Глава 13

Ружья никто не опустил. Максим держал ствол на уровне моей груди, Георгий чуть ниже, а Тимофеевы смотрели поверх моей головы на крупного волка, и это меня волновало больше всего.

— Доктор, — Георгий говорил тихо, не сводя с меня мушки. — Я тебя по-хорошему прошу. Ты сам вчера нам про стаю всё растолковал. Про коз, зубы, и про то, как они кусают. Мы тебе поверили. Мы за тобой сюда пришли. А теперь ты встал и закрываешь их собой. Объясни, я хоть пойму, за что ты мне утро портишь.

Объяснять я ничего не собирался, но и стоять молча под пятью стволами было глупо. Мужики с ружьями плохо переносят тишину. Георгий сам рассказывал, как на прошлой облаве всадил медоеду в бок две пули подряд.

— Ладно, — вздохнул я. — Смотрите сами. Только не дёргайтесь, я подниму руку.

Я медленно поднял левую руку, навёл браслет за спину, на волчицу, и развернул запястье экраном к ним. Окно повисло над рукой бледно-голубым прямоугольником. С края оврага его было видно не хуже, чем мне.

[Вид: Волк сумеречный — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 2 — Эфир: теневой — Статус: охранный вид, Охранный реестр — Состояние: истощение, перегрев Ядра]

Георгий прищурился. Белобрысый вытянул шею, у него зашевелились губы. Тимофеев-младший прочитал раньше всех и коротко присвистнул.

— Сумеречный, — сказал я. — У всех четверых одно и то же, я на троих смотрел. Это охранный вид, мужики. Он в Охранном реестре. Таких по всей области, может, десяток стай, а может, уже меньше.

— И чего? — Максим сморщился. — Волк и волк. Хоть сумеречный, хоть какой. Коз они резали? Резали. Буяна взяли? Взяли.

— А то, — я опустил руку, и окно погасло. — Что у Тимофеева-старшего в кармане разрешение на опасных фералов. Я его вчера читал, хорошая бумага, с печатью. Только охранный вид под эту бумагу не попадает. Ни под какую не попадает. За него дают срок, а охотбилет сразу отбирают, на месте, и обратно уже не выдают.

Стволы чуть качнулись: мужики перестали целиться и начали думать.

Пуховик у моих ног тихо фыркнул. Он стоял, расставив лапы, и холодил перед собой камни. От его дыхания у берега над водой поднимался пар. Трое за моей спиной его прекрасно видели и чуяли, а уходить всё равно не собирались.

«…не боятся… меня не боятся… я барс… я большой… почему не боятся…»

Голос у него был обиженный до глубины души. Я положил руку ему на загривок, чтобы он не вздумал доказывать, какой он большой.

Первым понял Тимофеев-старший. Я видел, как это случилось: он перевёл взгляд с моей руки на волчицу, потом на молодых, и по-моему, сам этого не заметив, опустил ружьё стволом в мох. Лицо у него посерело.

— Зимой, — сказал он. Голос у него оказался хрипловатый и неожиданно высокий для такого здоровенного мужика, и я сообразил, что за всё время ни разу его не слышал. — Зимой приходили двое, к моему двору, к козам. Здоровые, серые, на загривке чёрное. Ночью пришли, я их из сарая положил, обоих.

Георгий медленно повернул к нему голову.

— Ты чего несёшь?

— Того и несу, — Тимофеев-старший смотрел в мох. — В январе. Я думал, волки и волки. Закопал за огородом. Никому не сказал, чтоб не болтали. Я с ними до утра провозился, земля мёрзлая.

Белобрысый присвистнул, уже не так весело, как младший. Тимофеев-младший уставился на отца так, будто видел его в первый раз. Похоже, и он ничего не знал.

Я посмотрел на молодых. Ноги у них были длинные и нескладные, а хвосты они до сих пор не научились держать. Прошлогодние. Зимой им было месяцев семь, может, восемь. Взрослые ушли к посёлку за едой и не вернулись. С тех пор эти четверо жили сами, как умели. А умели они плохо. Отсюда и козы, которых неумело грызли, по многу раз, и бросали на полдороге, отсюда и Буян на цепи, потому что цепная собака не убегает.

Картина сложилась целиком, и легче мне от этого не стало.

