Ну ты-то в чём? Ты ж его вылечил. Ты ему Ядро склеил, он у тебя круги по двору нарезал. Он без тебя бы до сих пор у бытовки сидел. А я его взял и в квартиру засунул, где ему развернуться негде. Я перед ним виноват больше.

— Ты его с боёв вытащил, — сказал я. — Без тебя его бы вообще не было.

— А ты лечил!

— А ты его по дворам искал!

Мы оба замолчали. Кувалда на заднем сиденье поднял голову и посмотрел на одного и на другого, решая, видимо, кто из нас первым даст ему что-нибудь съесть. Не дождавшись, он сунул нос в щель между сиденьями, нашёл там скомканную бумажку и, деловито прижав её лапой, начал жевать.

— Кувалда, это чек! — Саня обернулся и потянулся назад. — Это чек за бензин, Кувалда, мне его Толяну отдать надо!

Кувалда проглотил остаток чека и посмотрел честными глазами на Саню.

— Ну всё, — Саня развернулся обратно. — Ну всё. Толян меня убьёт. Толян сказал, бензин на мне, но чек показать.

— Скажешь, что чек съел пёс, — сказал я. — Это хотя бы правда.

Саня хмыкнул и засмеялся, а следом засмеялся и я, впервые за неделю, глядя, как Кувалда облизывается и снова лезет носом в щель между сиденьями, проверяя, не осталось ли там второго чека.

Когда отсмеялись, Саня вытер глаза рукавом и, сделавшись серьёзнее, сказал:

— Мих. Я тоже хотел сказать. Ну, тогда. Ты нормально всё сказал. Я не обижался. Ну, немного обижался. Но не на тебя.

— А на кого?

— На себя, — Саня пожал плечами. — Ну всё, проехали.

— Проехали.

Помолчав, он вдруг оживился.

— Слушай, я ж тебе главное не сказал! Я мужику с минивэном позвонил, как ты велел. Вчера, сразу. Он говорит, раз доктор сам приедет, придержит. Говорит, он других покупателей уже штук пять отшил. Мих, он говорит, ему главное, чтоб в хорошие руки. Ну, это он про машину, — добавил он, заметив, как я на него смотрю.

— Сколько придержит?

— Пока ты не посмотришь. Он сказал, сегодня-завтра, а потом уже всё, у него переезд.

Я допил кофе. В уме у меня снова сошлись миллион сто и сумма на счёте. Рядом сидел Саня, который держал одну руку на руле, а второй размахивал.

— Сегодня или завтра съезжу сам, — сказал я. — Посмотрю.

— Мих!

— Посмотрю, я сказал. Не куплю. И по дороге в клинику заедем в зоомагазин.

— Зачем?

Вместо ответа я показал большим пальцем через плечо, туда, где Кувалда доедал из щели последние крошки бумаги.

— Его надо кормить чем-то, кроме чеков.

Зоомагазин стоял на углу у рынка и открывался в восемь. Мы оказались в нём первыми покупателями. Продавец, молодой парень в зелёной жилетке, ещё раскладывал на прилавке ценники и при виде Кувалды, вошедшего на поводке впереди Сани, сделал шаг назад, к кассе.

— Он у нас спокойный, — сказал Саня.

— Угу, — сказал продавец, не выходя из-за кассы.

Корма для собак занимали целую стену. Саня пошёл вдоль неё уверенно и остановился у красных пачек с нарисованным куском мяса.

— Вот, — он похлопал по пачке. — Вот этот. С говядиной. Он его любит.

— Откуда ты знаешь, что любит?

— Я ему давал. Он ест.

— Он чек за бензин ест, — сказал я. — Это не значит, что он чек любит.

Я прошёл дальше по стене и с полки снял серую пачку, поменьше и подороже. На обороте мелким шрифтом был напечатан состав. Я прочитал его целиком. Корм был для крупных пород, с хондроитином и глюкозамином, без зерна. У Кувалды были воспалённые суставы после боёв и трещина в оболочке Ядра. Трещину мы закрыли, но лишний вес им был ни к чему. Говядина в красной пачке шла, судя по составу, на третьем месте, после кукурузы и пшеницы.

