Глава 16

Первым прибежал Саня, прыгая через ступеньку, с гаечным ключом в руке. Следом прибежал Денисов. Любовь Степановна встала в дверях и увидела потолок.

— Ой, матушки мои! — всплеснула она руками. — Та это ж с потолка льёт! Саня, ты шо там копаешься, перекрывай!

— Ёшкин кот! — Саня нырнул под раковину. — Ксюх, держи! Держи, говорю, я вентиль!

— Я держу! — кричала Ксюша. — Оно не держится!

— Вентиль где, Шестаков⁈ — Денисов, уже мокрый до пояса, пытался оттащить Ксюшу от раковины за плечи. — Ксения, отпустите, вы только хуже делаете!

— Нашёл! — заорал Саня из-под раковины. — Сейчас! Он прикипел, зараза!

Вентиль скрипнул. Струя ослабла и, брызнув напоследок Ксюше в ухо, пропала.

Стало тихо. С потолка капало. Саня вылез из-под раковины и сел прямо на мокрый пол, глядя то на кран в углу, то на Ксюшу.

— Ксюх, — Саня откашлялся. — Ты только не волнуйся.

— Я не волнуюсь! — Ксюша стояла посреди туалета, по щиколотку в луже, и с неё лилось. — Я не волнуюсь, Саня!

— Так, выйдите, — Денисов взял её за локоть. — Ксения, пожалуйста, выйдите, мы тут сами. Шестаков, тряпки. Все тряпки, что есть.

Её вывели в коридор и закрыли за ней дверь. Ксюша так и осталась стоять. С волос ей текло за шиворот, с рукавов на пол, форма прилипла к спине и холодила. Лужа у неё под ногами росла и уже дошла до края ковровой дорожки.

Со стойки на неё смотрел Феликс.

— Наводнение, — сообщил он, — есть стихийное бедствие, которое при капитализме всегда обрушивается на трудящихся. Я ничего не сказал, я только констатирую.

* * *

Утром волчица встала.

Она поднялась на три лапы, а четвёртую, с культёй, поджала к животу и так постояла посреди предбанника, покачиваясь, пока я держал руки наготове по обе стороны от неё. Потом шагнула к миске раз и другой и легла возле неё уже без моей помощи. Я проверил Ядро. Оно шло ровно, после усилия чуть быстрее, чем ночью, а через минуту успокоилось.

— Жить будет, — объявил я Олесе, которая стояла в дверях с кружкой и с утра пораньше уже держала в руке мой бутерброд. — И ходить будет. Неделя, и до Тимофеева дойдёт своими ногами.

— Ешь, докладчик, — Олеся сунула мне бутерброд в свободную руку. — Еда вперёд, пророчества подождут. Ты с ночи на ногах.

Медоеду я сменил повязку. Швы были чистые, без отёка, и на этот раз он даже не щёлкнул зубами, а когда я поставил ему миску с Жанниным творогом, съел весь творог и, вылизав миску до блеска, потребовал ещё.

«…мало… белое… вкусное… ещё…»

— Ещё вечером, — я забрал миску. — Тебе сразу много нельзя, у тебя в боку дырка.

Медоед посмотрел на меня с выражением, которое я перевёл как глубокое разочарование в медицине, и отвернулся к стенке.

К девяти пришёл Тимофеев-старший. Он принёс Жанне обещанную лосятину в двух пакетах, а в третьем, отдельном, мясо для волков, нарезанное кусками. Жанна приняла пакеты на крыльце и взвесила каждый в руке.

— Жёсткая, — Жанна покачала головой. — Ну, сойдёт. На два супа хватит, а третий уж сама соображу.

— Какая есть, — Тимофеев переложил третий пакет под мышку. — Разваришь, сама говорила.

С этим пакетом Тимофеев пошёл к забору. Молодые лежали там же, в траве под яблоней, и при его приближении подобрались, но не ушли. Тимофеев высыпал мясо в миску у сетки и отошёл на десять шагов. Крупный подошёл первым и, схватив кусок, отбежал с ним в траву, а следом к миске подошли двое других.

Ели они, не сводя с Тимофеева глаз. Тимофеев стоял не двигаясь, пока миска не опустела, а потом, молча повернувшись, медленно пошёл вдоль забора к своему дому, не оглядываясь. Через минуту крупный поднялся и двинулся за ним, держась шагах в двадцати. За ним потянулись остальные.

