Глава 18

Проснулся я в девять. Я полежал, глядя в дощатый потолок, и попробовал вспомнить, когда в последний раз просыпался сам, без будильника и без звонка из клиники. Вспомнить не вышло.

Олеси рядом не было. На её подушке, свернувшись клубком спал Шторм, и, когда я пошевелился, он приоткрыл один глаз и для порядка, стукнул крошечной искрой меня в плечо.

— И тебе доброе утро, — я потёр плечо. — Хозяйка где?

Шторм закрыл глаз. Я нашёл хозяйку внизу, на кухне. Олеся стояла у стола рядом с Жанной и накладывала в миску белый, крупный творог из большой эмалированной кастрюли, со сметанной слезой.

— Проснулся, — Олеся оглянулась на меня через плечо. — Умывайся, Покровский, через десять минут обход. Я медоеду уже творог набрала, Жанна сказала, вчерашний остался.

— Свежий, — вытирая руки о передник поправила Жанна. — Вчерашний я сама с утра съела. Вы садитесь, Миша, каша на плите. Каша первая, звери после. Звери подождут, они не голодные.

Зная ещё с первого вечера, что спорить с Жанной о еде бесполезно, я сел. Каша была пшённая, на молоке, с маслом, растаявшим жёлтым озерцом посередине. Я съел её всю и, как обещал Олесе, честно ни разу не посмотрел в окно на баню.

К бане мы пошли вдвоём. Олеся несла миску, я нёс ведро с водой. В предбаннике было тепло, я почувствовал запах старого дерева и псины. Волчица, когда я открыл дверь, подняла голову и посмотрела на нас без страха. Миска возле неё стояла пустая, вылизанная до блеска.

— Ты погоди, — Олеся придержала меня за рукав. — Я к нему первая.

Раньше я бы её не пустил к медоеду. Медоед был дикий, с характером, и успел утащить у Максима капкан. Но Олеся ходила к нему чаще меня, и он, кажется, это запомнил.

Стоило ей открыть дверь в парилку, как с полки на неё уставились маленькие злые глаза. Медоед лежал на ватном одеяле, на боку у него темнела полоска швов. Он втянул носом воздух, учуял творог и сел.

— Доброе утро, бандит, — сказала Олеся, ставя миску на полку. — Ешь давай. Только аккуратно, швы.

Медоед сунул морду в миску по самые уши и заурчал. Я стоял в дверях и смотрел, как он ест: жадно, но без судорожной спешки голодного зверя, и левым боком двигал свободно, не щадя его. Боль ушла, и шов держал.

Миска опустела за полминуты. Медоед вылизал её, отпихнул носом и посмотрел на Олесю.

«…белое… она даёт… ещё… ещё белое…»

— Он добавки просит, — перевёл я. — У тебя.

— У меня? — Олеся засмеялась. — Почему у меня, это же Жаннин творог.

— Потому что ты миску держала. Для него ты теперь главная по белому.

Олеся достала из кармана куртки ложку, завёрнутую в салфетку, и банку, в которой было ещё с полкружки творога. Она, оказывается, взяла запас. Когда медоед посмотрел на ложку, Олеся поднесла её к нему, не выпуская из руки. Я напрягся, но медоед аккуратно, одними губами, снял творог с ложки и дочиста ее облизнул.

«…она хорошая… белое… ещё…»

— Всё, бандит, хватит, — Олеся показала ему пустую банку. — Остальное вечером. Миш, ты чего так смотришь?

— Ничего, — я покачал головой. — Он у меня с ложки не берёт. Он у меня из рук вообще ничего не берёт, только из миски.

— Значит, я обаятельнее, — с достоинством сказала Олеся и закрыла дверь в парилку.

Я быстро осмотрел волчицу. Она стояла на трёх лапах, а четвёртую, с культёй, уже ставила на пол, неуверенно, но ставила. Когда я прощупал лапу над культёй, она дёрнулась, но зубы не показала. Ядро под ладонью было ровное, спокойнее вчерашнего. Олеся тем временем налила ей свежей воды и отодвинула пустую миску, чтобы волчица не опрокинула её лапой.

Обход занял у нас минут двадцать. Один я провозился бы час.

— Видишь, — когда мы вышли из бани и я задвинул засов, довольно протянула Олеся. — Вдвоём быстрее. Я же говорила.

— Признаю, — я проверил засов ещё раз.

Жанна стояла на крыльце, держа в каждой руке по корзинке. Корзинки были плетёные, старые, с потемневшими ручками.

— Держите, — она спустилась к нам. — Это мамины ещё. В лес далеко не ходите, за ручьём болото. Грибы на нашей стороне есть, Максим вчера принес белых.

— Миш, ты слышал? — Олеся с уважением взяла корзинку. — Белые. Ты вообще понимаешь, что такое белые грибы? Собирайся, пока Максим их все не вынес.

* * *

Мы пошли за грибами в лес за огородами, туда, куда показала Жанна. Пуховик шёл на поводке-рулетке у моей ноги и всем своим видом давал понять, что поводок ему не нужен, но раз мне так спокойнее, он потерпит. Шторм остался в доме, на Олесиной подушке, и провожать нас не вышел.

