Глава 14

— Тёплое место, — я перехватил волчицу поудобнее. — Воду, миску. И мясо, если у Жанны есть сырое, немного, мелко порезанное.

— Сейчас. Стой тут с ней, никуда не ходи.

Она развернулась и побежала в дом. Я так и остался стоять у калитки с волчицей на плечах и с недоговорённым оправданием во рту. Оправдание мне больше было не нужно, так что я его проглотил.

Жанна вышла на крыльцо следом за Олесей, вытирая руки полотенцем. Она посмотрела на волчицу у меня на плечах, потом за забор, на яблоню, где в траве лежали трое молодых, и перестала вытирать руки.

Мы стояли так, наверное, полминуты. Я смотрел на Жанну, а Жанна смотрела на пустую будку у крыльца, с рыжей от ржавчины цепью у входа. Я видел, что она сейчас думает про Буяна, и не знал, что ей сказать.

— Это не они, Жанна, — сказал я. — То есть, может, и они. Я не знаю. Но им год с небольшим. Их родителей зимой застрелили, они с тех пор одни живут. Есть нечего, вот они и…

Жанна повесила полотенце на перила.

— В баню, — решила она. — Куда ещё. Там тепло, я с утра топила.

— Там медоед.

— Ну так и что, — Жанна пожала плечами. — В предбанник. Через стенку пусть лежат. Им же не в одной кастрюле вариться.

Когда я открыл дверь, в бане сразу зарычали. Медоед лежал на полке, на ватных одеялах, с повязкой на боку, и, учуяв волчицу, поднял голову и выдал такой низкий, утробный рёв, что у меня под ногами завибрировали доски. Шерсть на седой полосе вдоль его спины встала дыбом. Он попытался встать, оперся на передние лапы, зашипел от боли и лёг обратно, но рычать не перестал.

— Лежи, — сказал я ему. — Лежи, герой. Знаю я, что ты их гонял. Ты своё отгонял, теперь они у нас на лечении. Тебе вставать нельзя, швы разойдутся.

«…волки… мои волки… я их гнал… гнал… здесь не надо… уйдите…»

Он рычал, пока я не прикрыл дверь в парилку. Через дощатую стенку было слышно, как он ворочается на полке и сопит.

Предбанник был тёплый, сухой, с лавкой вдоль стены и вешалкой для одежды. Я снял волчицу с плеч и уложил на пол у тёплой стены, той, за которой была печь. Она не сопротивляясь, легла на бок. Освобождённые плечи заныли так, что я зажмурился.

Тимофеев-младший поставил мой рюкзак на лавку.

— Ну, я пошёл, — он потоптался, глядя на волчицу.

— Спасибо, — сказал я. — Я бы её с рюкзаком по подъёму не дотащил, у меня и без него рука отнялась.

Он кивнул и постоял ещё, будто хотел что-то спросить, но так и не спросил, ушёл. Я слышал, как хлопнула калитка.

Олеся вернулась быстро. Она принесла кастрюлю тёплой воды и эмалированную миску, а под мышкой старое ватное одеяло. Тарелку с мелко нарезанным сырым мясом она держала в другой руке. Мясо она разложила ровным слоем, кусочек к кусочку, как раскладывают на праздничный стол, и мне от этого стало смешно и тепло одновременно.

— Жанна сказала, говядина, — Олеся поставила тарелку рядом с миской. — Утром на суп брала. Суп теперь будет без мяса.

— Олесь…

— Потом, — она опустила миску на пол и налила воды. — Говори, что ещё.

Пуховик остался во дворе, у забора, на поводке, который я привязал к столбу. Он стоял к яблоне задом, к троим спиной. От его лап по сетке поднималась изморозь, до самого верха. Он холодил забор с таким видом, что ни одному волку в округе не следовало сомневаться: забор занят, и главный здесь он, даже если некоторые этого не понимают.

Трое в траве лежали и смотрели на него. Крупный зевнул.

