Глава 15

Я смотрел на его руки. Они были крупные, в старых белых шрамах от проволоки, с чёрной каймой под ногтями, которая у него, похоже, не отмывалась с весны. Тянуть он не станет и прятать закопанное тоже: раз пришёл и спросил прямо, значит, решил ещё днём.

— Одно я знаю точно, — сказал я. — Если вы завтра сами поедете в район и расскажете про январь, это будет один разговор. Человек сам пришёл и рассказал. А если тех двоих найдёт кто-то ещё, через год, по весне, когда собаки разроют, разговор пойдёт уже другой, и вести его с вами будут иначе.

— Поеду, — ответил он без паузы. — Завтра с утра. Расскажу, как было.

— И про этих четверых расскажите, — я кивнул за забор. — Это охранный вид, держать их дома просто так нельзя, даже если из жалости. Заберёте к себе, значит, оформляйте как положено. Заявите, что берёте их под охрану и за них отвечаете. Иначе через месяц Георгий придёт с облавой уже к вам во двор, и будет прав по-своему.

Тимофеев-старший посмотрел на молодых в траве. Крупный лежал, положив морду на лапы, и следил за ним, не мигая.

— Мне жалко, что ли? — кивнул Тимофеев. — Я их и так охраняю, с сегодняшнего утра. Только по бумаге пока нет. Завтра в районе и напишу, как положено.

— Тогда условия, — я загнул палец. — Хромая остаётся здесь, в бане, пока не встанет на лапы. Возить её сейчас нельзя, у неё в Ядре всё на ниточке, растрясёте в машине, и всё моё лечение насмарку. Молодых к себе приваживайте едой. Без цепи и без ружья, собак держите на привязи. Миску ставьте у забора и отходите подальше, пусть привыкают, что у вашего двора их кормят. Я смотрю волчицу утром и вечером, пока здесь. Потом расскажу, что дальше.

Я сказал это и только потом сообразил, что пообещал за двоих. Олеся стояла у меня за спиной на крыльце и слышала каждое слово. Утром и вечером, пока здесь, означало, что каждый день нашего отпуска будет начинаться и кончаться в предбаннике, у чужой волчицы. Я покосился через плечо. Олеся пила из кружки, глядя на молодых в траве. По её лицу я ничего не прочитал.

— А если уйдут? — Тимофеев всё смотрел на крупного. — Без цепи-то?

— Не уйдут. Им идти некуда, вы сами сказали. Молодые идут туда, где кормят, другого закона у них сейчас нет, старших-то не осталось. Неделю поставите миску на одно место, и они ваш двор начнут считать своим.

За моей спиной хлопнула дверь, и на крыльцо вышла Жанна. Она была в платке и в мужском ватнике поверх халата, с ведром в руке. Ведро, судя по всему, она прихватила, чтобы иметь законный повод выйти на голоса.

— Добрый вечер, — поздоровалась она с нами всеми сразу и поставила ведро на ступеньку. — Тимофеев, ты чего тут без ружья, заболел?

— Жанна, — Тимофеев переложил шапку из руки в руку. — Я волков забираю. Доктор говорит, хромая пока у тебя полежит. В бане.

Жанна посмотрела на баню, потом на меня. Я приготовился уговаривать: всё-таки охранная волчица в предбаннике у пожилой женщины, которая в первый же день запретила мне спускать с поводка собственных зверей.

— Пусть лежит, — сказала Жанна. — Я до субботы баню топить не буду. Там за стенкой печь, ей тепло. Миски вот я ей другие дала, эмалированные, их отмыть легче.

Она помолчала и по-хозяйски посмотрела на Тимофеева.

— А говядину, Тимофеев, что я на суп брала, твоя хромая сегодня съела, кусочками.

— Отдам, — буркнул Тимофеев. — Лосятиной отдам. Завтра принесу.

— Лосятина на суп жёсткая, — вздохнула Жанна. — Ну неси. Разварю.

Пуховик у забора тяжело вздохнул и лёг, положив морду на лапы. Трава у него под носом побелела от изморози полосой, в сторону волчьей миски.