— Это их родители были, — тихо проговорил я. — Ваши двое.

Тимофеев-старший ничего не ответил. Он стоял, опустив ружьё, и смотрел на трёх молодых над волчицей.

Остальные свои ружья держали по-прежнему. Только теперь целились они уже не в меня и не в волков, а куда-то в промежуток. По лицам было видно, что каждый сейчас прикидывает, что ему самому будет за то, что он здесь стоит.

— Доктор, — Георгий облизнул губы. — А сколько дают? За охранного?

* * *

Внизу, у последней ступеньки, Смолина остановилась и посмотрела наверх. Про Шнурка она так и не переспросила. Утром Ветшев ответил ей «по прошлому месту, потом», и с тех пор это «потом» висело у неё в журнале на полях со звёздочкой. Сейчас Ветшев был наверху один, если не считать Феликса, который, конечно, считался, и Нюши у стены. Подняться обратно, встать в дверях и спросить при всех было бы проще всего.

Она уже взялась за перила, когда из приёмной закричала Ксюша:

— Екатерина Андреевна! Екатерина Андреевна, скорее, он синеет!

Смолина сунула журнал под мышку и пошла на голос.

В приёмной у стойки стояла молодая женщина в пуховике нараспашку, с переноской в обеих руках, и переноска ходила ходуном. Из переноски нёсся сухой, лающий кашель, с таким надрывом, что женщина сама морщилась на каждом приступе. Ксюша выскочила из-за стойки и уже держала дверь в процедурную.

— Сюда, сюда, ставьте на стол, — тараторила она. — Не бойтесь, у нас тут все кашляют, ой, то есть не все, то есть вы не думайте…

— Ксения, — оборвала её Смолина. — Дверцу.

Ксюша открыла дверцу переноски, и на стол, цепляясь клювом за решётку, выбрался серый попугай с красным хвостом. Жако, взрослый, крупный, перо гладкое, ухоженное, кольцо на лапе. Он сделал два шага по столу, растопырил крылья, раскрыл клюв и закашлялся снова.

Кашлял он страшно. Птиц на столе у Смолиной перебывало много, но такого кашля она ни разу не слышала. Попугай сгибался пополам, втягивал голову, хрипел. В паузах между приступами было слышно, как у него что-то сипит и свистит. Голая белая кожа вокруг глаз у него покраснела. Хозяйка зажала рот ладонью.

— Держите его, — Смолина уже мыла руки. — Ксения, полотенце. Аккуратно, со спины, крылья к телу.

Ксюша взяла попугая полотенцем так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Попугай у неё в руках даже перестал вырываться. Смолина приложила к его спине детский стетоскоп с маленькой головкой и стала слушать.

Приступ кончился так же резко, как начался. Попугай вздохнул, щёлкнул клювом и, вывернув голову, одним глазом внимательно посмотрел на Смолину.

Она прослушала его справа и слева, потом, по очереди, воздушные мешки, сверху вниз. Дыхание было частое, как у всех птиц, и совершенно спокойное. Свиста и сипа, которые она только что слышала с другого конца стола, в груди у попугая не было.

Она сняла стетоскоп и, посветив фонариком, заглянула попугаю в клюв. Хоаны оказались чистые, без налёта, язык розовый. Зоб под пальцами был пустой и мягкий, ноздри сухие. Глаза у попугая блестели ясно. Смотрел он теперь на пуговицу у неё на халате. Потянулся к пуговице клювом, примерился и попробовал её открутить.

— Сколько это продолжается? — спросила Смолина, отводя его клюв двумя пальцами.

— Месяц, — сказала хозяйка. — Может, чуть больше. Раньше редко, а теперь по нескольку раз в день. И ночью. Он ночью меня будит. Я думала, простыл, мы окно открывали. Купила витамины в зоомагазине, там продавец сказал, от простуды. Не помогло. Его зовут Кеша. Ну, то есть, я знаю, что всех зовут Кеша, но он правда Кеша, это бабушка назвала, у неё в детстве тоже был Кеша.

— Ест?

— Ест. Хорошо ест. Орехи грызёт, яблоко. Разговаривает, ругается, когда я ухожу. Только кашляет. Я в интернете прочитала, у них аспергиллёз бывает, это правда? Это же грибок, это же не лечится?