Шторм пришёл сам. Я стоял на коленях возле волчицы, слушал ей сердце, а он появился в дверях предбанника, мягко ступая, и остановился на пороге. Со вчерашнего дня, после двух разрядов в лесу, он не подходил ко мне ни разу: отворачивался, уходил на другую сторону комнаты, спал у Олеси, демонстративно мордой к стене. А сейчас он стоял на пороге, принюхиваясь. По шерсти у него бегали мелкие голубые искорки.

Он подошёл, долго, с головы до хвоста обнюхал волчицу, задержался у культи. Потом повернулся и обнюхал мне руки и рукав, весь пропахший волком. Ткнулся мне носом в ладонь. Меня кольнуло слабым разрядом, совсем крошечным, как от свитера.

— Привет, — сказал я ему. — Мы опять разговариваем?

Шторм фыркнул и улёгся у порога, положив морду на лапы. Смотрел он при этом на волчицу, зато лёг у меня за спиной.

Я поднял глаза и увидел, что Олеся стоит в дверях и смотрит на нас со Штормом и улыбается.

— Принесу ещё одеяло, — спохватилась она. — Это тонкое.

Я вышел во двор помыть руки под водостоком у бочки. Вода в бочке была холодная, почти ледяная, Пуховик заодно постарался и тут. Я мыл руки долго, до локтей, смывая волчью шерсть и колбасный жир, и смотрел, как Олеся идёт через двор к бане со вторым одеялом в руках, толстым, стёганым, явно с Жанниной кровати.

* * *

Видео пришло в половине девятого, когда Саня уже унёс перфоратор в чемоданчике и ушёл, а Ксюша с Любовью Степановной закрыли приёмную. В клинике остались Смолина, Денисов со своим журналом стариков, Ветшев наверху и звери.

Денисов прибежал из ординаторской с телефоном в руке.

— Екатерина Андреевна, она прислала. Я ещё не смотрел. Вы сказали позвать.

Смотрели они вдвоём у стойки, голова к голове. Феликс, который всё это время дремал на шкафу в приёмной, проснулся, бесшумно перелетел на стойку и устроился у Денисова за плечом. Нюша пришла снизу, из стационара, и села у Смолиной под ногами. Прогонять их обоих Смолина не стала.

На видео была комната с обоями в мелкий цветочек, и у окна на тумбочке стояла большая клетка. Кеша сидел на жёрдочке и чистил перо. Снимали с рук, картинка подрагивала, где-то за кадром работал телевизор, шла передача про огороды.

Потом из соседней комнаты, из-за приоткрытой двери, кто-то закашлялся.

Кашель был старческий, сухой и лающий, с надрывом. Человек кашлял долго, с присвистом на выдохе, и в паузах между приступами шумно, со стоном, втягивал воздух. Смолина услышала знакомый сип ещё до того, как поняла, откуда его знает.

Кеша перестал чистить перо. Он вытянул шею и, склонив голову набок, прислушался.

И закашлялся.

Он кашлял точно так же, с тем же надрывом и присвистом. Он сгибался, втягивал голову. Белая кожа вокруг глаз у него краснела. В соседней комнате человек замолчал, отдышался и слабым голосом сказал: «Ох, боги». Кеша дождался, когда в соседней комнате затихнет, и тем же слабым голосом сказал: «Ох, боги».

В кадр вошла рука хозяйки, видео дёрнулось и кончилось.

Денисов медленно опустил телефон.

— Это бабушка, — сказал он. — Он за бабушкой кашляет.

— Включите ещё раз.

Посмотрели ещё раз. Потом третий, с середины, с того места, где за стенкой начинался приступ. Теперь Смолина слушала не попугая, а соседнюю комнату, и всё, что она слышала там, ей очень не нравилось: длинный свистящий выдох и шумный вдох с усилием, когда не хватает воздуха.

— Астма, — сказал Денисов. — Или обструктивный бронхит. Свист на выдохе, она еле выдыхает. И давно, если он успел так выучить. Месяц, хозяйка сказала. Значит, она так месяц и кашляет.

— Если не дольше, — поправила Смолина. — Он мог начать не сразу.

