Глава 19

Все в клиентской разом повернулись к тумбочке.

Пчела сидела на той же веточке, что и всегда, и смотрела сквозь стекло садка на Феликса. Она замерла, сложив крылья и не шевеля усиками, и по ней совсем нельзя было сказать, что две секунды назад она произнесла первую в своей жизни фразу.

Паскаль от неожиданности сел на хвост и стал серым, под цвет линолеума. Нюша сделала два шажка назад и упёрлась задом в ножку стула. Юрка на карнизе раскрыл было крыло, но тут же их сложил. Он вежливо кашлянул и покосился на зашитое.

Феликс помолчал, переступая с лапы на лапу на спинке стула. Все эти месяцы он слышал из этого садка только шорох. Сейчас ему полагалось что-то сказать, а слов, подходящих к случаю, в протоколе не было.

— Кто разрешил говорить? — спросил он тоном дежурного по части.

— Никто, — ответила пчела. — Я сама. Вы же спрашивали, кто полетит.

— Комендатура спрашивала товарищей.

— Я тоже живу в клинике. У меня документы есть.

Возразить против документов было нечего. Документы у пчелы действительно имелись, Феликс сам видел, как главврач подшивал их в папку.

— Почему молчала раньше? — Феликс сощурился, наклонив голову набок.

— Нечего было сказать, — пчела переползла по веточке ближе к стеклу. — Теперь есть. Я маленькая. Ночью меня никто не увидит, а днём на меня никто не смотрит. До промзоны долечу, назад тоже. Дорогу Юрка покажет, я запомню.

— Я покажу! — Юрка вытянулся на карнизе во всю длину. — Разрешите доложить, я могу показать прямо сейчас, по ориентирам. От клиники на товарную станцию, там вдоль путей…

— Отставить, — Феликс поднял крыло. — Вопрос не в дороге. Вопрос в доверии.

Паскаль к этому времени вернул себе нормальный цвет и даже немного порозовел.

— Это нечестно, — протянул он со шкафа, куда успел забраться, пока все смотрели на садок. — Я каждый день разговариваю, а летит пчела, которая молчала. Где логика? Где, я вас спрашиваю, справедливость? Я на каждом собрании присутствую, между прочим, на каждом. И ни одного взыскания по форме.

— Три взыскания, — сказал Феликс.

— По форме ни одного.

Феликс не стал спорить. Он смотрел на пчелу. Пчела смотрела на него и молчала, ожидая решения, и в этом молчании было больше порядка, чем во всём выступлении Паскаля. Феликс это отметил.

— Комендатура проверяет добровольцев, — объявил он. — Задание. Дежурная спит в ординаторской. В пальцах у дежурной ручка. Ручку из пальцев вынуть так, чтобы дежурная не проснулась, и доложить, где ручка. Справишься, полетишь. Не справишься, полетит комендатура.

— Феликс, она же не поднимет ручку, — шёпотом сказала Нюша. — Она маленькая.

— Поднимать не надо, — сказала пчела. — Надо вынуть.

Подумав, Нюша подошла к тумбочке и встала на задние ноги, опираясь копытцами о край. Крышка садка сидела туго. Нюша поддела её пятачком и, толкнув ещё раз, сдвинула на ширину пальца. Пчела выбралась в щель и, покружив над тумбочкой, улетела в тёмный коридор.

Феликс перелетел на карниз коридора, к двери ординаторской, туда, откуда полчаса назад засёк время. Паскаль спрыгнул со шкафа и, держась плинтуса, побежал за ним по полу. Его никто не звал. Нюша осталась у садка, Юрка на своём карнизе.

Смолина спала так же, как и полчаса назад, положив голову на сложенные руки. Настольная лампа была повёрнута к стене, свет падал на лист замеров и на правую руку дежурной с ручкой. Пальцы лежали на ручке свободно.

Пчела села Смолиной на костяшку указательного пальца и поползла вниз, к ногтю. Феликс видел это с карниза: пчела шла медленно, останавливаясь после каждого шага. Палец у Смолиной дёрнулся. Во сне дежурная разжала пальцы и подложила ладонь под щёку.

Ручка покатилась по столу.

Паскаль, всё это время стоявший у самой двери на задних лапах, дёрнулся за ручкой и хвостом сбил с тумбочки у входа пустой стакан. Стакан ударился о графин, тот качнулся, и звон в тишине ночной клиники вышел такой, что Феликс на карнизе распушил перья.