— Лечится, — отрезала Смолина. — И я пока не вижу у него аспергиллёза.

Попугай отвлёкся от пуговицы, вытянул шею и снова закашлялся. Ксюша перехватила его поудобнее. Смолина опять приложила стетоскоп, теперь прямо во время приступа, и слушала, пока не стих кашель.

Дыхание было чистое. Попугай кашлял, сгибался, хрипел, краснел вокруг глаз, а в мешках у него было тихо и сухо, как у здоровой птицы, которая просто сидит на жёрдочке.

Смолина выпрямилась. Такого она тоже ни разу не видела, и на одну короткую минуту ей стало до неприличия интересно, как бывало в институте над редким препаратом.

— Какая артикуляция, — пробормотала она.

— Что? — испуганно переспросила хозяйка.

— Ничего, — Смолина повернулась к ней. — Ваш Кеша не простужен. Лёгкие и мешки я слышу хорошо, они чистые. Это ещё ничего не значит, поэтому сегодня мы его посмотрим как следует: возьмём кровь, мазок из клюва и сделаем модель Ядра. Оставить его у нас на пару часов сможете?

Хозяйка, не отнимая ладони ото рта, закивала.

— Ксения, оформи. Карточку заведи сразу в компьютере, — добавила Смолина и, подумав, уточнила: — Любовь Степановна пусть не беспокоится, я сама потом проверю.

Ксюша кивнула и, перекладывая Кешу обратно в переноску, задела локтем лоток с бинтами. Лоток съехал со стола, Смолина поймала его, не глядя, и поставила на место. Кеша в переноске щёлкнул клювом и сказал вполне отчётливо, бабушкиным голосом:

— Ох, боги.

Хозяйка покраснела.

— Это он от бабушки, — она смутилась ещё больше. — Он всё за ней повторяет.

Смолина отметила это и пошла звать Денисова.

* * *

— Не знаю, — сказал я честно. — Я фамтех, Георгий Иваныч, а не судья. Знаю, что дают, и что охотбилет потом не вернёшь. А сколько, это вам в районе скажут, если до района дойдёт.

— Если дойдёт, — медленно сказал Максим.

Я посмотрел на него и понял, что сказал лишнее.

Максим стоял на самом краю, на шаг впереди остальных, и ствол у него больше не дрожал. Губы у него до сих пор были белые, но лицо стало спокойное и даже какое-то деловое: задачка у него решилась, и он сам удивился, до чего она простая.

— Мужики, — не оборачиваясь, сказал он. — А кто узнает-то? Овраг глухой, до посёлка три километра. Кончим их тут, всех четверых, закопаем, как Тимофеев зимой. И всё. Никакого реестра. Волков не было, и мы их не видели. Доктор, ты ж никому не скажешь? Ты ж у нас в гостях.

Тимофеев-младший отвёл глаза. Белобрысый посмотрел на Георгия, а Георгий ничего не ответил. Это молчание мне понравилось меньше всего, что я слышал за утро. Тимофеев-старший так и стоял с опущенным ружьём и смотрел на молодых, будто ничего не слышал.

— Максим, — я повернулся к нему. — Опустите ружьё.

— Ты отойди, доктор, — он шагнул с края вниз, на склон, на один шаг, потом на второй, чтобы взять крупного не через меня, а сбоку. Склон под ним осыпался, из-под сапог покатились камешки. Теперь он стоял почти рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки, и целился мне за плечо. — Отойди, говорю. Это за Буяна.

Палец у него лёг на спуск.

Я ударил снизу ладонью по цевью, и ружьё грохнуло уже в небо. Грохнуло так, что у меня заложило правое ухо. Над оврагом с ёлки посыпалась хвоя и сухие ветки, где-то в стороне взлетела сорока и заругалась на весь лес.

Сзади зарычали.

Обернуться я не успел. Крупный молодой метнулся мимо волчицы через ручей, вверх по склону, на Максима, на того, кто стрелял, и шёл он прямо через меня, потому что я стоял у него на дороге. Я видел только серое пятно и жёлтые глаза, и у меня в руке был чужой ствол, а другой рукой я держал поводок.

Пуховик выдохнул.

