Глава 17

Саня поставил ведро и сам не заметил куда. Ксюша стояла перед ним в мамином платье, Денисов держался за косяк, а из приёмной уже доносился ровный голос без всякого выражения. Саня узнал бы его откуда угодно. Этот голос они уже слышали. Миха после того раза полночи сидел над бумагами.

— Ксюха, в подсобку, — зашептал Саня, хватая её за локоть. — Живо, пока он ботинки вытирает.

— Зачем? — Ксюша вцепилась в подол. — Я же администратор, мне на стойку надо, там журнал, там всё…

— На стойке Любовь Степановна. Ты на себя посмотри, Ксюх. Ты ж невеста. Невеста на проверке надзора, это всё, это конец, он нам за внешний вид персонала такое впаяет, что Миха из отпуска пешком прибежит.

Денисов оглянулся на приёмную и закивал так часто, что очки съехали ему на кончик носа.

— Саня прав, — выдохнул он. — Ксения, пожалуйста. Мы справимся. Я вас очень прошу.

Ксюша посмотрела на одного, потом на другого и, подобрав двумя руками подол, побежала к подсобке. Больничные тапочки шлёпали по мокрой дорожке. Нюша засеменила за ней, но дверь закрылась у неё перед самым пятаком, изнутри стукнула щеколда.

Свинка села у порога. Саня махнул на неё рукой и пошёл в приёмную, на ходу вытирая о штаны ладони.

Зыкин стоял на коврике у входа, как и в прошлый раз, и дальше не проходил. Куртка надзора на нём была сухая, папка под мышкой тоже, хотя на крыльце натекла целая лужа. Он оглядел мокрый пол, задержался взглядом на брюках Денисова, промокших до колен, и ничего не сказал.

Феликс сидел на краю стойки, там, где просидел весь день, и не мигая смотрел на инспектора. Он не шевелился. У него на загривке дыбом стояли перья, а клюв был сжат так плотно, что Саня за него забеспокоился. Феликс молчал. Саня знал, чего ему это стоит.

Любовь Степановна поднялась из-за стойки навстречу инспектору.

— Иван Анатольевич, — сказала она таким тоном, будто ждала его к чаю. — Та проходите, шо вы на коврике стоите, как неродной. У нас кран сорвало, вы под ноги не глядите, там уже почти сухо. Саня два часа тряпками махал.

— Добрый день, Любовь Степановна, — Зыкин всё-таки сошёл с коврика и остановился у стойки. — Городской ветеринарный надзор, плановая проверка. Покровский на месте?

— Михаил Алексеевич в отпуске, — всплеснула руками Любовь Степановна. — Первый раз за год, сынок, вы представляете? Насилу его выпроводили. Он бы и в отпуске тут сидел, если б не Олеся.

Зыкин открыл папку и что-то в ней отметил.

— Кто старший в его отсутствие?

— Я, — ответила Смолина.

Она вышла из ординаторской с планшетом под мышкой и встала у стойки, рядом с Любовью Степановной. Саня посмотрел на неё с надеждой. Смолина выглядела так, будто проверка надзора у неё каждый день по расписанию после обеда, а мокрый пол в приёмной сделан нарочно, для бодрости.

— Смолина Екатерина Андреевна, исполняю обязанности главного врача. Слушаю вас, Иван Анатольевич.

Зыкин посмотрел на неё поверх папки, кивнул и сделал ещё одну отметку.

Саня тем временем встал у двери в коридор и прикидывал, как бы перегородить его целиком. Коридор был длинный, а Саня один. В самом конце, под дверью подсобки, сидела Нюша и смотрела на дверь, а к ней через всю дорожку тянулись мокрые следы тапочек. Стоило Зыкину выйти из приёмной, как он увидел бы следы и свинку под запертой дверью.

— Тогда начнём, — Зыкин закрыл папку. — Порядок вам известен.

— Начинайте, — Смолина положила планшет на стойку. — Мы готовы.

Порядок у Зыкина был известен всем, кто видел его в прошлый раз: лицензия, журнал, животные, процедуры. Саня этот порядок запомнил на всю жизнь.

Рамка с лицензией висела справа от стойки, на уровне глаз. Зыкин подошёл к ней и прочитал вслух, ровно, без выражения, наименование, номер и срок действия. Потом он прочитал разрешённые виды деятельности, до последней запятой, и сверил номер с чем-то у себя в папке. Смолина стояла рядом и ждала. Саня за это время успел вспотеть.