Феликс у Денисова за плечом встопорщил перья.

— Поразительный экземпляр, — проскрипел он. — Единственный пациент за всю историю этого заведения, который говорит лучше своих хозяев. Командование ходатайствует о присвоении ему звания почётного диктора.

— Его бабушке плохо, Феликс, — тихо сказала Нюша. — Там бабушка задыхается. А её никто не лечит. Все лечат попугая.

Феликс открыл клюв, чтобы ответить, и закрыл. Он сверху вниз посмотрел на Нюшу. Смолина видела, как он ищет, что бы такого возразить, и не находит.

— Принято к сведению, — буркнул он и отвернулся.

— Ну вот, — Денисов потёр шею. — Как ей это сказать? Она же к нам с попугаем пришла. Она за попугая перепугалась, витамины ему купила, в интернете про аспергиллёз читала. А мы ей скажем: попугай здоров, лечите бабушку. Она подумает, что мы над ней смеёмся. Или что мы деньги за обследование взяли, а ничего не нашли.

— А вы скажите ей, что нашли, — сказала Смолина. — Мы ведь нашли. Мы нашли, что у неё дома человек месяц задыхается по ночам, а она этого не слышит, потому что привыкла. А попугай слышит. Он ей это и показывает, как может, своими средствами.

Денисов подумал.

— Можно, я сам позвоню?

— Вы же ведёте.

Денисов отошёл к окну, набрал номер и заговорил. Смолина слушала, не поворачивая головы.

— Добрый вечер, это из клиники, Кирилл. Я по поводу Кеши. Нет, вы не пугайтесь, с ним всё хорошо, я потому и звоню, чтобы вы не ждали до утра. Кровь и мазок у него чистые, Ядро ровное, я сам смотрел. Волноваться за него нечего.

Хозяйка что-то спросила, и Денисов послушал, прижав телефон плечом.

— Да, посмотрели, вместе с Екатериной Андреевной. Я сейчас объясню, вы только дослушайте. Он на видео начинает кашлять после того, как за стенкой закашляли. У вас там бабушка кашляла? Вот за ней он и повторяет. Он же за ней всё повторяет, и «ох, боги», и кашель тоже, у него так же выходит, с тем же присвистом.

Он помолчал, слушая, и, когда заговорил снова, голос у него стал твёрже.

— Нет, Кеша здоров. Это не ему к врачу, это бабушке. Я вас очень прошу, покажите её терапевту на этой неделе. С таким кашлем по ночам тянуть нельзя, она же еле выдыхает. Хорошо, что Кеша заметил раньше всех. Когда бабушку начнут лечить, он и сам перестанет, ему повторять будет не за кем.

Хозяйка, судя по паузам, заплакала, а под конец, кажется, засмеялась. Денисов попрощался, положил телефон на подоконник и постоял, глядя в окно.

— Сказала, завтра же к врачу, — сказал он. — Бабушка, говорит, ругаться будет, она врачей не любит. Говорит, бабушка Кешу завела, чтобы ей не скучно было, а он вон что.

— Хороший попугай, — Смолина невольно улыбнулась. — Внимательный.

В девять, как каждый вечер, зазвонил её телефон. Денисов тут же вспомнил про журнал стариков и ушёл в ординаторскую, тихо прикрыв за собой дверь. Феликс остался на стойке. Нюша осталась у ног.

— Добрый вечер, Екатерина Андреевна, — Михаил говорил устало, но голос был довольный, и где-то за ним, на фоне, шумели деревья и лаяли собаки. — Как вы там? Всё в порядке?

— Всё в порядке, Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — Приём закрыли. Саня свои перегородки сверлит. Любовь Степановна учится печатать двумя пальцами. Кирилл сегодня вёл попугая, который кашлял за бабушку-астматичку, и довёл до конца. Бабушку завтра ведут к терапевту.

В трубке помолчали.

— За бабушку? — переспросил Михаил, и Смолина услышала, что он улыбается. — Вот это я понимаю, диагностика. Передайте Денисову, что я им горжусь. Нет, лучше не передавайте, а то он у вас весь вечер будет косяки задевать.