Лес начинался сразу за последним забором. Ели стояли редко, между ними рос черничник, а под ногами было мягко от мха и хвои. Олеся шла впереди и очень внимательно смотрела под ноги.

— Вот, — она присела. — Подберёзовик. Видишь, ножка в чешуйках? А вон там, у ёлки, моховик. Миш, ты чего стоишь?

— Я смотрю, — оправдался я. — Я учусь.

— Ты не учишься, ты гуляешь. Ищи давай.

Я честно искал. Я находил сыроежки, которые Олеся браковала, потому что они крошились, и один раз корень, очень похожий на шляпку. Через полчаса у Олеси в корзинке лежало десятка два грибов, а у меня одна сыроежка, и та сломанная.

Потом я увидел мухомор.

Он стоял на краю полянки, крупный, ярко-красный, с белыми пятнами. Я ему обрадовался.

— Вот, — я показал на него ножом. — Этот я знаю.

— Этот все знают, — вздохнула Олеся. — Не трогай.

— Я и не трогаю. Я им восхищаюсь. Ты знаешь, что в нём два вещества, иботеновая кислота и мусцимол? Кислота, когда гриб сохнет, переходит в мусцимол, и он бьёт по рецепторам в мозге. Человек возбуждается, следом засыпает и видит такое, чего лучше бы не видел. Высока доза не смертельная, это тебе не бледная поганка, но отравление тяжёлое, и у детей бывают судороги. А северные народы его, между прочим, специально…

— Миш, — сказала Олеся.

— Что?

— Мы на отдыхе. Ты мне читаешь лекцию про мухомор.

Я подумал и признал, что так оно и есть.

— Это не лекция, — запротестовал я. — Это я делюсь радостью. Я нашёл гриб.

Олеся засмеялась и пошла дальше, а я пошёл за ней. Минут через десять мне повезло по-настоящему: под ёлкой, во мху, стоял подберёзовик. Ножка в чешуйках, бурая шляпка, всё как говорила Олеся. Я срезал его ножом и положил в корзинку.

Пуховик подошёл, сунул туда нос и понюхал мой подберёзовик. Шляпка тут же покрылась белым налётом. Я вынул гриб: он был твёрдый, холодный и звякнул о лезвие ножа.

— Пуховик, — укоризненно протянул я. — Это зачем?

«…холодный… мой… нельзя…»

Я понял не сразу. Потом сообразил: гриб пах мной, а то, что пахнет мной, по мнению Пуховика, надо беречь, а беречь он умел одним способом. Чужим, Олесиным, грибам он такой чести не оказывал.

— Он их консервирует, — заглянув ко мне в корзинку, сказала Олеся. — Тебе на зиму. Заботливый.

— Я ему вечером объясню, что до зимы ещё далеко, — я положил подберёзовик обратно, и он звякнул о дно. — Хотя нет, не объясню. Он всё равно сделает по-своему, как с пледом.

Дальше так и пошло. Каждый гриб, который я находил, Пуховик проверял носом и замораживал. Через час у меня в корзинке лежало семь заиндевевших грибов, звякавших друг о друга. У Олеси грибов было в пять раз больше, но её грибы не звякали.

У ручья Олеся остановилась, чтобы переложить корзинку в другую руку. Ручей был узкий, тёмный, бежал по камням, а дальше, за ним, лес редел и переходил в ровную низину, рыжую от мха, с редкими кривыми берёзками. Это и было болото, про которое говорила Жанна.

Со стороны болота кто-то крикнул. Крик был короткий, мужской, и оборвался.

Пуховик вскинул голову и рванул поводок так, что я едва устоял.

* * *

Едва перешёл ручей, я увидел Максима. Он был метрах в пятнадцати от края леса, посреди рыжего мха. Над мхом торчали только его плечи и голова в шапке. Вокруг него темнела вода, неровным пятном, шагов пять в поперечнике. Одну руку он держал над головой, сжимая в ней капкан с цепью.

— Стой! — увидев нас, он крикнул. — Доктор, не лезь! Тут всё ходит! Я сам!

Сам он не мог. Я это видел и отсюда. Он пробовал дотянуться свободной рукой до края мха, но стоило за него взяться, край прогибался и уходил под воду. С каждым движением его затягивало глубже. Вода была ему уже по грудь.

— Олеся, стой здесь, — сказал я. — Ни шагу дальше этой берёзы.

— Миш…

— Ни шагу. Держи Пуховика.

Я сунул ей поводок и пошёл к Максиму. Первые шаги мох держал и пружинил под ногами. Потом он начал проседать. Вокруг ботинок выступила вода. На следующем шаге правая нога сразу, рывком, ушла по колено. Я выдернул её, едва не оставив ботинок, и отступил на твёрдое.

Так я до него не дойду. До края окна было метра четыре. Мох у края был совсем тонкий, плавающий, держался на воде, как корка на киселе. На такой корке человек моего веса провалится раньше, чем успеет протянуть руку.