— Лицензия действующая, — объявил Зыкин. — Журнал приёма, пожалуйста.

Любовь Степановна с готовностью вытащила из-под телефона тетрадку и подала ему обеими руками.

— Вот, Иван Анатольевич. Всё тут, по порядку, кто звонил, кто пришёл, кличка, время. Я ж разборчиво пишу, вы не смотрите, шо ручка синяя.

Зыкин раскрыл тетрадку, полистал и поднял глаза.

— В прошлый раз журнал был бумажный и толще, — заметил он. — Это черновик?

— Журнал у нас теперь электронный, — сказала Смолина. — Запись в клинике одна, и она в компьютере. Тетрадка остаётся у телефона, для звонков. В течение часа после звонка запись переносится в компьютер, вечером администратор сверяет и ставит галочки. Вон, видите, галочки.

Зыкин посмотрел на галочки. Саня тоже посмотрел, хотя сто раз их видел. Галочки были Ксюшины, круглые, с хвостиком.

— Хорошо, — Зыкин отложил тетрадку. — Тогда покажите электронный.

Любовь Степановна повернулась к ноутбуку и тронула мышку. Экран вспыхнул синим. На нём появилось окошко с пустой строкой и мигающей палочкой.

Саня похолодел.

Когда в туалете хлестало, он первым делом кинулся к щитку и опустил автомат, на всякий случай, чтобы не замкнуло. Потом он его поднял, а про ноутбук на стойке даже не подумал. Батареи в ноутбуке давно не было, он работал только от сети. Выходит, он выключился вместе со всем остальным и включился заново, а после перезагрузки без пароля не пускал.

— Ой, — растерянно сказала Любовь Степановна. — А шо это он?

— Перезагрузился, — Саня сглотнул. — Это я автомат дёргал. Когда хлестало.

— Так введите пароль, — предложил Зыкин.

Любовь Степановна посмотрела на мигающую палочку, на Зыкина и на Смолину.

— Та я ж туда только пишу, сынок, — она прижала ладонь к груди. — Ксюша утром включает, а я потом записываю. А в окошко я не гляжу, когда она набирает, шоб не подсматривать. Неприлично же. Та вы не переживайте, у меня в тетрадке всё одно к одному, шо в компьютере, то и у меня, Ксюша с моей тетрадки слово в слово переносит. Хотите, я вам по тетрадке зачитаю? Я ж говорю, у меня разборчиво.

— Чья учётная запись? — спросил Зыкин.

— Администратора, — ровно ответила Смолина. — Мельниковой.

— Мельникова на месте?

Смолина не моргнула.

— Здесь, — отрезала она. — Сейчас подойдёт.

Саня понял её сразу. Деваться было некуда: лучше уж администратор в свадебном платье, чем пропавший администратор, который один знает пароль.

— Я подожду, — Зыкин закрыл тетрадку и вернул её Любови Степановне. — Пока посмотрю животных. Это я тоже обязан сделать.

— Кирилл, — не оборачиваясь, позвала Смолина. — Проводите Ивана Анатольевича в стационар. С картами.

Денисов пошёл вперёд, показывая дорогу. Зыкин двинулся за ним. Смолина пошла последней и, проходя мимо Сани, посмотрела на него один раз, коротко. Саня понял этот взгляд без слов и, едва за ними закрылась дверь стационара, бросился по коридору.

Нюша посторонилась. Саня поскрёбся в дверь подсобки.

— Ксюх. Ксюх, это я. Открой.

— Ушёл? — шепотом спросили из-за двери.

— Не ушёл. В стационаре. Ксюх, ноутбук пароль просит, а пароль только у тебя. Скажи мне его, я сам наберу.

За дверью стало тихо.

— Ксюх?

— Я его не помню, — жалобно сказала Ксюша. — Сань, честно. Я его пальцами набираю. Пальцы знают, а я нет. Там буквы, цифры, ещё что-то, я его в январе придумала, чтобы никто не угадал.

— Ёшкин кот, — простонал Саня. — Ну ты конспиратор.

Щеколда щёлкнула. Ксюша выглянула в щель. Лицо у неё было бледнее атласа.

— Он долго в стационаре будет?

— Минут пять. Ну, десять, если Кирилл ему про каждого зверя расскажет, а он расскажет. Ксюх, давай бегом. Наберёшь и обратно. Он и не узнает.