— Как скажете, — сказала Смолина. — А у вас как?

— У меня отпуск, — сказал Михаил. — Лес, озеро, грибы. Всё хорошо. Завтра в это же время.

— Жду.

Она положила трубку. Денисов в ординаторской шуршал журналом стариков и, судя по звуку, опять уронил ручку. Смолина подписала карточку Кеши и пошла к нему помогать.

* * *

Я убрал телефон в карман и постоял у калитки, глядя в темноту за забором. Лес, озеро, грибы. Грибов я за три дня не видел ни одного, зато видел медоеда с двумя пулями и четырёх волков под пятью стволами, а ещё у меня в предбаннике лежала охранная волчица. Про всё это Смолиной знать было необязательно. У неё там свой попугай, и с ним она, судя по голосу, справилась прекрасно.

— Грибы, значит, — у меня за спиной сказала Олеся.

Я обернулся. Она стояла на крыльце с кружкой в руках, в куртке поверх свитера, и смотрела на меня поверх кружки.

— Ну а что я ей скажу? — я развёл руками. — Екатерина Андреевна, у меня отпуск, я вытащил из оврага охранного волка и положил его в баню к раненому медоеду? Она же сюда приедет. Ночью. На такси. С журналом.

Олеся фыркнула в кружку.

— Пойдём, — она махнула кружкой в сторону бани. — Твоя волчица пить хочет, я ей воду меняла, а она опять всё выпила.

Я ждал, что она сейчас напомнит про отпуск и про наш уговор: один день я помогаю зверю, а остальные отдыхаю. Этот один день шёл у нас уже второй раз подряд и кончаться не собирался. Олеся ничего такого не сказала, спустилась с крыльца и первой пошла к бане. Я пошёл за ней.

В предбаннике под потолком горела тусклая лампочка. Волчица лежала на стёганом одеяле у тёплой стены. Мяса на тарелке не осталось, рядом стояла пустая миска. Шторм так и лежал у порога, только теперь мордой к волчице, и, когда мы вошли, приоткрыл один глаз и снова закрыл.

Олеся опустилась на колени возле волчицы, налила в миску воды из кастрюли и, подложив волчице ладонь под голову, приподняла её, чтобы той было удобнее лакать. Волчица пила, а Олеся держала. Потом взяла с лавки чайную ложку и стала понемногу ее поить.

— Она сама не дотягивается, когда лежит, — объяснила Олеся. — Я заметила. Голову поднять может, а дотянуться до миски не может, лапа у неё под себя подворачивается. Вот я и с ложки.

Я стоял в дверях и смотрел на неё.

— Иди медоеду повязку смени, — сказала Олеся. — Он там с вечера ворочается, я слышала. Я её подержу.

Я пошёл менять медоеду повязку.

Медоед встретил меня рычанием, но вялым, для порядка. Повязка на боку у него сбилась, пока он ворочался, края отошли. Я снял её, осмотрел швы, промыл и наложил новую. Швы держались, края раны были чистые, без красноты. Он дал себя перевязать, только один раз щёлкнул зубами у моего локтя, и то, кажется, больше по привычке.

«…волки… там… за стенкой… я слышу… я их гнал… они пришли…»

— Лечиться они пришли, — я погладил его по загривку, в стороне от повязки. — Ты лежи. Ты своё сделал, ты их от посёлка гонял, пока мы тебя ловили. Спасибо тебе, кстати, от всех. Никто не скажет, так хоть я скажу.

Медоед засопел и отвернулся мордой к стене, точь-в-точь как Шторм отворачивался от меня со вчерашнего дня.

Когда я вышел из парилки, Олеси в предбаннике не было. Миска стояла у волчицы под носом, полная, а ложка лежала на краю миски. Я выглянул во двор.

Олеся шла через двор к забору, к яблоне, с эмалированной миской в руках. Пуховик сидел на поводке у забора спиной к лесу и смотрел, как она идёт, с выражением глубочайшего неодобрения.