Ручка докатилась до края стола и упала на пол.

Смолина подняла голову, не открывая глаз. Повернув лицо в другую сторону, к стене, она поправила под щекой ладонь и снова уснула. Стакан, лёжа на боку, ещё немного покачался.

Пчела вылетела из-под лампы и опустилась на карниз рядом с Феликсом.

— Ручка на полу, — доложила она. — Под столом, у левой ножки, колпачком к стене. Дежурная спит. А шум был не мой.

— Вижу, — проскрипел Феликс.

Спланировав вниз, он подобрал ручку клювом и вернулся в клиентскую. Паскаль пришёл следом, стараясь держаться у стены.

— Товарищи, — Феликс положил ручку на тумбочку рядом с садком. — Комендатура заносит в протокол. Задание полностью выполнено. Объект изъят без пробуждения дежурной. Шум в ходе операции произвела единица хамелеон, самовольно присоединившаяся к операции. Ручка приобщается к делу как вещественное доказательство.

— Я страховал, — сказал Паскаль.

— Ты звенел.

— Я страховал звеня! Это разные вещи!

— Решение, — Феликс даже не повернул головы в его сторону. — Вылет к Ветшеву разрешён. Без сопровождения. Задача: посмотреть, как Ветшев и его звери, и до рассвета вернуться. В контакт не вступать. Если Ветшеву плохо, сразу возвращаться, комендатура будет решать, будить ли главврача.

— Поняла, — сказала пчела.

— А ты вернёшься? — не отходя от садка, спросила Нюша.

— Вернусь, — ответила пчела. — Я маленькая, меня не видно. Я уже говорила.

— Паскаль, форточка.

Паскаль, вздохнув на всю клиентскую, полез по шторе вверх. Отодвигать шпингалет он умел лучше всех, потому что тренировался по ночам на кухонном шкафчике Любови Степановны, где хранились сушки. Форточка открылась, и с улицы в комнату потянуло холодом.

— Разрешите хотя бы проводить до угла, — Юрка подался вперёд с карниза. — До угла и обратно. Я покажу, где поворот на станцию. Это займёт четыре минуты.

— Отклоняется. У тебя крыло зашито. Дорогу доложишь отсюда.

— От клиники на товарную станцию, — с готовностью начал Юрка. — Там вдоль путей до гаражей. Между гаражами проезд, в конце проезда забор с воротами. За воротами зал.

— Запомнила, — сказала пчела.

— А проводить хотя бы до угла? Три минуты. Крыло исправно функционирует.

— Юрий, — Феликс посмотрел на него снизу вверх. — Ты под подозрением. Подозреваемые не провожают. Подозреваемые висят.

Юрка повернулся к стене.

Покружив под потолком, чтобы привыкнуть к холодному воздуху, пчела вылетела в форточку. Нюша подошла к окну и смотрела на улицу, пока там было на что смотреть. Феликс вписал в протокол время вылета: два часа семь минут. Юрка висел на карнизе носом к стене и до утра больше ничего не сказал.

* * *

Проснулся я сам, без будильника, и долго не мог понять, что меня разбудило. Потом понял: меня разбудило то, что я выспался.

Будильник Олеся выключила ещё с вечера, пока я чистил зубы, и никому об этом не сказала. На кухне стояла тарелка с сырниками, накрытая другой тарелкой, а под ней лежала записка: «Ешь сидя». Я съел три сырника сидя, а четвёртый на ходу, в прихожей, натягивая ботинок, и записку на всякий случай сунул в карман, чтобы потом сказать, что выполнял.

Голова была ясная. За последнюю неделю я успел забыть, какой она бывает, и всю дорогу до клиники с интересом прислушивался к себе. Глаза не жгло. Вывеску аптеки на углу я прочёл с первого раза, не перечитывая. Молодому телу хватило десяти часов сна, чтобы вернуть всё, что оно брало взаймы, без процентов.

В клинике было тихо. Слишком тихо для утра, когда в стационаре живут сова-химера, говорящий хамелеон и свинка, у которой на любое утро есть вопрос.

Смолина сидела за столом в ординаторской, уже в халате, умытая и собранная, и разглядывала лист замеров. Перед ней лежали ещё три таких же. На меня она посмотрела коротко и по-деловому.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич. В два, в четыре и в шесть все ровные. Найда в четыре просыпалась, поела каши, легла обратно. Пирата я послушала дополнительно, у него ритм чистый.