— Вот этот, — сказал я.

Саня подошёл и с недоверием посмотрел на серую пачку.

— Мих, там же мяса нет.

— Есть. Курица.

— Курица это не мясо. Это курица. Он у меня на курицу даже не смотрит.

— Ему курицу можно. Ему кукурузу нельзя.

— А он кукурузу и не ест. Он мясо ест. Вот это. С говядиной.

— Там кукурузы больше, чем говядины. Почитай состав.

— Я не читаю состав, я на картинку смотрю! На картинке говядина!

Продавец, поняв, что пёс никого есть не собирается, вышел из-за кассы и подошёл к нам, всё ещё не зная, чем тут можно помочь.

— Вам подсказать?

— Нам нужен корм, — сказал Саня.

— Нужен корм для суставов, — сказал я одновременно с ним.

Продавец посмотрел на одного из нас, потом на другого.

— А вы из-за чего спорите? — осторожно поинтересовался он. — Если из-за цены, то у нас на серый сейчас скидка…

— Мы не из-за цены, — сказал Саня. — Он говорит, этот нельзя.

— Я говорю, тот можно, — поправил я. — А этот вредно.

— А он любит этот! — Саня ткнул пальцем в красную пачку.

— Ему нельзя то, что он любит.

— Да он любит то, что можно!

Продавец перевёл взгляд на Кувалду, который во время нашего спора сидел посреди прохода и внимательно нюхал нижнюю полку. По лицу продавца было видно, что он пытается понять, кто из нас хозяин пса и почему второй спорит с ним о курице, вместо того чтобы просто взять обе пачки.

Кувалда решил вопрос сам.

Пока мы смотрели друг на друга, он вытянул шею к нижней полке и, ухватив зубами жёлтую пачку с нарисованной овчаркой, самую дешёвую на всей стене, одним движением челюстей прокусил её насквозь. На линолеум посыпались мелкие коричневые шарики. Кувалда, не обращая на нас внимания, улёгся над рассыпанным и начал есть.

Мы с Саней и продавцом втроём уставились на жёлтую пачку.

— Вот, — сказал Саня после паузы. — Видишь. Он вообще не то любит.

Состав на жёлтой пачке я читать не стал. Я заранее знал, что там увижу.

За жёлтую пачку мы заплатили полную цену, и продавец, сжалившись, дал нам к ней пустой пакет, чтобы пересыпать остатки. Серую пачку я взял тоже, по скидке. Красную Саня вернул на полку и, отходя, прощаясь, погладил её по боку.

Из магазина мы вышли втроём. Саня нёс серую пачку под мышкой и пакет с остатками жёлтой. Кувалда шёл впереди на поводке, облизываясь, и время от времени оглядывался на дверь магазина, явно собираясь туда вернуться.

* * *

К вечеру в ординаторской собрались все, кто был в клинике.

Любовь Степановна принесла из дома противень пирожков с капустой, укрытый полотенцем, и поставила его на стол, отодвинув в сторону листы замеров. Смолина, будь она здесь, этого бы не одобрила, но у неё был выходной, и спорить с вкусняшками было некому. Денисов ел второй пирожок, держа его над блюдцем, чтобы не крошить на журнал. Ксюша сидела на подоконнике, поджав ноги, и рассказывала, как у них идёт запись в компьютере.

— Два дня ни одного двойного! — она загибала пальцы. — Сегодня семь человек, все по времени, все в одной таблице. Любовь Степановна сама троих записала!

— Та двоих, — поправила Любовь Степановна, подкладывая Денисову третий пирожок. — Третьего ты за меня дописала, я ж видела.

— Он позвонил, когда вы в стационаре были!

— Ото ж. А я б его в голове держала.

Саня сидел у двери на табурете, Кувалда лежал у его ног. Оба смотрели на противень. Кувалда смотрел упорнее.