Ксюша кивнула, подобрала подол и вышла. Нюша пошла за ней, держась у самого края платья. Саня шёл позади, оглядываясь на дверь стационара, и думал, что за всю свою жизнь не проносил через коридор ничего опаснее. А проносил он, вообще-то, разное.

В приёмной Ксюша обогнула стойку и плюхнулась на стул, подол лёг вокруг неё на пол. Любовь Степановна посмотрела на неё, охнула и прикрыла рот ладонью.

— Деточка, — прошептала она. — Та шо ж ты красивая такая. Как на картинке.

— Любовь Степановна, не надо, — взмолилась Ксюша, кладя пальцы на клавиатуру. — Я и так вся трясусь.

Пальцы у неё действительно дрожали. Она набрала что-то длинное, экран пискнул и показал красную надпись. Ксюша зажмурилась.

— Не туда, — пробормотала она. — Это от почты. Сейчас.

Феликс на краю стойки переступил с лапы на лапу и наклонил голову, глядя на Ксюшу сверху. Он по-прежнему молчал. Саня видел, как у него ходит горло.

Ксюша набрала второй раз, медленнее. Экран снова пискнул и выдал красную надпись.

— Ксюх…

— Не говори под руку!

Из стационара донёсся голос Денисова, и Саня вслушался. Денисов рассказывал про чью-то печень, обстоятельно, с подробностями. Саня мысленно пообещал ему пирожок. Потом Денисов замолчал, послышались шаги. Как всегда ровный голос Зыкина, произнёс: «Достаточно. Карты я посмотрел».

У Сани в кармане завибрировал телефон. Он выхватил его и увидел сообщение от Денисова, отправленное, судя по всему, вслепую: «он идет назад ксения уходи». Значит, такое же сообщение Денисов отправил и Ксюше.

Ксюшин телефон остался в подсобке, в кармане мокрых джинсов. На сообщения у Ксюши стоял звук. Этот звук Саня знал. Это был не писк и не звонок, а куплет из какой-то песни про любовь, на полную громкость, потому что Ксюша иначе ничего не слышала.

Куплет грянул из подсобки на весь коридор.

Дверь стационара открылась. Зыкин вышел первым и остановился. Он посмотрел вдоль коридора на дверь подсобки, откуда пели про любовь, потом на мокрые следы тапочек, тянувшиеся по дорожке, и опять на дверь.

— У вас в подсобке телефон, — произнёс он.

— Это мой, — тут же соврал Саня. — Я его там забыл. Сейчас выключу.

Зыкин перевёл взгляд на телефон у Сани в руке.

— Ваш у вас в руке, — заметил он.

Саня посмотрел на свою руку. Возразить ему было нечего. Он спрятал телефон за спину, что, как он сам понял, только ухудшило дело.

Зыкин повернулся к приёмной. Ксюша сидела за стойкой, положив пальцы на клавиатуру, и смотрела на него круглыми глазами поверх ноутбука. Из-за стойки виднелся белый атлас до самых плеч. В мокром узле на затылке торчал карандаш.

Никто ничего не говорил. Песня в подсобке кончилась.

Ксюша медленно встала. Подол зашуршал. Она расправила плечи, сцепила руки перед собой, как на линейке. Саня услышал у неё тот голос, который она включала для чиновников и самых неприятных клиентов.

— Мельникова Ксения, администратор, — сказала Ксюша. — Добрый день, Иван Анатольевич. Журнал сейчас будет.

Она села и, ни на кого не глядя, набрала пароль в третий раз. Пальцы у неё больше не дрожали. Экран мигнул: пароль подошёл. Ксюша развернула ноутбук к инспектору.

— Электронный журнал приёма за текущий месяц, — отчеканила она. — Перенос из тетрадки в течение часа, сверка вечером, в девятнадцать ноль-ноль. Кличка, вид, время. Фильтр по дате вот здесь. Если нужно за прошлые месяцы, они в бумажном журнале, он в шкафу, сухой. Я проверяла.

Зыкин подошёл к стойке и стал читать. Он читал долго, прокручивая колёсиком, и время от времени сверял что-то с тетрадкой, которую ему снова подала Любовь Степановна. Ксюша сидела прямо, не касаясь спинки стула. Нюша легла у её ног, на край подола. Ксюша не стала её прогонять.