Я смотрел с крыльца, как они идут: впереди человек в шапке, сзади трое серых, гуськом, по краю огородов. У своего забора Тимофеев остановился и, не поворачивая головы, бросил на траву через плечо что-то из кармана. Молодые, обнюхав брошенное, легли у его забора.

— Ну вот, — выдохнул я. — Приняли.

— Миш, — у меня за спиной позвала Олеся.

Я обернулся. Олеся стояла на крыльце уже одетая, в куртке, с термосом под мышкой и пакетом в руке. На голове у неё была Жаннина вязаная шапка с помпоном.

— Сегодня день без зверей, — объявила она. — Совсем. Жанна дала лодку и удочки. Мы вдвоём едем на рыбалку. Звери остаются здесь, вечером их посмотришь.

— А Пуховик? — спросил я.

Олеся посмотрела на Пуховика. Он, сидевший на поводке у крыльца, тоже поглядел на неё, с таким выражением, будто последние три дня его держали в подвале и не кормили.

— Пуховик — член семьи, — вздохнула Олеся. — Пуховик едет на поводке.

Лодка у Жанны оказалась деревянная и тяжёлая, когда-то крашенная в зелёный. Я сел на вёсла, Олеся на корму, а Пуховик, едва я спустил его в лодку, прошёл на нос и уселся там, глядя на воду.

Я грёб минут двадцать, до заросшего камышом мыска, где, по словам Жанны, хорошо брал окунь. Утро было тихое, озеро серое и гладкое. Над водой у самого берега ещё висел туман. Я бросил якорь.

Олеся налила чай из термоса, мне и себе, и раздала бутерброды. Чай она заварила с чабрецом, который я возил с собой в рюкзаке в бумажном пакетике, а она, оказывается, про него знала. Хлеб у Жанны был домашний. Буженину Олеся резала толстыми ломтями. Я съел свой бутерброд медленно, сидя в лодке посреди серого озера, и думал, что горячий чай на воде утром стоит всех таблеток, которые я выписал за последний месяц. Потом я забросил удочку.

Поплавок покачался и встал. Пуховик на носу внимательно посмотрел на поплавок, вытянул шею и подышал на него.

Вокруг поплавка вода подёрнулась тонкой ледяной корочкой. Корочка расползалась во все стороны, и через полминуты мой поплавок стоял посреди белого блина размером с тарелку, намертво в него вмёрзнув.

«…рыба… там… я поймаю… я помогу…»

— Не помогаешь, — сказал я, постучав по льду кончиком удилища. — Рыба подо льдом клевать не будет, она так и решит, что зима пришла.

Олеся смеялась так, что расплескала чай. Пуховик, не понимая, что тут смешного, подышал на поплавок ещё раз, для верности.

Я пересел с удочкой к другому борту, подальше от носа, и закинул снова. Пуховик подумал и перебрался ко мне по банке. Олеся, всё ещё смеясь, поймала его за поводок и уложила у своих ног, где он немедленно заснул, положив морду ей на колени.

Через полчаса клюнуло. Я подсёк и вытащил крупного полосатого окуня граммов на шестьсот. Он бился у меня в руках, растопырив колючий плавник. Пуховик открыл один глаз и потянул носом.

— Это Марине, — я убрал окуня в ведро, подальше от его носа.

— Какой Марине? — не поняла Олеся.

— Нашей Марине. Я ей двести сорок рублей должен, за рыбину для этого товарища, — я кивнул на Пуховика. — Она мне два раза напоминала. Вот отдам рыбой. Рыба за рыбу, по-моему, честно.

— Двести сорок рублей ей не нужны, — фыркнула Олеся. — Ей нужно, чтобы ты хоть раз чаевые оставил. Но окуня она возьмёт, Марина рыбу любит.

Потом клевало ещё. К обеду у нас в ведре плавали три окуня и плотвичка, которую Олеся поймала сама и потребовала, чтобы её записали на её счёт. Пуховик проснулся к плотвичке, пришлось отдать её ему. Он съел её прямо на дне лодки, с хрустом, и снова уснул, совершенно довольный жизнью.

На берег мы вернулись под вечер. Я поднялся от лодки к бане, Олеся шла за мной, на ходу снимая шапку, и, когда я взялся за ручку двери предбанника, она посмотрела на часы.

— Засекаю, — Олеся постучала пальцем по циферблату. — Вечерний осмотр. Пятнадцать минут.

* * *

Ксюша в ординаторской остановилась у порога, чтобы не накапать на линолеум, и всё равно накапала. Смолина сидела за столом с карточками и подняла голову.

— Ксения, — сказала она, оглядев Ксюшу снизу доверху, от мокрых тапочек до прилипшей ко лбу чёлки. — Это что?