От его лап по камням и по воде между мной и волком хлестнула белая полоса. Камни на склоне покрылись толстым скользким инеем. Волк влетел передними лапами в этот иней, его развернуло боком, задние лапы поехали, и он остановился в метре от моих колен, присев и упираясь, с поднятой верхней губой. Из пасти у него шёл пар.

Мы смотрели друг на друга. Волк рычал, но вперёд не шёл, лапы у него стояли на льду: он не понимал, как по этому льду идти дальше. Пуховик стоял у моих ног, опустив голову, и тоже низко и долго рычал.

«…нельзя… моё… мой человек… не пущу… холодно тебе… уходи…»

Я так и держал ствол Максима задранным вверх, в ёлку. Максим тянул ружьё на себя, а я не отпускал. Пальцы у меня на цевье побелели. Ружьё было двуствольное, второй ствол у него был ещё заряжен, и я это помнил очень хорошо.

— Отпусти, — прошипел Максим.

— Не отпущу, — сказал я. — Вы мне скажете, кого вы собирались закапывать, Максим. Четверых волков или ещё и меня? Потому что я отсюда не уйду, а свидетель я неудобный, я разговорчивый.

Максим дёрнул ружьё ещё раз и перестал.

Волк на льду попятился задом, не сводя с меня глаз. Потом он развернулся, перемахнул ручей и встал над волчицей, как стоял, широко расставив лапы и закрывая её собой. Двое других так и не двинулись с места.

Я выдохнул и посмотрел наверх, на остальных.

— Георгий Иваныч, — сказал я. — Вы меня послушайте сейчас, ладно? Один раз, а потом сами решайте. Про зиму я вам ничего обещать не могу. Что будет Тимофееву за двух январских, я не знаю, и врать не стану, что обойдётся. Может, обойдётся. Он стрелял у себя во дворе, ночью, без браслета, по зверю, который пришёл к его козам, не зная, кто это. Может, не обойдётся. Не знаю. А вот что будет за этих, — я кивнул назад, на овраг, — знаю точно. Вы теперь все знаете, кто они. Я вам показал. Белобрысый вон даже губами шевелил, когда читал, я видел. Если сейчас кто-нибудь из вас выстрелит, это будет уже не ошибка и не двор. Это будет охранный вид, при свидетелях, по сговору и с закапыванием. За такое дают столько, что Максим выйдет, а Буяна уже никто и не вспомнит.

Наверху стало тихо. Сорока где-то в стороне ещё ругалась, но уже без прежнего задора.

Георгий постоял, потом опустил двустволку, переломил её и вынул патроны. Патроны он сунул в карман плаща и застегнул его на молниию.

— Всё, — буркнул он. — Отбой. Ружья на плечо.

Белобрысый опустил ружьё сразу, с облегчением, будто держать его ему давно надоело. Тимофеев-младший помедлил, глядя на отца, и тоже опустил. Когда я отпустил ружьё Максима, он отступил наверх, на край, держа его стволом в землю, и отвернувшись, встал там.

Тимофеев-старший своё ружьё так и не поднял. Он смотрел на молодых.

Наверху тем временем тихо заговорили, а через минуту уже в голос, и я понял, о чём.

— Я ж говорил, — белобрысый махнул рукой в сторону ручья. — Я ещё в феврале говорил, следы не те. У медоеда лапа другая. Говорил ведь, Георгий Иваныч?

— Ты в феврале говорил, что это рысь, — буркнул Тимофеев-младший.

— Ну рысь. Тоже не медоед.

— Мы и в мае думали, что волки, — Тимофеев-младший почесал затылок. — Отец ещё говорил. Ну, не говорил, но думал. По лицу было видно.

Георгий посмотрел на них обоих так, что оба замолчали, но я видел, что это ненадолго. Мужики, которые с зимы трижды ходили облавой на медоеда, теперь в один голос вспоминали, как с самого начала знали про волков, и ещё немного, и выяснилось бы, что медоеда они с зимы не ловили, а охраняли.

Пуховик у моих ног отряхнулся, и с его шерсти посыпались снежинки. Он посмотрел на троих в овраге, которые его так и не испугались, и демонстративно сел к ним спиной.

«…невоспитанные… я их заморозил… а они стоят…»

— Ты молодец, — сказал я ему тихо и почесал за ухом. — Ты большой и страшный. Просто они ещё маленькие и не понимают.