Про платье Зыкин не спросил. Он не задал ни одного вопроса, который не касался бы журнала. От этого Сане стало хуже, чем если бы спросил. Саня стоял у двери в коридор, держал руку с телефоном за спиной и ждал, когда грянет.

— Запись за вторник, четырнадцать двадцать, — Зыкин постучал пальцем по экрану. — В тетрадке есть, в журнале есть, галочки нет.

— Это вторник? — Ксюша наклонилась к экрану. — Галочку я не поставила, Иван Анатольевич, потому что во вторник вечером сверяла Екатерина Андреевна, а она ставит не галочку, а инициалы. Вот, видите, «Е. С.».

Зыкин посмотрел на инициалы, потом на Смолину. Смолина, подтверждая, чуть наклонила голову.

— Хорошо, — сказал Зыкин.

Он дочитал до конца, выпрямился и открыл папку. Саня видел, как он ведёт ручкой вниз по листу, пункт за пунктом, и ставит отметки. На каком-то пункте ручка остановилась. Зыкин поднял голову и посмотрел на Ксюшу внимательно и долго, как в прошлый раз, когда она вышла к нему с прищепкой на носу. Он оглядел белые плечи и подол, на котором уже лежала свинка. Потом он опустил глаза и что-то записал.

Что именно, Саня не разглядел. Он вытянул шею, но Зыкин уже закрыл папку.

— Проверка окончена, — Зыкин сунул папку под мышку. — Акт будет направлен в установленный срок. Всего доброго.

— Всего доброго, Иван Анатольевич, — Смолина проводила его до двери. — Осторожнее на крыльце, там скользко.

— Я видел, — сказал Зыкин и вышел.

Дверь за ним закрылась. Любовь Степановна опустилась на стул и обмахнулась тетрадкой. Денисов привалился к косяку и снял очки. Ксюша сидела за стойкой, глядя на закрытую дверь, и не двигалась.

— Это я, — Денисов протёр очки и надел их обратно. — Сообщение. Я хотел предупредить, что он идёт, а про телефон в подсобке не подумал. Ксения, простите меня, пожалуйста.

— Вы отправили его вслепую, из-под руки у инспектора, Кирилл, — Смолина обернулась от двери. — Я бы не сумела. Телефон поёт то, что в него записали, вы за это не отвечаете.

— Что он записал? — спросила Ксюша шёпотом. — Екатерина Андреевна, что он записал?

— Не знаю, Ксения, — Смолина вернулась к стойке и взяла свой планшет. — Узнаем из акта. А пока могу сказать одно: журнал вы показали лучше, чем я показала бы сама. Это я тоже, с вашего позволения, запишу.

— Я пароль три раза набирала, Екатерина Андреевна, — Ксюша повернулась к ней вместе со стулом, подол зашуршал по полу. — Это же в акт пойдёт, да? Администратор не помнит пароль от собственного журнала. Меня надо с премии снять, я бы на вашем месте сняла.

Феликс на краю стойки шумно выдохнул, расправил перья и открыл клюв.

— Комендант докладывает, — проскрипел он. — Молчание сохранено. Весь день ни слова этому бюрократу, а у меня было что сказать по каждому пункту его регламента, особенно про внешний вид персонала. Требую компенсации, и я ещё не решил, какой.

— Потом, — сказала ему Смолина.

* * *

Форма на батарее к вечеру так и не просохла. Саня проверил её два раза, и оба раза рукава были холодные и сырые, так что надеть её можно было разве что в наказание. Ксюша проверила третий раз, вздохнула и поехала к Свете в платье.

Смолина отпустила её сразу после ухода Зыкина и даже сказала «идите, Ксения, вы сегодня заслужили», а Саня вызвался везти. Во дворе стоял минивэн. Кувалда уже лежал в проходе за сиденьями, хотя никто его туда не звал. Пёс считал минивэн своей будкой и, когда Саня собирался куда-то ехать, оказывался внутри раньше Сани.

— Подол, — придерживая дверь, предупредил Саня. — Ксюх, подол подбери, прищемишь.

Ксюша подобрала, но не весь. Когда дверь захлопнулась, Ксюша тихо вскрикнула. Саня открыл дверь снова, Ксюша вытянула из щели край атласа и со страдальческим лицом его осмотрела.

— Целый, — выдохнула она. — Целый. Мама бы меня убила.

— Не убила бы, — медленно закрывая дверь второй раз, возразил Саня. — Твоя мама добрая.