— Спасибо, Екатерина Андреевна. А сами как?

— Сама нормально, — она отложила лист и нахмурилась. — Вы ручку мою не видели? Синяя, с колпачком.

— Не видел. А что, других нет? В стаканчике штук пять лежит.

— Странно. Я её в руке держала, — Смолина приподняла лист замеров, заглянула под него и под соседние. — Дальше я уже другой ручкой писала, из стаканчика. А свою не нашла. Под столом посмотрела, на тумбочке посмотрела. Как бы кто из зверей не стащил.

— Может, в карман сунули.

— Я не сую ручки в карман, — отрезала она таким тоном, что больше про карман я не заикался. — Я, кажется, задремала ночью. Минут на десять, не больше. Когда я проснулась, на боку у двери лежал стакан.

Она сказала это ровным голосом, как сдают смену, и всё-таки на меня не смотрела. Для Смолиной уснуть на дежурстве было примерно то же, что для Петровича перепутать пробирки. Я решил, что выговаривать ей не за что, и заодно подумал, что вчера домой отправляли меня, хотя ей отдых был нужен ничуть не меньше.

— Десять минут, когда в шесть все ровные, это не проступок, — сказал я. — Идите спать. Вечером вы мне нужны свежей.

— Я ещё…

— Екатерина Андреевна.

Смолина перевела взгляд с меня на лист, потом обратно и встала. Куртку она надела у двери, сумку взяла со стула. Уже на пороге она обернулась.

— Если найдёте ручку, положите на стол.

— Положу. Синяя, с колпачком, я запомнил. Идите, Екатерина Андреевна.

Она ушла. Я дождался, пока в приёмной хлопнет входная дверь, и пошёл в стационар.

Звери были на местах, все до одного и все подозрительно смирные. Пуховик спал в своём углу, вытянув лапы. Паскаль сидел на шкафу, держа хвост колечком, и так старательно смотрел в потолок, что сомнений не оставалось: он ни при чём. Нюша лежала на подстилке, положив пятачок на копытца, и при моём появлении закрыла глаза. Юрка висел на прутьях клетки, в которой его держали под арестом, хотя дверца была открыта, и висел он ко мне спиной.

Феликс сидел на верхней полке. Под ним, на краю полки, лежала синяя ручка с колпачком.

Остановившись, я уставился на ручку, а Феликс на меня.

— Главврач, — выпрямляясь, проскрипел он. — Докладываю. Ночь в стационаре прошла без происшествий. Личный состав находился на местах. Старики спали. Дежурная несла службу.

— А ручка?

— Вещественное доказательство.

— Чего?

— Несения дежурной службы.

Нюша у меня за спиной открыла один глаз и тут же его снова закрыла. Паскаль, не меняя позы, стал чуть розовее.

Я хотел спросить, о каком деле идёт речь, если ночь прошла без происшествий, но из клиентской донёсся голос, и я его не узнал.

— Доктор, можно я доложу? У меня быстрее.

Голос был женский, негромкий и очень отчётливый. Говорили из-за двери, со стороны тумбочки у окна. Никого из людей в клинике, кроме меня, не было, все звери сидели передо мной, а Пуховик спал, да и вслух никогда не говорил.

Пришлось выйти в клиентскую.

На тумбочке у окна стоял садок-инсектарий. Крышка была закрыта неплотно, со щелью на ширину пальца. Пчела сидела на веточке и смотрела на меня.

Говорящих зверей у меня в клинике хватало, и после Юрки я был уверен, что удивить меня в этом смысле уже нечем. Пчела удивила. Пока я стоял и переваривал услышанное, в голове сами собой перебирались версии. Ядро у неё окрепло после операции, это я видел сам. Имплант давил на что-то, что отвечает за речь, только у пчелы такого места быть не должно. Ни одна версия не годилась. Я наклеил на всё это бирку «разобраться позже».

— Это ты сейчас сказала? — спросил я.

— Я, — ответила пчела. — Я с ночи говорю. Можно доложить?

Феликс влетел в клиентскую следом за мной и возмущённо распушившись сел на карниз.

— Доклад сдаёт комендатура, — объявил он. — Рядовой состав докладывает через коменданта.

— Комендант сказал, что ночь прошла без происшествий, — сказала пчела. — А я летала. Это происшествие.