Я пил чай с чабрецом, первый за два дня, и ел пирожок сидя, как велела записка Олеси. Минивэн я решил смотреть завтра с утра, на свежую голову. Саня, узнав об этом, весь день ходил по клинике и говорил «Мих, огонь» каждому, кто попадался, а я насчитал восемь раз.

— Товарищи, — проскрипел Феликс со шкафа.

Все разговоры стихли. Феликс на шкафу выпрямился, распушив грудь, и обвёл ординаторскую взглядом.

— Комиссия рассмотрела кандидатуру единицы летучая мышь, — объявил он. — Единица летучая мышь в ходе операции «Приёмник» проявила стойкость, в ходе ареста нарушений не допускала, в ходе ночного совета вела себя дисциплинированно, если не считать обиды.

— Я не обижался, — сказал Юрка с карниза над окном. — Я соблюдал дистанцию.

— Если не считать соблюдения дистанции, — поправился Феликс. — Комиссия постановила. Присвоить единице летучая мышь звание наблюдателя комендатуры. Без права вылета.

Юрка на карнизе раскрыл крылья во всю ширину, едва не сбив штору.

— Служу клинике! — громко отрапортовал он и тут же, спохватившись, сложил крылья. — Разрешите вопрос. Без права вылета это временно?

— До снятия подозрений.

— А когда снимут подозрения?

— Когда комиссия сочтёт нужным.

— Понял, — сказал Юрка, и по его голосу было слышно, что звание ему нравится больше, чем без права вылета. — Благодарю комиссию.

— Поздравляю, — Нюша подошла к подоконнику и посмотрела на Юрку снизу вверх. — Ты теперь наблюдатель. А что ты будешь наблюдать?

— Всё, — твердо сказал Юрка.

— Это много, — сказала с уважением Нюша.

Паскаль, всё это время сидевший на шкафу над противнем, решил, что торжественная часть закончилась, и начал медленно сползать вниз по дверце, к пирожкам.

— Наградной пирожок полагается всем присутствующим, — сказал он, не прекращая сползать. — Это традиция. Я бы сказал, протокол.

— Эклер у тебя был в среду, — сказал я.

— Пирожок это не эклер! Пирожок с капустой! Капуста это овощ! Овощ это здоровое питание!

Любовь Степановна, не глядя, отломила от пирожка край с капустой и положила на блюдце у шкафа. Паскаль спустился к блюдцу, сделавшись от удовольствия бледно-зелёным, под цвет свежей капусты.

В окно постучали.

Все повернули головы. За стеклом, в свете фонаря, билась пчела.

— Паскаль, форточка, — сказал Феликс.

Паскаль с пирожком в лапах посмотрел на форточку, потом на пирожок и выбрал форточку. Он отодвинул шпингалет за две секунды. Влетев в ординаторскую, пчела сделала круг под лампой и села на край стола, прямо между противнем и моей кружкой.

Ксюша ахнула, а Саня перестал жевать. Любовь Степановна, которая про пчелу ещё ничего не знала, подняла полотенце, чтобы прикрыть пирожки.

— Доктор, — сказала пчела.

Любовь Степановна опустила полотенце обратно и медленно села на стул.

— Ой, — сказала она. — Ото ж.

— Говори, — сказал я.

— Илья велел передать. Он согласен. Он сказал: передай Покровскому, я согласен на его клинику.

В ординаторской стало тихо. Денисов поставил на блюдце чашку. Ксюша на подоконнике схватила Саню за рукав, хотя до Сани ей было далеко и пришлось тянуться.

Я смотрел на пчелу.

Ветшев согласился. Утром он сказал «подумаю», а к вечеру уже передал, что согласен.

— А почему он сам не позвонил? — спросил я.

— Не знаю, — сказала пчела. — Он велел лететь, я полетела.

Я достал телефон. Номер Ветшева был в последних вызовах, второй сверху. Я нажал на него и поднёс трубку к уху. В ординаторской все молчали, и слышно было, как Кувалда у Саниных ног облизывается.

Гудков не было. В трубке что-то щёлкнуло, и ровный записанный женский голос произнёс:

— Аппарат абонента выключен.