«…едят… все едят… говядину… мою воду… а мне…»

— Тебе ужин был, — напомнил я ему. — Час назад. Целая миска.

«…был… давно… маленький…»

Олеся на крыльце тихо засмеялась в кружку. Жанна подняла ведро и ушла в дом так же неспешно, как вышла. Ведро так и осталось пустым.

— Иди спать, Миш, — Олеся спустилась на ступеньку. — Я первая у неё посижу, до двух. Потом разбужу.

Тимофеев-старший постоял ещё немного, глядя за забор. Молодые лежали в траве и не уходили. Он надел шапку, коротко кивнул мне и вышел за калитку, прикрыв её за собой, чтобы не скрипнула.

* * *

Чехол был длинный, почти в рост Ксюши. Пока она дошла от остановки до клиники, он два раза зацепился за турникет в автобусе и один раз за калитку у крыльца. Ксюша каждый раз останавливалась, отцепляла его двумя пальцами и смотрела, не порвался ли. Не порвался. Мама покупала чехол отдельно, в свадебном салоне. Тогда же она сказала, что он стоит как половина платья.

— Это шо у тебя? — Любовь Степановна выглянула из-за стойки и сняла очки. — Ты кого-то хоронить собралась, Ксюшенька, в таком мешке?

— Это платье! — выпалила она, подняв чехол повыше, чтобы не волочился по полу. — Свадебное! Мамино! Вы не думайте, я не замуж, это для подруги. Мама же недавно вышла, ну, я рассказывала, а платье осталось, хорошее, его один раз надели. А подруга скоро выходит и попросила примерить, вдруг подойдёт, у них размер почти один, мама у меня худенькая. Я вечером к ней повезу.

— Покажи, — Любовь Степановна уже выходила из-за стойки.

Ксюша расстегнула молнию на ладонь, не больше. Внутри было белое, плотное, с кружевом по лифу и мелкими пуговками на спине, обтянутыми тканью. Любовь Степановна потрогала кружево одним пальцем, будто проверяла, не горячее ли.

— Ото ж, — протянула она. — Атлас. У нас в Ростове на такое платье полрайона собралось бы смотреть. Я на двух свадьбах торты пекла, так там невесты в капроне были, и ничего, вышли замуж, живут.

С края стойки раздался скрип: Феликс проснулся и имел мнение.

— Брак, — объявил Феликс, распушив перья, — есть буржуазный институт закрепления собственности. Женщина в белом передаётся из рук в руки вместе с приданым. Позор.

— Тебя не спросили, — отрезала Любовь Степановна, не оборачиваясь.

— Я и не отвечаю, — Феликс отвернулся к окну. — Я заявляю протест.

Ксюша застегнула молнию до конца, чтобы Феликс не увидел больше, чем уже увидел, и понесла чехол в подсобку. В подсобке было холодно, четырнадцать градусов по Саниному термометру. Пахло реагентами Петровича. У стены стоял полупустой шкаф, Ксюша сдвинула в угол коробку с перчатками и повесила чехол на перекладину, расправив его так, чтобы платье внутри не мялось. Подумала и подложила внизу сложенный халат, чтобы подол не касался пола шкафа.

Переодеться в ординаторской не вышло. Там с утра сидели Смолина с Денисовым над журналом стариков, Денисов читал вслух записи за три дня, а Смолина поправляла его карандашом и говорила «дальше». Ксюша постояла в дверях, сказала «доброе утро» и поняла, что снимать джинсы при Екатерине Андреевне, которая даже не подняла головы, и Денисове она ни за что не будет.

Она забрала из шкафчика форму и пошла в туалет.

Туалет снова был просто туалетом. Первый бокс за Саниными перегородками был готов, Шнурка подняли туда, наверх, а табличку Любови Степановны «изолятор, не входить» сняли. После хлорки, которой Любовь Степановна отмывала тут пол, у Ксюши до сих пор щипало в носу. Она переоделась в свою новенькую администраторскую форму — зелёные штаны и рубашку и повесила джинсы со свитером на крючок за дверью. В зеркале над раковиной стояла нормальная медсестра, не хуже, чем в сериале.

День пошёл.