Под моим взглядом Феликс медленно, с достоинством, отвернул голову к окну.

— Летала куда? — спросил я.

— К Ветшеву. Комендант разрешил. Я сдала экзамен.

— Какой экзамен?

— Ручку, — сказала пчела.

Я оглянулся на дверь стационара. Оттуда на меня смотрели три пары глаз: Паскаля, Нюши и, вверх ногами, Юрки. Пуховик спал.

— Разрешите доложить, доктор, — сказал Юрка, не меняя положения. — Экзамен был честный. Комендант всё видел с карниза, всё по правилам.

— Я не сомневаюсь, Юрий, — сказал я. — Виси.

Я снова повернулся к садку.

— Это мы ещё обсудим. Отдельно и подробно. Сейчас докладывай.

Пчела переползла по веточке поближе к стеклу.

— Долетела в три. Ворота закрыты, у ворот машина, в машине двое, один спит. Я пролезла под крышей, там щель у трубы. В зале свет горит. Звери все живые, я пересчитала. Ветшев не спит. Сидит на табурете у клеток, где звери с трубками в шее. В руке держит картонку. На картонке ваш номер, я прочитала, цифры крупные. Он её держит и не звонит. Я смотрела час, он так и сидел. Потом встал, у одного зверя что-то поправил, снова сел и опять взял картонку. Я улетела, когда стало светать.

Она замолчала. Феликс на карнизе тоже молчал и больше не распушался.

Я знал эту картонку. Я сам оторвал её от коробки из-под перчаток и крупно написал на ней номер, чтобы Ветшев прочёл без очков. Он тогда ничего не сказал и сунул картонку в нагрудный карман.

Если бы он не собирался звонить, картонка так и лежала бы у него в нагрудном кармане. Ветшев держал её в руке всю ночь, а спал он уже четвёртые сутки урывками.

— Спасибо, — сказал я пчеле. — Хороший доклад.

— Я знаю, — сказала она.

Я забрал ручку у Феликса и положил Смолиной на стол, как обещал.

К десяти в приёмной стало людно.

Я вышел к стойке за картой и застал там картину под названием «Двойная запись», хоть в рамку вставляй. У стойки стояли трое. Мужчина в пуховике держал на руках рыжего хорька, у которого на усах и на загривке белел иней. Дама в бежевом пальто держала на поводке эфирную таксу с перевязанной лапой. Третьей была пожилая женщина в вязаном берете, без зверя, зато с пакетом мандаринов.

По ту сторону стойки, плечом к плечу, стояли Ксюша и Любовь Степановна.

— Михаил Алексеевич, Зайцев записан на десять, — выпалила Ксюша, тыча пальцем в раскрытый журнал. — Вот, видите, Зайцев, хорёк, десять ноль-ноль, я его ещё в четверг записывала, он сам звонил, я ему два раза время повторила!

— Та шо ты мне журналом машешь, — Любовь Степановна развернула ко мне общую тетрадь в клеточку. — Вот, сынок, Галина Петровна, такса, лапа. Я её в пятницу записала. На утро.

— На какое утро, Любовь Степановна? Тут же времени нет!

— А шо время? Утро оно утро и есть. Она пришла утром.

— Так и Зайцев пришёл утром!

— Ото ж, — веско сказала Любовь Степановна. — Все пришли. Всех примем.

— Мы не можем всех принять в десять! У нас один врач на приёме!

— Та два у нас врача, вон стоит один.

Мужчина с хорьком переводил взгляд с одной на другую. Дама с таксой поджала губы и посмотрела на часы. Хорёк у мужчины на руках фыркнул, на стойку осыпался иней, и мужчина подул на пальцы.

Из стационара проскрипел голос:

— Бюрократия! Две конторы на один рабочий класс!

Мужчина с хорьком обернулся на голос.

— Радио у нас, — сказала ему Любовь Степановна, не поворачивая головы. — Старое. Не выключается.

— А можно мне к старичкам? — спросила у меня женщина в берете, пользуясь паузой. — Мне соседка говорит, у вас тут девятеро, которых вы от смерти забрали. Я мандаринчиков принесла. Я только посмотрю, я на минутку.

Ксюша открыла рот, чтобы что-то ответить ей, Любови Степановне и мне одновременно, и я поднял руку.

— Тихо, — сказал я. — Обе.