— Ты мою маму не знаешь. Она один раз меня за пятно от черники на скатерти неделю не замечала.

Саня обошёл машину, сел за руль и посмотрел в зеркало. Кувалда положил морду на спинку Ксюшиного сиденья и шумно понюхал атлас.

— Кувалда, назад, — велел Саня. — Это не тебе. Это свадебное.

Кувалда убрал морду, посидел и положил её снова, на этот раз на сам подол. Ксюша, не оборачиваясь, отвела его ладонью, и пёс, к Саниному удивлению, послушался и лёг.

Они выехали на улицу. Было уже темно, фонари горели через один. Ксюша сидела, сложив руки на коленях поверх белого атласа, и смотрела в окно. Саня вёл аккуратно, как не вёл никогда, и на каждой кочке косился на неё.

Днем в коридоре он сказал ей, что она красивая, а Ксюша ничего не ответила. С тех пор было не до того: Зыкин с паролем, а следом песня про любовь из подсобки. А сказать Сане надо было ещё много. Он думал об этом с той минуты в коридоре, даже когда стоял под дверью подсобки и уговаривал её через щель.

— Ксюх, — начал он на первом светофоре. — Я там, днём. В коридоре. Я ж серьёзно сказал.

— Что? — переспросила Ксюша, повернувшись к нему.

— Ну, это. Что ты…

Сзади загудели. Светофор давно горел зелёным, а Саня стоял. Он дёрнул машину вперёд, Кувалду мотнуло в проходе, Ксюша схватилась за ручку над дверью и придержала подол.

— Сань, не гони!

— Я не гоню, это он гудит, — Саня перевёл дух. — Так вот. Я говорю, я серьёзно. Ты стоишь там такая, в коридоре, с ведром… То есть ведро у меня было. Ты без ведра. Ты в платье стоишь, а я думаю…

У Ксюши зазвонил телефон. Она достала его из маленькой сумочки, которую взяла у Любови Степановны, посмотрела на экран и побледнела.

— Мама, — прошептала она. — Сань, это мама.

— Не бери.

— Не могу не брать, она тогда полицию вызовет, — Ксюша глубоко вдохнула и нажала на экран. — Алло, мамуль! Да. Да, везу. Нет, в чехле. Конечно, в чехле, мам, ты что. Не помяла. Ни разу не надевала, ты что, как я могу…

Саня смотрел на дорогу и старался не смеяться. Ксюша врала с ходу и наивно, на каждом слове поправляя на коленях атлас, который, по её словам, лежал сейчас в чехле.

— Всё, мамуль, мне неудобно, я в машине. Целую. Пока, — Ксюша опустила телефон и несчастными глазами посмотрела на Саню. — Я ужасный человек.

— Ты нормальный человек, — хмыкнул Саня. — Ты маме не врёшь, ты её бережёшь. Это разные вещи.

— Это одно и то же.

— Спорь, спорь, — хмыкнул Саня. — Ты всё равно нормальная, у меня на этот счёт сомнений нет.

Они свернули во двор Светиного дома. Двор был длинный, посередине с детской площадкой. У Светиного подъезда горел фонарь. Саня затормозил под ним, заглушил мотор и всем телом повернулся к Ксюше, насколько позволял руль.

— Ксюх. Я тебе договорю, ладно? Ты только не перебивай. Я днём сказал, что ты красивая, и это правда, но это не всё. Я давно хотел…

На третьем этаже распахнулось окно. В нём появилась девушка с полотенцем на голове, высунулась по пояс, увидела белое в машине под фонарём и на весь двор заорала:

— Ксюха! Это чё⁈ Ты чё, в нём⁈ В моём платье⁈ Ты меня опередила, что ли⁈ Я ж ещё не вышла, а ты уже!

— Свет, тихо! — Ксюша высунулась в окно минивэна. — Я всё объясню!

— Чего объяснять, я и так вижу! — Света свесилась ещё ниже, придерживая полотенце. — Ой, а тебе идёт! Зараза! Мне так не пойдёт, я уже знаю! Поднимайтесь давайте, оба, я чайник ставлю! А это кто с тобой? Это он, да? Тот самый?

Ксюша нырнула обратно в машину и закрыла лицо ладонями. Саня посмотрел на окно, потом на Ксюшу и почувствовал, что у него горят уши.

— Тот самый, — сказал он.