Первым принесли кролика с ушными клещами, за ним кошку на прививку, хозяйка которой забыла дома паспорт, а потом десять минут искала его фотографию в телефоне. Смолина вела приём в процедурной, а Ксюша бегала между ней и стойкой с карточками и шприцами. Денисов дописал журнал и ушёл к старикам. В десять пришёл Саня и, хмыкнув «здорово, народ», ушёл наверх. Почти сразу у Ксюши над головой завыл перфоратор.

В середине утра Ксюша зашла в туалет вымыть руки. Кран открылся, вода пошла, а когда она повернула ручку обратно, вода идти не перестала. Она надавила сильнее. Струя стала тоньше, но не кончилась, а когда Ксюша довернула до упора, в кране что-то хрустнуло, и напор стал прежним.

Она побежала наверх.

— Саня! Сань! Там кран! Он не закрывается!

Перфоратор замолк. Саня выглянул из-за листа гипсокартона, весь белый от пыли, даже брови.

— Ксюх, не паникуй, — он отложил перфоратор и вытер руки о штаны, отчего штаны стали ещё белее. — Там прокладка, по-любому. Щас всё сделаю. Пять минут.

— Только быстро, Сань, там Екатерина Андреевна принимает, а у меня шприцы не набраны! — выпалила Ксюша уже с лестницы. — И не говори ей, что это я. Я его чуть-чуть повернула, оно само хрустнуло.

Он сделал за десять. Ксюша успела помочь Смолиной с двумя пациентами и отнести в лабораторию пробирку, когда Саня спустился, вытирая о штаны ещё и гаечный ключ.

— Всё, Ксюх, — Саня сунул ключ в задний карман. — Как новый. Даже лучше нового, я там ещё подтянул.

* * *

Олеся разбудила меня в начале третьего, позже, чем обещала, и по её лицу я понял, что будить ей вовсе не хотелось.

— Она спит, — прошептала Олеся. — Пила в час, с ложки. Дышит ровно, я посчитала. Двенадцать раз в минуту.

— Вот и славно, — я сел на кровати и нашарил ногой кроссовок. — Спящий зверь так и дышит, редко и глубоко. От боли дышат часто и мелко, ты бы со счёта сбилась. Значит, боли у неё нет. Иди ложись.

— Я с тобой посижу.

Спорить в три часа ночи с Олесей, которая уже решила, бесполезно, это я знал твёрдо. Я натянул свитер, и мы пошли через тёмный двор к бане. Пока мы шли, я слышал, как он ворчит там спросонья: учуял, что мы куда-то идём без него.

В предбаннике горела та же тусклая лампочка. Печь за стенкой остыла не до конца: у стены, где лежала волчица, держалось ровное сухое тепло. Я присел рядом, положил ладонь волчице на холку и потянулся к ней чутьём.

Ядро у неё было слабое, но ровное. Вечером оно ещё сбивалось, ударяло два раза подряд и замолкало, а сейчас шло, хоть и тихо, без пропусков. Перегрев ушёл совсем. Волчица спала по-настоящему, крепко, и во сне один раз дёрнула здоровой задней лапой.

«…тепло… бок тёплый… мама…»

Я убрал руку. Мамы у неё больше не было, и сказать ей об этом я не мог, да и было незачем.

Олеся села на лавку у двери, подобрав ноги, закуталась в мою куртку поверх своей и стала смотреть на волчицу. Минут через двадцать она смотрела уже с закрытыми глазами. Сняв с крючка ласкутное Жаннино одеяло, явно старше нас обоих вместе взятых, я укрыл её. Олеся что-то пробормотала, не просыпаясь, и натянула край одеяла до подбородка.

Я сел обратно к волчице и стал прикидывать, что ей нужно дальше. Мясо ей нужно с костью, иначе кальция не хватит, и культю на передней лапе будет натирать, пока не огрубеет. Воду менять чаще, чем хочется. Через неделю, если Ядро не собьётся, её можно будет перевезти к Тимофееву на заднем сиденье, на том же одеяле, только одеяло тогда уедет вместе с ней, так что Жанне придётся купить новое. Одеяло в мою смету отпуска не входило, как и медоедовы бинты. Отпуск у меня получался дорогой, зато живой: каждая статья расходов дышала и ворчала за стенкой.