Я сказал это негромко, и Ксюша закрыла рот. Любовь Степановна поджала губы, и тетрадь из рук выпускать не стала.

У хорька на усах и по загривку лежал иней, от лопаток к шее, а сам хорёк сидел у хозяина на руках спокойно и не дрожал. Ядро у него было ледяное, лишний холод уходил в шерсть. Срочного тут ничего не было. С таксой я разобрался так же быстро: повязка свежая, лапу собака ставила, на меня смотрела без интереса. Плановая перевязка.

— Кирилл, — позвал я.

Денисов вышел из процедурной, на ходу натягивая перчатки.

— Такса в процедурную, перевязка, — сказал я. — Хорька в аппаратную, у него лишний холод, посмотри на эфирографе, сколько сидит в шерсти. Будешь принимать обоих.

— Одновременно? — переспросил Денисов, глядя то на хорька, то на таксу.

— Перевязку ты делаешь за двенадцать минут, эфирограф строит модель три. Пока строит, ты успеешь размотать бинт. Пока бинт отмокает, успеешь посмотреть модель.

Денисов подумал секунду и кивнул. Через минуту он уже бегал между процедурной и аппаратной, держа в одной руке ножницы, в другой распечатку, и на ходу спрашивал у дамы, давно ли собака хромает, а у мужчины, давно ли хорёк сыплет инеем.

Женщину в берете я проводил до двери сам.

— Старики у нас в стационаре, на карантине, — сказал я ей. — К ним даже я захожу в маске. Это не выставка, Анна…

— Николаевна.

— Анна Николаевна. Мандарины им нельзя. Скажите соседке спасибо, что переживает. Все девятеро живы.

Она оглянулась на дверь стационара и вышла, довольная, что поговорила с самим доктором. Мандарины оставила на стойке.

Когда я вернулся, Ксюша и Любовь Степановна стояли там же, где я их оставил. Журнал и тетрадь лежали рядом на стойке, раскрытые, и обе хозяйки, не глядя на меня, косились каждая на чужую книгу.

В приёмной больше никого не было. Я встал перед стойкой.

— Теперь слушайте, — сказал я. — Обе. Я сейчас скажу один раз.

Ксюша вытянулась. Любовь Степановна сложила на животе руки.

— Только что у стойки стояли три человека, и каждому из них мы отвечали своё. Мужчина с хорьком слышал, что он записан. Дама с таксой слышала, что она записана. И оба слышали, как вы при них выясняете, кто из вас главнее. Если бы у хорька было что-то серьёзное, мы бы потеряли эти пять минут на ваш спор, а он бы потерял Ядро. Это понятно?

— Михаил Алексеевич, я же… — начала Ксюша.

— Понятно? — повторил я.

— Понятно, — тихо сказала она.

— Любовь Степановна?

— Та понятно, — проворчала Любовь Степановна. — Шо ж тут непонятного.

— Тогда так. Журнал закрываем. Тетрадь тоже. С сегодняшнего дня запись ведётся в компьютере, в одной таблице, со временем. Все дела клиники тоже в компьютере: кто пришёл, кого приняли, сколько заплатили. Пишет та из вас, кто взяла трубку или стоит у стойки. Отвечаете за запись вы обе. И спрашивать я буду с обеих.

— А если она запишет, а я не знаю? — Любовь Степановна кивнула на Ксюшу.

— Откроете компьютер и узнаете. Он на стойке стоит, не в сейфе.

— Я в компьютере не сильно, — сказала Любовь Степановна, и в голосе у неё впервые прозвучало что-то похожее на растерянность.

— Ксюша покажет. Ксюша, ты покажешь сегодня, после приёма, сама, без меня, и так, чтобы Любовь Степановна потом не звала тебя к каждой записи.

— Покажу, Михаил Алексеевич, — Ксюша кивнула так поспешно, что у неё съехали очки. — Я ей таблицу сделаю, крупными буквами, с цветами, у меня шаблон есть…

— Шаблон потом. Теперь второе, — я посмотрел на одну, потом на другую. — Я не буду разбираться, кто из вас первая начала. Мне это неинтересно. Если завтра у стойки окажутся двое на одно время, разговор будет с обеими, и одинаковый. Кто бы из вас не записал.

Ксюша открыла рот и закрыла его. Любовь Степановна посмотрела на меня долгим взглядом.

— Строгий, — сказала она погодя, но уже без обиды. — Ото ж правильно. Шоб не бегать с двумя книжками.