— Кран, — Ксюша обхватила себя руками, потому что начала мёрзнуть. — Его сорвало. Саня его утром починил, а я открыла, и его сорвало. Целиком. Там потолок мокрый, и пол, и всё. Я не специально, Екатерина Андреевна, честное слово, я просто руки помыть.

— Никто не думает, что вы сорвали его специально, — Смолина отложила карандаш. — Переоденьтесь, вы простынете.

— Любовь Степановна! — в коридор крикнула Ксюша. — А запасная форма где? Которая в шкафчике была?

Любовь Степановна пришла с тряпкой в руках и с таким лицом, будто вся вода из крана была лично её.

— Та нету запасной, — вздохнула она. — Я ж утром все комплекты перестирала. И твои, и Кирилловы, и Екатерины Андреевны. Два дня собиралась, сегодня собралась. Висят наверху на батарее, все мокрые. К вечеру просохнут, раньше никак.

— Все? — переспросила Ксюша.

— Та до одного, шо были, — Любовь Степановна развела руками, вместе с тряпкой. — Откуда ж я знала, шо у нас сегодня потоп.

Под столом у Смолиной зашевелилась Нюша. Она высунула пятачок, посмотрела на Ксюшу и спросила своим тонким, очень серьёзным голосом:

— Ксюша, вы сейчас заболеете?

— Не заболею, — Ксюша шмыгнула носом.

— Вы дрожите, — заметила Нюша. — Я вижу.

Смолина молча достала из шкафа одноразовую простыню и, развернув её одним движением, накинула Ксюше на плечи. Простыня тут же промокла насквозь там, где касалась спины, но стало чуть теплее. Ксюша вцепилась в края и закуталась до подбородка.

— Спасибо, Екатерина Андреевна.

— Не за что. Это ради карточек, чтобы вы мне их не закапали, — Смолина отодвинула стопку на дальний край стола, подальше от Ксюши, и снова села.

Она посмотрела на Ксюшу ещё раз, внимательно, как смотрела на пациентов, когда решала, что с ними делать.

— Ну что ж, — Смолина постучала карандашом по столу. — Тогда переоденьтесь пока в своё, в гражданское. Ничего страшного. До вечера поработаете в джинсах, клиенты переживут.

Ксюша открыла рот и закрыла. Глаза у неё стали круглые.

Своё висело на крючке за дверью туалета, где Саня сейчас, судя по звукам, гонял тряпкой воду и ругался на вентиль.

Она развернулась и побежала по коридору, оставляя на дорожке мокрые следы. Любовь Степановна крикнула ей вслед что-то про «куда ж ты по мокрому», Ксюша не обернулась.

Дверь туалета была приоткрыта. Саня стоял на коленях посреди лужи и выжимал тряпку в ведро. Денисов, в мокрых до колен брюках, держал над раковиной фонарик и разглядывал дыру. Оба обернулись на Ксюшу.

— Ксюх, ты чего, — начал Саня. — Мы тут…

— Ксения, осторожнее, тут скользко, — Денисов посторонился с фонариком, не отводя луча от дыры.

Ксюша не ответила. Протиснувшись мимо Денисова, она прикрыла дверь и посмотрела на крючок.

На крючке висели джинсы, с них текло. Свитер поверх джинсов промок так, что крючок под ним слегка наклонился. Ксюша сняла с крючка джинсы. Мокрые насквозь и ледяные, они оттягивали руки, и со штанин капало ей на тапочки.

Она стояла и держала их в руках.

— Ксюх, — осторожно сказал Саня у неё за спиной. — Ты это… Ну, оно же высохнет. К вечеру. Наверное.

* * *

После вечернего осмотра, мы ужинали ухой. Жанна сварила её из двух окуней, третьего, самого крупного, я завернул в пакет и убрал в морозилку, подписав маркером «Марине». Посмотрев на надпись, Жанна ничего не спросила, только покачала головой. Пуховику достались головы и хвосты. Он ел их под столом так шумно, что Жанна два раза заглядывала под скатерть, проверяя, не грызёт ли он ножку.

После ужина Олеся взяла плед, и мы спустились к озеру. У Жанны внизу, у бани, были деревянные мостки, уходившие метров на пять в озеро, с лавкой на краю. Солнце уже ушло за лес на том берегу, но небо над ним ещё было светлым, жёлтым у самой воды и серым выше. Мы сели на лавку, Олеся накинула плед на нас обоих. Шторм пришёл следом, обнюхал доски и лёг у моих ног, мордой к воде.