За стенкой в парилке заворчал медоед. Он проснулся и, судя по звуку, ворочался на полке, устраиваясь поудобнее. Вечером он на любой шорох из предбанника отвечал низким и долгим рычанием, с угрозой в конце. Сейчас он поворчал, посопел и затих. Волков он, кажется, перестал считать врагами и записал в соседи, которые шумят, но жить не мешают.

Тогда проснулся Шторм.

Он спал на подоконнике, свернувшись на Олесином шарфе, и я думал, что он так и проспит до утра. Шторм спрыгнул почти беззвучно и, понюхав волчице хвост, подошёл и сел рядом со мной. Я не шевелился. Второй день он держался от меня поодаль: после того как он по Олесиному крику ударил медоеда двумя разрядами в грудь, он только вечером ткнулся мне носом в ладонь и лёг за спиной, а ближе так и не подходил.

Шторм посидел, глядя на волчицу, и лёг, привалившись боком к моей ноге. Привалился он осторожно, проверяя, не уберу ли я ногу, а когда я не убрал, навалился всем весом и заурчал.

Урчал он громко, на весь предбанник, и по шерсти у него пошли мелкие голубые искры. От них меня покусывало сквозь джинсы, несильно, примерно как от свитера, если его снимать в мороз. Я сидел и терпел. Через минуту я перестал замечать покусывание и стал гладить его по спине, против искр. Искры щёлкали мне в ладонь.

«…твоя нога… моя… тёплая…»

— Ладно, — тихо сказал ему я. — Мир. Только больше никого не бей по чужой команде, договорились? Даже по Олесиной. Тебе ещё расти.

Шторм в ответ прижал ухо и заурчал громче. Судя по всему, договорились.

Я так и сидел, с котом на ноге, слушая, как на потолке в предбаннике тикают Жаннины часы, пока окно не стало серым. Тогда волчица проснулась. Она подняла голову и, увидев миску в полуметре от морды, потянулась к ней. Вытянув вперёд здоровую переднюю лапу, она упёрлась ею в одеяло и подтянулась к миске на ладонь. Волчица пила сама, без ложки.

Я тронул Олесю за коленку. Она открыла глаза сразу, без перехода, будто и во сне ждала, что я позову.

— Смотри, — шепнул я. — Только тихо. Сама пьёт.

* * *

К обеду в приёмной стало тесно. Ксюша записывала, Любовь Степановна отвечала на звонки двумя руками сразу, одной держа трубку, а другой отбиваясь от Паскаля, который упорно подбирался по стойке к вазочке с конфетами.

— Та положи, я сказала, — Любовь Степановна, не глядя, переставила вазочку на подоконник. — Алло, да, клиника Покровского. Да, это мы. А, это вы, здравствуйте!

Она прикрыла трубку ладонью и громко прошептала, через всю приёмную:

— Кирилл! Хозяйка Кеши!

Денисов, который как раз выходил из процедурной, остановился и покраснел ушами.

— Сводили бабушку к терапевту, — Любовь Степановна пересказывала, уже не прикрывая трубку, чтобы Денисов слышал. — Говорят, астма, давно, а она молчала, думала, от возраста кашляет. Назначили лечение, ингалятор. Спасибо, говорит, вашему доктору, если б не попугай, так бы и молчала до зимы. И Кеша, говорит, ночью не кашлял, ест, бабушку дразнит.

— Передайте, пожалуйста, что… — Денисов запнулся. — Что пусть приходят на контроль. Через месяц. Кеша. Не бабушка. Хотя бабушка тоже пусть приходит, если захочет.

Любовь Степановна передала, а положив трубку, посмотрела на Денисова.

— Сынок, ты чего красный, как буряк? — всплеснула она руками. — Хорошее дело сделал, радуйся.

Денисов пробормотал что-то про сквозняк и ушёл в процедурную. Ксюша пошла за ним: следующим по записи был ёж.

Ежа принёс пенсионер в кепке и в куртке на два размера больше, чем надо. Ёж лежал в коробке из-под обуви на махровом полотенце, свернувшись в плотный серый клубок с голубоватыми кончиками игл, размером с крупный апельсин.