Больше никто ничего не сказал.

— Работаем, — сказал я.

Когда через двадцать минут я вышел из стационара, они сидели за компьютером вдвоём. Ксюша щёлкала мышкой и тараторила про столбцы. Любовь Степановна сидела рядом на табурете, держа в руках закрытую тетрадь, и время от времени тыкала пальцем в экран, приговаривая: «Та шо он у тебя мигает». Журнал лежал на краю стойки, под мандаринами.

В полдень в приёме был перерыв. Денисов ушёл мыть руки после таксы, Ксюша с Любовью Степановной разбирались в компьютере уже без крика. Я сел с телефоном в ординаторской.

Номер Ветшева у меня был с прошлого раза, со второго звонка. Он ответил после пятого гудка.

— Да.

— Илья, это Покровский. Как у вас там?

— Нормально, — сказал Ветшев. Голос у него был сиплый и тусклый, без привычной колючки. — Не приезжайте.

— Я ещё не сказал, что приеду.

— Не приезжайте, — повторил он.

Где-то за ним, в глубине зала, коротко и часто пищал монитор. Я слушал этот писк, пока Ветшев молчал. Писк шёл неровно, с пропусками. Я знал, что такой звук бывает, когда линия проваливается вниз.

— Илья, у вас монитор…

В трубке щёлкнуло, и пошли короткие гудки.

Я посидел с телефоном в руке, глядя на график доз над столом. Перезванивать смысла не было: он не взял бы, а если бы взял, сказал бы то же самое.

Ветшев мог бросить трубку из гордости, а мог потому, что монитор пищал рядом и обе руки нужны были там. Судя по писку, гордость он приплёл для порядка.

— Кирилл, — я вышел в коридор. — Клиника до вечера на тебе. Старики по графику, замер в два и в шесть. Если что-то с Найдой, звони.

— А вы? — Денисов вытирал руки бумажным полотенцем и смотрел на меня с подозрением.

— А я к Ветшеву.

— А Екатерина Андреевна?..

— Екатерина Андреевна сейчас спит, — сказал я. — Пусть спит. Ты ей потом расскажешь, что я ушёл в здравом уме и выспавшийся.

— Она же меня спросит, почему я вас не остановил, — сказал Денисов и посмотрел на полотенце у себя в руках.

— Скажешь, что пытался. Ты пытался.

Денисов вздохнул: объясняться потом со Смолиной предстояло ему.

Потом я набрал Саню.

— Мих, — Саня ответил с первого гудка, на ветру. — Я во дворе. Кувалду выгуливаю. Чего?

— Ты на чём сегодня?

— На колёсах, — бодро сказал Саня. — Толяновская стоит. Ну седан. Ну тот.

— Ты его Толяну не вернул?

— Ну как не вернул… — в трубке зашуршало. — Я ему позвонил. Он сказал, ладно, пока не надо, у него всё равно спина. Он сказал, только не царапай. Я не царапаю. Мих, куда ехать?

— В промзону, к Ветшеву. Через пять минут у крыльца.

Перед выходом я зашёл в клиентскую. Пчела сидела в садке на веточке. Я взял садок с тумбочки обеими руками.

— Комендатура возражает, — с карниза объявил Феликс. — Боевая единица изымается без согласования.

— Комендатура согласует задним числом, — сказал я. — Пчела мне нужна там. Если с Ветшевым что-то случится, а меня рядом не будет, она прилетит сюда быстрее, чем кто-нибудь дозвонится.

— Я прилечу, — подтвердила пчела.

Феликс подумал и кивнул.

— Согласовано. Вылет оформляется как командировка.

— А я? — Паскаль свесил голову со шкафа. — Я тоже могу в командировку. Я в любую щель пролезу, вы знаете.

— Ты в машине позеленеешь на первой же яме, — сказал я. — Сиди. Форточка на тебе.

Седан Толяна стоял у крыльца с работающим мотором. Задняя дверь у него с первого раза не закрывалась, это я помнил, и Саня, выскочив, захлопнул её за мной с размаху, так что качнулся весь кузов. Кувалда сидел сзади, у другого окна, и при виде садка заинтересованно потянулся носом через сиденье.

— Кувалда, нельзя, — сказал Саня, перегнувшись назад и оттаскивая пса за ошейник. — Это не еда. Это коллега.

— Это пчела, — сказал я.