Минут пять мы молчали. Олеся смотрела на озеро и грела о кружку руки. Я смотрел на Олесю.

Со вчерашнего вечера я хотел задать ей один вопрос. Вчера у калитки я его не задал: не нашёл слов и сказал вместо него какую-то ерунду про куртку. Ночью в предбаннике, глядя, как она спит на лавке под Жанниным одеялом, я его опять не задал, потому что будить было жалко. А сейчас будить было некого. Откладывать дальше я уже не мог.

— Олесь, — позвал я. — Можно я спрошу?

— Ты уже спрашиваешь, — она не повернулась. — Спрашивай.

— Почему ты стала помогать? Со зверями. Ты меня позавчера к медоеду под честное слово отпускала, на один день. Я помню, как ты на меня смотрела. Ты эту поездку сама придумала и Броды забраковала, потому что там я бы не отдыхал. А вчера я выхожу из парилки, а ты волчицу с ложки поишь и воду молодым носишь, а ночью сидишь у неё до трёх, вместо того чтобы спать. Я ничего не понимаю, Олесь. Ты на меня не сердишься?

Олеся долго молчала. Потом поставила кружку на лавку рядом с собой.

— Не сержусь, — сказала она. — Ты дурак, Покровский, но я не сержусь.

— Спасибо, — хмыкнул я. — Обнадёживает.

Она повернулась ко мне. В сумерках я почти не видел её лица, видел только глаза.

— Миш, пойми, я не против зверей. Я их люблю. Я Шторма выхаживала, я Пуховику плед из шкафа отдала на съедение, я с ними со всеми живу и почти не жалуюсь. Но тебя я люблю больше. Понимаешь? Больше их всех.

Я кивнул. Сказать что-нибудь у меня не получилось.

— И я испугалась, — тише продолжила Олеся. — Когда ты с этими мужиками в лес ушёл, с ружьями. Я на крыльце стояла и считала, сколько у них стволов, пять или шесть. А потом этот овраг. Ты оттуда пришёл, я на тебя смотрю, а у тебя лицо… — она поискала слово. — Рабочее. Как в клинике, когда ты ночью из операционной выходишь. И я подумала: мы же сюда отдыхать приехали. От работы. Я тебе это место нашла. А ты на второй день снова работаешь. Ещё больше, чем там.

Она взяла кружку и не отпив, опять ее поставила.

— Я хочу, чтобы ты отдохнул, Миш. Просто отдохнул. Спал до девяти. Ел горячее. На рыбалку ходил. Ты месяц в куртке засыпал, ты это помнишь вообще?

— Было дело, — вздохнул я.

— Вот. А остановить я тебя не могу. Никто не может, я это давно поняла, ещё когда ты Шторма под дождём выхаживал. Ты мимо зверя пройти не умеешь. Ну и я подумала: раз не могу остановить, буду помогать. Вдвоём быстрее. Мы её вдвоём быстрее на ноги поставим, медоеда вдвоём, этих троих отдадим Тимофееву, и ты освободишься. Вот и всё. Никакой загадки.

Я слушал её и чувствовал себя полным дураком. Все эти дни я принимал её помощь за уступку: устала со мной спорить и решила, что проще помочь, чем ругаться. А она всё это время работала на мой отпуск по той же логике, по какой я в клинике работаю на чужих зверей: раз болезнь нельзя остановить, её надо быстрее вылечить. У меня под носом три дня лежал диагноз, а я его так и не поставил.

Шторм у моих ног поднял голову и посмотрел на Олесю, потом на меня. Под пледом у меня по рукам шли мурашки, и холод был тут ни при чём.

Я обнял её. Олеся упёрлась мне ладонью в грудь, для порядка, но тут же сдалась и уткнулась лбом в плечо. Волосы у неё пахли озером и Жанниной печкой. Я сидел и думал, что никто ещё так не ломал ради меня голову, как бы мне отдохнуть. Я этого, кажется, совсем не заслужил, а получил всё равно.

— Олесь, — сказал я ей в макушку. — Всё. Я больше не работаю.

— Врёшь, — глухо сказала она в плечо.

— Честно. Слушай условия. Волчицу и медоеда я смотрю утром и вечером. Это не работа, чисто обход. Если Тимофеев придёт с вопросом, отвечу. Всё остальное время я в отпуске. Сплю до девяти и хожу с тобой, куда скажешь. Если в посёлке у кого-нибудь хомяк чихнёт, я не узнаю. Если узнаю, сделаю вид, что не узнал.