— Третий день так, — пенсионер поставил коробку на стол и не раздеваясь сел. — Не разворачивается. Не ест. То есть ест, ночью, я утром вижу, миска пустая, а днём вот так. Я его тыкал, он колется. Я с ним пятый год, он такого не делал.

Денисов надел перчатки и осторожно перевернул клубок на полотенце. Иглы поднялись, и над ними коротко, с треском, проскочила голубая искорка. Денисов отдёрнул руку.

— Эфирный, — сказал он, тряхнув пальцами. — Ядро первого уровня, если не ошибаюсь. Ксения, браслет, пожалуйста.

Ксюша подала. Денисов навёл браслет на клубок, и у него над запястьем развернулось окно.

[Вид: Ёж эфирный обыкновенный — Класс: пет — Ядро: Уровень 1 — Сила 1 / Ловкость 2 / Живучесть 3 / Энергия 2 — Эфир: электрический — Состояние: стресс, резерв Ядра в норме]

— Стресс, — прочитал Денисов. — Ядро в норме. Физически он здоров, по крайней мере, на вид.

Он стал ощупывать клубок через перчатки, по краю, где иглы были короче. Ёж сжимался под пальцами ещё плотнее. Пенсионер смотрел на это и мял в руках полупустой целлофановый пакет, с жареными семечками. Пакет шуршал. Ксюша услышала шуршание, ещё когда старик садился, и сейчас, подавая Денисову фонарик, слушала его вполуха.

Пакет зашуршал громче, пенсионер переложил его в другую руку. Ёж на столе дёрнулся и сжался так, что с полотенца поднялась пыль.

Ксюша посмотрела на пакет, потом на ежа.

— Извините, — Ксюша подалась вперёд. — А вы давно семечки грызёте?

Пенсионер удивлённо поднял брови, Денисов тоже.

— С понедельника, — признался пенсионер. — Курить бросил. Врач сказал, или бросаешь, или ложишься. Вот, грызу. Руки занять. А что?

— А можно вы его спрячете? Пакетик, — Ксюша показала глазами. — В карман куда-нибудь, глубоко.

Пожав плечами, пенсионер сунул пакет во внутренний карман куртки и застегнул молнию. В процедурной стало тихо, только над потолком у Сани опять взвыл перфоратор и замолк.

Ёж полежал. Иглы на одном боку у него опустились. Из клубка показался мокрый чёрный нос. Ёж потянул им воздух. Через минуту он развернулся совсем и, сев на полотенце, маленькими глазками, с укоризной, уставился на пенсионера.

— Он вас боялся, — выпалила Ксюша и сама растерялась от того, как это прозвучало. — То есть не вас. Пакета. Они же шороха боятся, ежи. Шуршит, значит, кто-то крадётся, лиса или там собака. Вот он и свернулся. А вы целый день шуршите, вот он и не разворачивается. А ночью вы спите и не шуршите, он выходит и ест.

Денисов перевёл взгляд с неё на ежа и обратно.

— Ксения права, — сказал он и полез в карточку. — Это поведенческое. Пишу: стрессовая реакция на звуковой раздражитель. Рекомендации… — он задумался над словом. — Семечки пересыпайте в миску. Из миски они не шуршат.

— А курить обратно не надо? — с надеждой спросил пенсионер.

— Не надо, — сказали Денисов и Ксюша хором.

Когда пенсионер ушёл, бережно неся коробку обеими руками, Ксюша сбегала в туалет вымыть руки. Кран Саня действительно подтянул: ручка поворачивалась туго, со скрипом. Ксюша взялась за неё и повернула.

Кран сорвало.

Вылетев из раковины целиком, с куском резьбы, он звякнул о кафель где-то у неё за спиной. Из дыры в раковине вверх ударила струя толщиной с палец и, разбившись о потолок, обрушилась вниз: Ксюше на голову и плечи, на пол и на дверь с крючком.

Ксюша закричала. Она зажала дыру ладонью. Вода пошла веером из-под ладони, теперь вбок, прямо в лицо и за шиворот, и Ксюша закричала снова, громче, уже не словами.