Пуховик не поверил, но за ухом почесать дал.

Я посмотрел на волчицу. Она лежала на боку и часто дышала. Бок у неё ходил мелко и быстро, как у зверя, у которого кончаются силы. Молодые стояли над ней втроём, и крупный опять смотрел на меня.

— Георгий Иваныч, — не оборачиваясь, сказал я. — Я спускаюсь к ней. Вы стойте, где стоите. И Пуховика не трогайте, он сейчас злой.

Я спускался медленно, боком, держась левой рукой за корни, а правой отпустив поводок на всю длину. Пуховик шёл впереди, на полкорпуса, оставляя при каждом шаге на камнях белые пятна. Склон был короткий, метра три, но я потратил на него, наверное, минуту. И всю эту минуту крупный смотрел мне в лицо.

Я остановился внизу у ручья и присел на корточки, чтобы стать ниже. До волчицы было шага четыре. Молодые стояли над ней, и все трое рычали вразнобой, кто громче, кто тише.

— Тихо, — сказал я им. — Тихо, ребята. Я её посмотрю, и всё. Я доктор. Я вашего медоеда вчера штопал, он теперь в бане лежит, на полке, ему там хорошо. Он вас гонял, я знаю, но это он не со зла, у него характер такой.

Говорил я, конечно, для себя. Волки слов не понимают, им важно, как говорят, а говорил я ровно, негромко, тем голосом, каким уговариваю на столе любого, кому сейчас будут делать больно. Я протянул вперёд руку, ладонью вниз, и медленно, по полшага, стал подвигаться к волчице.

Я потянулся к ним чутьём, осторожно, как к любому новому пациенту.

«…не трогай… наша… наша она… не трогай…»

Это был крупный. Голос у него в эмпатии оказался совсем мальчишеский, ломкий, и злости в нём было меньше, чем страха.

«…ест не может… мы носим… она не ест… мы носим, а она не ест…»

Это был второй, тот, что слева. Третий молчал и только мелко дрожал, прижимаясь к волчице боком.

Я подвинулся ещё на полшага. Когда крупный оскалился, я остановился. Пуховик рядом со мной на него коротко зашипел, по-кошачьи, и крупный от неожиданности отступил, а Пуховик повернулся ко мне с таким видом, будто хоть кто-то в этом лесу его испугался. Я дотянулся до волчицы и положил ладонь ей на шею.

Она дёрнулась, оскалилась, клацнула зубами в воздухе рядом с моим запястьем и уронила голову обратно на камень. Сил у неё не было даже на то, чтобы укусить.

Дальше я быстро работал, потому что времени у неё было немного.

Шерсть свалялась, под ней прощупывался каждый позвонок. Слизистые оказались бледные, почти белые, а десна у клыков холодная. Я оттянул кожу на загривке, и складка не расправилась, а так и осталась стоять: обезвоживание, и серьёзное. Слабое сердце частило под ладонью, с пропусками. Я посмотрел ей зубы. Резцы стояли острые, без стёртостей, а на белых клыках я не нашёл ни одного жёлтого пятна. Такие зубы бывают в год с небольшим, как у трёх над ней.

Значит, она была им сестрой, из того же помёта, только ей повезло меньше.

Я взял в руки правую переднюю лапу. Культя на месте двух средних пальцев зажила давно, кожа на ней была голая, розовая и гладкая, без воспаления. По краям с обеих сторон остались одинаковые вмятины от дуг. Это был капкан, судя по ширине вмятин, старый и мелкий, на лису или на зайца. Такие ставят и забывают. Она попала в него, видимо, ещё волчонком, вырвалась и оставила в нём пальцы.

С такой лапой охотиться она не могла. Догнать косулю на трёх ногах невозможно, а зайца тем более. Её кормили трое. Добывали они неумело, бросали добычу, когда их спугнут, а потом опять шли за новой, чтобы принести ей. А последние дни она перестала есть.

Я положил ладонь ей на грудь, туда, где у волка под рёбрами сидит Ядро, и сразу отдёрнул руку. Под ладонью было горячо, гораздо горячее, чем должно быть у живого зверя. Ядро билось часто и неровно, с каждым ударом отдавая жар. Оно держало её на ногах, пока могло. Когда она перестала есть, держать стало нечем. Теперь Ядро выжигало само себя.