Олеся отодвинулась и внимательно на меня посмотрела.

— А если медоед опять сбежит?

— Пусть Георгий ловит. Ему не привыкать.

Она коротко засмеялась, и снова уткнулась мне в плечо, теперь уже по-настоящему, без упора.

— Хорошо, — Олеся выпрямилась. — Тогда слушай мои условия. Завтра мы идём за грибами. Ты сам Смолиной сказал: лес, озеро, грибы. Лес был, и озеро было, а грибов ты мне так и не показал.

— Я их и сам за четыре дня ни одного не видел, — признался я.

— Вот завтра и увидишь, — сказала Олеся. — С утра. После обхода. Жанна корзинки даст.

* * *

Других вариантов не было. Ксюша перебрала их все, пока шла с мокрыми джинсами от туалета до подсобки. Каждый оказался хуже предыдущего. Халат Любови Степановны был ей до пят и пах корвалолом. Куртка висела на вешалке в приёмной, но куртка была осенняя и короткая, до пояса, а ниже пояса у Ксюши оставались только мокрые зелёные штаны. Ехать домой переодеваться, бросив приём, Смолина не отпустит, да Ксюша и сама бы не поехала.

Оставался шкаф в подсобке.

Заперев подсобку изнутри на щеколду, она бросила джинсы на коробку и открыла шкаф. Чехол висел, как она его повесила утром, ровно, с халатом внизу. Ксюша постояла перед ним. В подсобке было четырнадцать градусов, мокрая форма липла к телу, и зубы у неё начали постукивать.

Мама надевала это платье один раз, в загсе, и потом весь вечер ходила в нём осторожно, боком, чтобы никто не задел бокалом. А Ксюша собиралась натянуть его на мокрое тело в подсобке ветклиники, среди реагентов, и пойти в нём принимать котов. Мама бы этого не пережила. Или пережила бы, но потом долго рассказывала всем родственникам.

— Мамочка, прости, — вслух сказала Ксюша и расстегнула молнию.

Она быстро стянула с себя мокрое, путаясь в рукавах. Платье было холодное от подсобки и тяжёлое, атлас скользнул по плечам. Ксюша зажмурилась: она не верила, что делает это здесь, среди коробок Петровича с реагентами. Мама была выше её на полголовы, поэтому подол лёг на пол, а лиф сел почти точно, только в талии оказалось чуть свободно. Она застегнула на спине все пуговки, до которых дотянулась, нижние и верхние, а средние так и остались расстёгнутыми.

Зеркала в подсобке не было. Ксюша посмотрела на себя в стекло окна и увидела белое пятно и над ним свою голову. Она закрутила мокрые волосы в узел и заколола карандашом, который нашла в кармане формы.

Подобрав подол двумя руками, Ксюша отперла щеколду и вышла в коридор.

В коридоре было пусто. Ксюша слышала, как в туалете бурчит Саня про резьбу и про того, кто такие краны ставит. На дорожке у стены сидела Нюша. Она посмотрела на Ксюшу снизу вверх, долго, и Ксюша замерла с подолом в руках.

— Красиво, — сказала Нюша. — Я не вру, я не умею.

— Спасибо, Нюш, — прошептала Ксюша. — Только никому не говори.

— А кому мне говорить? — удивилась Нюша. — Все и так увидят.

Дверь туалета открылась, и в коридор вышел Саня с полным ведром мокрых тряпок. Сделав два шага, он поднял голову и остановился.

Ведро в его руке медленно наклонилось, на дорожку полилась вода, а Саня этого не заметил. Он открыл рот и так и забыл его закрыть.

Ксюша стояла посреди коридора в белом атласном платье, подобрав подол, с мокрым узлом волос на затылке и с карандашом в узле. Под подолом у неё виднелись больничные тапочки.

— Сань, — выдавила она. — Не смотри так. Мне не во что было. Всё мокрое. Это мамино, я вечером Свете повезу, мне его вообще нельзя было…

— Ксюша, — сказал Саня. Голос у него сел. — Ты такая красивая.

Ксюша открыла рот, чтобы ответить, и ничего не ответила. Щёки у неё стали горячими, сразу обе, а холод из подсобки куда-то делся.

Из приёмной по коридору бегом пронёсся Денисов в мокрых до колен брюках и, увидев Ксюшу, затормозил. Он моргнул, но разбираться, судя по лицу, решил потом.

— Всем собраться! — Денисов выдохнул, держась за косяк. — Проверка пришла! Зыкин, из городского ветнадзора, он уже на крыльце!