— Коллега-пчела. Мих, она у тебя теперь чего, ездит?

— Она теперь разговаривает.

Саня обернулся ко мне всем корпусом, забыв про дорогу. Я сказал ему про светофор, и он развернулся обратно.

— Да ладно, — сказал он. — Да ну. Скажи что-нибудь.

— Езжайте, пожалуйста, ровнее, — сказала пчела. — Тут трясёт.

Саня присвистнул. Минут пять он ехал молча, что для Сани было рекордом, и я уже начал волноваться, не случилось ли с ним чего. Потом его прорвало.

— Мих, а вот слушай, раз уж мы едем. Нам же машина нужна? Ну скажи, нужна?

— Нужна, — согласился я. — Я ещё насчёт фургона когда-то прикидывал. Прикинул и отложил.

— Не, фургон это другое, — Саня крутанул руль, объезжая яму, и пчела в садке переползла на другую веточку. — Это минивэн. Мне пацаны с автосервиса сказали. Мужик продаёт, переезжает, ему срочно. Минивэн нормальный, не битый, движок перебранный, я сам под ним лежал. Восемь мест, а если задние сиденья снять, туда вольер встаёт. Два вольера! Или носилки. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Не, ты не понимаешь, — Саня оторвал одну руку от руля и рубанул ею воздух. — Это ж скорая! Скорая для зверей! Наклейку на бок, номер клиники, мигалку на крышу, ну мигалку нельзя, ладно, без мигалки. Нам звонят, мы выезжаем. Сбили кого на трассе, плохо кому в частном доме, бабка с котом за городом, у которой автобус раз в день. Мы едем. Я за рулём, Ксюха со мной, она ж с любым зверем договорится. Приезжаем, грузим, везём к тебе. Мих, огонь же!

— Сколько?

Саня не моргнув назвал цену.

— Миллион сто. Он больше не скинет, я уже спрашивал. Сказал, он и так даром отдаёт.

За окном гаражи тянулись вперемешку с бетонным забором.

В уме я разложил то, что у нас было. На счёте клиники, за вычетом ампул и реагентов, благодаря гольдмановским клиентам, которые платили по пятикратному прейскуранту, лежало чуть больше миллиона ста. Хватало на всё. Только если отдать всё, что лежит, подушки на всякий случай не останется, а случаи у нас последнее время приходили по два в неделю. С другой стороны, за последний месяц мы на такси до Бродов и до отлова, а теперь на чужом седане, который нельзя царапать, наездили столько, что половина минивэна на эти деньги уже стояла бы у крыльца.

И Саня про скорую был прав. Это было неприятнее всего.

— Подумаю, — сказал я.

— Мих!

— Я сказал, подумаю. Смотри на дорогу, у тебя пчела в машине.

— Пчела всё слышала, — сказала она из садка.

Кувалда на заднем сиденье чихнул. Саня, сияя, свернул за товарной станцией в проезд между гаражами, и в конце проезда показался забор с воротами и машиной перед ними.

У ворот стоял тёмный внедорожник. Из него вылез крупный мужчина в куртке, оглядел седан Толяна вместе с Саней и псом и подошёл к моему окну.

— Вы куда?

— Я врач Сенклера, — сказал я. — Был здесь позавчера ночью.

Он пригляделся. Второй, в машине, опустил стекло и что-то сказал, чего я не расслышал. Первый кивнул.

— Проходите. Машина пусть тут стоит.

— Сань, жди, — сказал я и, взяв садок, вылез.

Дверь в зал была не заперта. Внутри горел свет, два ряда клеток тянулись вдоль стен, и в дальнем конце, у стола под лампой, сидел Ветшев.

На столе лежал пожилой енот, с седой мордой и катетером в шее. Капельница над ним стояла на штативе, флакон был наполовину пуст. Ветшев держал обе ладони у енота под рёбрами и нажимал. Монитор рядом пищал часто и сбивчиво, и линия на экране шла низко, проваливаясь на каждом третьем ударе.

Ветшев нажимал правильно, с той силой и в том ритме, в каком делают непрямой массаж Ядра. Только руки у него тряслись, и он сжимал их сильнее, чтобы унять дрожь, а от этого они тряслись ещё больше. Через каждые несколько нажатий ладонь соскальзывала, и линия опять проваливалась.

Он поднял на меня глаза. Очки у него сидели на самом кончике носа.

— Я же сказал, не приезжайте.