Если ничего не сделать, до ночи оно не дотянет. А потухнет Ядро, вместе с ним уйдёт и она.

Я сбросил рюкзак и вытряхнул на камни всё, что там было. Кроме укладки с зажимами и двух пакетов шовного, там были бинт и пакеты для проб, один с шерстью. Седативное я извёл вчера на медоеда, а больше ничего, что можно было бы ей вколоть, в аптечке не нашлось. Зато на самом дне лежал свёрток в фольге.

Олесины бутерброды.

— Пуховик, — позвал я. — Иди сюда. Иди, мне нужна твоя помощь. Холодом, вот сюда, только тихонько, ей сейчас много нельзя.

Пуховик оглянулся на троих, которые его не боялись, и подошёл, лёг рядом с волчицей и положил передние лапы ей на грудь, обе сразу.

«…горячая… очень… я холодный… я помогу… но они всё равно невоспитанные…»

Шерсть у волчицы под его лапами покрылась инеем. Она вздрогнула всем телом и задышала глубже.

Я зачерпнул ладонями воду из ручья и поднёс ей к морде. Первую горсть она не взяла, вода вылилась на камни. Вторую лизнула, третью выпила всю, жадно, и потянулась за четвёртой. Я поил её минут пять, понемногу, по горсти, чтобы её не вывернуло, а потом развернул фольгу.

В фольге был хлеб с сыром и варёной колбасой. Олеся резала колбасу толстыми кусками, как для мужика, который будет весь день ходить по лесу, и сейчас я был ей за это очень благодарен. Я отщипнул кусок колбасы и положил волчице под нос.

Она долго нюхала и только потом взяла. Колбасу она съела всю, а хлеб с сыром есть не стала.

Трое над ней смотрели, как она ест. Крупный опустил голову и подошёл ко мне вплотную, обнюхал мне руку и колено. Я не двигался. Он фыркнул мне в ладонь, отошёл и лёг рядом с сестрой, положив морду ей на спину.

Сверху, с края оврага, на всё это молча смотрели пятеро мужиков.

Я посидел ещё немного, держа руку у волчицы на груди, под лапами Пуховика. Жар стал меньше, но не ушёл. Я понимал, что Пуховик его только придержал. Остудить Ядро до нормы здесь было нечем, а она голодная лежит на холодных камнях, и Ядро разгорится снова, как только Пуховик уберёт лапы.

Её надо было забирать.

Я сложил всё обратно в рюкзак и встал. Волчица весила, на глаз, килограммов двадцать, для взрослого зверя совсем ничего, кожа да кости. До посёлка было три километра, и половина из них по ельнику.

— Ты чего задумал, доктор? — крикнул сверху Георгий.

— Забираю её, — я перехватил лямку рюкзака. — Сама она не дойдёт, а тут она до вечера не доживёт. Я её к Жанне отнесу, там баня, там тепло.

— В баню? — Георгий поперхнулся. — Так там у тебя медоед.

— Ничего, потеснятся.

Я присел, подсунул руки под волчицу и, взяв её за передние и задние лапы, закинул себе на плечи, как носят овцу. Она дёрнулась, заскулила, но вырываться не стала. Крупный вскочил и зарычал. Я сказал ему:

— Пойдёшь с нами. Все пойдёте. Я её не украду, я её лечить несу.

Подниматься по склону с волком на плечах было тяжелее, чем спускаться. Пуховик лез первым, я за ним, цепляясь за корни одной рукой, а другой придерживая волчицу за лапы. Наверху я выпрямился и перевёл дух.

— Максим, — окликнул я. — Помогите мне с рюкзаком, а то он у меня на одной лямке.

Максим посмотрел на меня, на волчицу у меня на плечах, развернулся и пошёл к лесу.

Рюкзак у меня со спины молча снял Тимофеев-младший. Он закинул его себе на плечо, поверх своего ружья, и встал рядом. Говорить он ничего не стал, а я не стал благодарить. Мы и так оба всё понимали.

Я пошёл к посёлку, а сзади, метрах в тридцати, между ёлками, держась от людей подальше, пошли трое молодых.

* * *

Денисов взялся за попугая так, будто ждал его с утра.