У забора она поставила миску на землю, у самой сетки, с той стороны, где в траве лежали трое молодых, и отошла на несколько шагов, а постояв, отошла ещё. Трое в траве не шевелились, но я видел, как крупный поднял голову.

Олеся вернулась к крыльцу и встала рядом со мной.

— Они тоже пить хотят, — сказала она. — Они весь день там лежат.

— Олесь, — позвал я.

— Что?

Я хотел сказать ей, что она переменилась. Ещё вчера утром она отпускала меня к медоеду на один день под честное слово и напоминала, что я на отдыхе. А сейчас она поила волчицу с ложки, носила воду волкам за забор и за весь вечер ни разу не спросила, когда у нас начнётся отпуск. Сказать я этого не смог, слова в голове складывались, а наружу выходило совсем другое.

— Ты в тонкой куртке, а там холодно, — сказал я. — Пуховик там всё изморозил.

По тому, как Олеся посмотрела на меня, я понял, что она услышала всё, даже то, чего я не сказал.

— Мне не холодно, — она подула в кружку. — Я весь вечер с волчицей у печки просидела, мне теперь до утра тепло.

Крупный поднялся из травы. Он подошёл к сетке, понюхал миску, оглянулся на нас. Мы не двигались. Он опустил морду в миску и стал жадно и долго пить. Через минуту к нему подошли двое других и пили уже втроём, толкаясь мордами.

Пуховик смотрел на это и тяжело вздыхал.

«…мою воду… из моей миски… невоспитанные…»

Миска была не его, конечно. Но спорить с ним я не стал.

Когда я уже собирался уходить в дом, скрипнула калитка.

Я обернулся. В калитке стоял Тимофеев-старший. Он был без ружья, в той же куртке, что утром, и перед собой, в руках держал шапку, мял её пальцами. Пришёл он один. Из-за его плеча, с улицы, падал свет от фонаря на столбе.

— Доктор, — сказал он. — Можно?

— Заходите.

Он вошёл, прикрыл за собой калитку и остановился, глядя за забор, на троих молодых у миски. Они при виде его отпрянули от сетки и легли в траву, но не ушли.

Олеся тихо поставила кружку на перила.

Тимофеев-старший долго молчал. Я стоял и ждал. Утром я понял, что этот человек не говорит, пока не решит, а если решил, то говорит сразу всё.

— Я знаю, что с ними делать, — сказал он. Голос у него был тот же, хрипловатый и высокий, но говорил он теперь медленно, будто взвешивал каждое слово. — Я весь день думал. Я их к себе заберу. Всех четверых. Двор у меня большой, сарай большой, коз я в старую стайку переведу, там тесно, но им ничего. Собаки привыкнут. Я с собаками договорюсь. Я сам их выхожу, доктор. Кормить буду. Хромую твою, если скажешь, как, тоже. Мясо у меня есть, я зимой лося брал по лицензии, полморозилки ещё.

Я молчал. Олеся у меня за спиной тоже молчала.

— Это ж не волки, — продолжал Тимофеев-старший и посмотрел на молодых в траве. — Я утром на них смотрел, там, в овраге. Какие это волки, это ж дети напуганные, вон, от меня в траву легли. Отца с матерью нет, есть нечего, сестра хромая. Вот они и лезут к посёлку, к козам, к собакам на цепи, потому что больше некуда. А отца с матерью у них нет из-за меня. Я их зимой из сарая положил, обоих, и не подумал даже, чьи они, откуда, есть ли у них кто. Волки и волки.

Он замолчал и снова смял шапку.

— Так что я им должен, — сказал он. — Раз я у них родителей взял, мне и растить. Козы мои, коз жалко, конечно. Ну, так у них тоже никто не спрашивал. Я им всё дам, доктор, что у них было. Ну, что смогу. Я не волк, я за мать не сойду. Но кормить буду и стрелять никому не дам.

Он помолчал и посмотрел мне прямо в лицо, впервые за весь разговор.

— А за зиму я отвечу. Как положено, так и отвечу. Я понимаю. Ты не думай, что я прятаться буду.