Смолина собиралась сама взять кровь и только потом позвать его на подхват, но, когда она вернулась в процедурную с пробирками, Кеша уже сидел у Денисова на полотенце, завёрнутый по самые плечи, а тот держал его левой рукой и правой протирал спиртом кожу на внутренней стороне крыла.

— Из локтевой возьму, — сказал он, не поднимая головы. — Ярёмная у него справа хорошая, но он вертится, я боюсь промахнуться, будет гематома. Локтевую я вижу.

— Сколько возьмёте?

— Полмиллилитра. Он весит граммов четыреста пятьдесят, я на весах посмотрел, пока вас не было. Полмиллилитра ему не заметно.

Смолина кивнула и ничего не трогая, встала рядом.

Денисов попал с первого раза. Кровь пошла в шприц тонкой тёмной струйкой, он набрал ровно столько, сколько сказал, вынул иглу и прижал крыло ватным тампоном и держал, пока не перестало кровить. Кеша сказал ему бабушкиным голосом «ох, господи», но вырываться не стал.

— Мазки сделаю вручную, — Денисов капнул кровью на стекло и вторым стеклом размазал её тонким ровным слоем. — У птиц анализатор врёт, у них эритроциты с ядрами, он их за лейкоциты считает. Я посчитаю под микроскопом, это минут двадцать.

— Знаю, — уронила Смолина.

Денисов покраснел и замолчал, но мазки доделал аккуратно, три штуки, и подписал каждый маркером.

Мазок из клюва он взял сам, второй стерильной палочкой, проведя по хоанам и по нёбу, и убрал в пробирку. Потом, перехватив Кешу поудобнее, унёс его в аппаратную, на эфирограф. Смолина пошла следом.

Пока эфирограф гудел, собирая модель Ядра, Смолина стояла у двери и думала, что до сих пор почти не видела Денисова за работой. Раньше он у неё носил кофе, сводил журналы, оставался на вечер и задевал косяки. А в процедурной у него перестали дрожать руки. Он начал говорить законченными фразами, без «в общем» и без «если вам, конечно, нужно».

Модель вышла через три минуты. Ядро у Кеши оказалось первого уровня, маленькое, ровное и спокойное, как у всякой домашней птицы, без утолщений на оболочке и без перегибов в каналах. Денисов покрутил модель, приблизил, посмотрел каналы к дыхательным мешкам и выключил аппарат.

— Чисто, — Денисов выпрямился.

Наверху, на втором этаже, коротко завыл перфоратор, Саня ставил перегородки. Кеша на руках у Денисова вздрогнул, вытянул шею и склонив голову набок, прислушался. Дождался, когда перфоратор замолчит, и выдал точно такой же вой, только тоньше.

Они переглянулись.

— Ещё и подражатель, — хмыкнул Денисов. — Всё, что слышит, повторяет.

Денисов на двадцать минут занял микроскоп, как и обещал. Смолина в это время сходила в приёмную, проверила, как Любовь Степановна вносит записи в компьютер, и нашла её, с очками на кончике носа глядящую в монитор, а рядом Ксюшу, строгую, как учительница у доски.

— Шо ж она у вас такая медленная, эта машина, — Любовь Степановна ткнула пальцем в клавишу. — Пока она букву напишет, я ото ж три могу. Та я и тетрадку завела, шоб быстрей. А вы мне: в компьютер, в компьютер.

— Это не машина медленная, Любовь Степановна, — бережно сказала Ксюша. — Это мы одним пальцем печатаем.

— Та я двумя могу. Я на машинке когда-то печатала. Только там клавиши крепче были, а тут тюкаешь, и не поймёшь, тюкнула ты или нет.

Смолина посмотрела в карточку. Кеша там уже был, со всеми данными, с весом, который вписал Денисов, и с пометкой «кашель, обследование». Запись Любови Степановны про утреннего кота тоже была, с одной опечаткой в фамилии хозяина, но в компьютере. Смолина поправила опечатку сама и ничего не сказала.

Под стойкой, у её колена, тем временем что-то зашуршало. Она опустила глаза и увидела, как из-под стойки к вазочке с конфетами на полке тянется хамелеонья лапка, серая под цвет панели.

— Паскаль, — сказала Смолина, не поворачивая головы. — Вы сегодня уже были у этой вазочки.

Лапка замерла, побелела под цвет конфетной обёртки и медленно уползла обратно.

— Я проверял, все ли на месте, — донеслось из-под стойки. — Для порядка. Я ж не беру, только лапкой пересчитываю.

— И сколько насчитали?

— Теперь все, — Паскаль помолчал. — Одной маленько не хватает, так та ещё с утра, вы сами видели.

Когда она вошла, Денисов в процедурной поднял голову от микроскопа.

— Всё в норме, — Денисов отодвинулся от окуляров. — Лейкоциты в норме, формула нормальная, гетерофилов не больше, чем положено, кровяных паразитов нет. Мазок из клюва чистый, дрожжей нет, грибка тоже. — Он глядя на нее помолчал. — Екатерина Андреевна, у него ничего нет. Я не знаю, как это сказать по-научному. Он здоров. А кашляет.

Смолина подумала то же самое ещё там, у стола, со стетоскопом в руке. Но первым сказать это вслух должен был кто-то, кто не боится выглядеть дураком, и сказал Денисов.

— Значит, кашель есть, а болезни нет, — сказала она. — Что будете делать?

— Хочу понять, когда он кашляет. — Денисов вытер руки. — Хозяйка говорит, дома, днём и ночью. А тут он у нас два часа сидит и кашлял только на столе, когда она рядом была. Может, это от неё зависит. От того, что у них дома. Я хочу попросить её снять приступ на видео, дома, целиком, с того момента, как он начинает. И чтобы было видно, что в это время происходит вокруг.

Смолина долго смотрела на него. Денисов под её взглядом начал было тереть шею, но на полпути остановил руку.

— Хорошо, — Смолина закрыла журнал. — Случай ваш. До конца.

Денисов моргнул.

— Екатерина Андреевна, я же на подхвате всегда… Я думал, вы видео посмотрите, а я…

— Ваш, — Смолина не дала ему договорить. — Вы его начали, вы его и закончите. Видео посмотрю вместе с вами, если позовёте.

Хозяйка Кеши ждала в приёмной уже второй час, сидя на краешке стула и сжимая на коленях пустую переноску. Когда Денисов вынес ей попугая и объяснил про видео, она закивала так часто, что Смолине стало её жалко.

— Сегодня же сниму, — пообещала она. — Он вечером всегда, как бабушка ляжет, так он и начинает. Я сниму и пришлю. Вам на почту или куда?

— Мне на телефон, — сказал Денисов и продиктовал номер.

Хозяйка ушла с Кешей, Денисов вернулся сводить журнал, а Смолина ещё долго стояла у стойки, глядя на дверь, и только потом спохватилась, что так и не подписала карточку.

* * *

К посёлку я вышел во втором часу. Обед, к которому меня ждала Олеся, уже прошёл, и всю дорогу через ельник я готовил оправдание, одно, хуже другого. Волчица на плечах за три километра потяжелела килограммов на десять, хотя весить больше она, конечно, не стала. Плечи и шея у меня горели, а правая рука, державшая её за лапы, онемела от локтя до пальцев.

Тимофеев-младший всю дорогу шёл рядом, с моим рюкзаком на плече, и молчал. Один раз, на подъёме, он протянул руки, чтобы взять волчицу, но, когда она оскалилась на него с моих плеч, убрал их. Остальные разошлись ещё на опушке, каждый к своему дому, не прощаясь. Максим ушёл первым.

Трое молодых шли за нами до самой опушки, держась метрах в тридцати, между стволами. Там, где ельник кончался и начинались огороды, они остановились, а потом, когда я дошёл до калитки Жанны, двинулись вдоль кромки леса и встали за забором, в высокой траве у старой яблони. Оттуда им было видно двор.

Олеся стояла на крыльце. Увидела меня, увидела, что у меня на плечах, и сбежала по ступенькам.

— Миш, — выдохнула она и остановилась в двух шагах. — Это кто?

— Волчица, — сказал я. — Олесь, я опоздал, я знаю, обещал к обеду, но тут такое дело, что…

— Живая?

— Пока да.

— Что-нибудь нужно?

Я открыл рот, чтобы договорить про обед, и закрыл. Олеся смотрела мимо меня, на волчицу, на её впалый бок, на голую розовую культю, свисавшую у меня с плеча, и лицо у неё было собранное и серьёзное.