Когда лежишь, вес распределяется по всему телу. Лёжа я, может быть, и дополз бы, но у самого окна совсем не было корки, одна вода. Мне нужно было, чтобы у самого окна стало твёрдо.

Вчера на рыбалке Пуховик сделал вокруг поплавка лёд. Тонкий, корочкой, но лёд. Я тогда смеялся, Олеся тоже, а окунь всё равно клюнул.

Я обернулся. Пуховик стоял у берёзы, натянув поводок, и смотрел на меня. Он рвался ко мне всем телом, Олеся держала поводок двумя руками и упиралась ногами в корень.

— Олеся, — позвал я. — Отстегни рулетку от ошейника. Вытяни до конца ленту, корпус обмотай вокруг берёзы, на два оборота. Карабин брось мне.

Она поняла сразу и ничего не спросила. Пуховик, освободившись, подбежал ко мне и прижался к ногам, а Олеся, обмотав рулетку вокруг ствола, кинула мне карабин. Я поймал его и намотал ленту на запястье.

— Пуховик, — я присел перед ним и взял его морду в ладони. — Слушай меня. Сюда не ходи. Ты тяжёлый, ты провалишься. Ложись тут, на краю. А когда я скажу, сделаешь холод. Как вчера у поплавка. Вот там, предо мной.

Я толкнул к Пуховику через эмпатию то, что видел сам: воду у края окна и на ней белое, твёрдое, ровное. Он лёг на мох, на самом краю, где тот ещё держал, и вытянул передние лапы.

Я лёг на живот и пополз.

Мох подо мной прогибался, но держал. Ледяная вода сразу пропитала куртку и свитер. Через минуту я перестал чувствовать живот. Я полз, раскинув руки, и считал про себя: метр, полтора, два. Сопряжение держится на три-четыре метра, дальше сигнал теряется. Значит, до Максима мне нужно доползти раньше, чем я слишком далеко отползу от Пуховика. Окно было как раз на пределе.

— Пуховик, — не оборачиваясь, сказал я. — Давай. Холод.

За спиной у меня стало холодно, будто открыли дверь в зимний двор. По воде у края окна пробежала белая рябь и застыла. Тонкая и матовая корка, пошла от мха к Максиму. Я видел, как она растёт, сантиметр за сантиметром, и как под ней темнеет вода.

Я перенёс вес на руки и пополз по льду.

Лёд трещал под каждым моим движением, но держал. Я полз дальше, не останавливаясь, потому что остановиться значило провалиться. Максим смотрел на меня, белый, с синими губами. Капкан у него в поднятой руке дрожал.

— Бросьте капкан, — велел я. — Обе руки мне.

— Не брошу, — стуча зубами, выговорил Максим. — Тут дети за клюквой ходят. Он насторожённый был. Я его снял.

— Тогда давайте одну.

Я протянул руку и схватил его за ворот куртки. Ткань была мокрая и тяжёлая, но пальцы держали.

Сигнал Сопряжения слабел: Пуховик там, на краю, был от меня уже дальше, чем нужно. Лёд под моими локтями пошёл трещинами.

— Олеся! — крикнул я. — Тяни!

Подо мной лопнул лед. Я ушёл по грудь в воду. От холода у меня перехватило дыхание. Ворот я не отпустил. Лента на запястье дёрнулась и натянулась. Олеся у берёзы тянула её, перехватывая руками, упираясь ногами в корни, и меня потащило назад, к краю, по остаткам льда, а за мной, за ворот, потащило и Максима. Его вытянуло из воды по пояс, потом по колени.

— Вдвоём быстрее, — выдохнула Олеся, перехватывая ленту ещё раз. — Я же говорила!

Через минуту мы с Максимом лежали на твёрдом мху у края леса, насквозь мокрые, и дышали. Пуховик лежал рядом со мной, прижавшись боком к моему плечу. Олеся стояла над нами с рулеткой в руках и ничего не говорила.

Я перевернулся на бок и взял Максима за запястье. Пульс частил, но был ровный, без пропусков. Губы у него были синие, а сам он крупно, неудержимо, трясся всем телом. Это меня обрадовало. Пока человек трясётся, его тело ещё само борется за тепло.

Капкан он так и держал в руке. Цепь лежала на мху рядом с ним.

* * *

Обратно мы шли медленно. Я был мокрый по шею, вода в ботинках хлюпала при каждом шаге. У Максима не было одного сапога, он остался в болоте.

Максим шёл в мокром носке по мху и хвое, не жалуясь, только время от времени поджимая пальцы. Капкан он нёс на плече, намотав цепь на руку.

— Быстрее, — поторопил я. — Идём быстро, так греемся на ходу. Остановимся, станет хуже.

— Я иду, доктор, — Максим лязгнул зубами. — Я иду.

Пуховик медленно шёл рядом со мной без поводка. Он не отставал, но и не забегал вперёд, как обычно, а держался у моей ноги так плотно, что я всё время задевал его коленом. Потрогав его загривок, я через ладонь и через Сопряжение почувствовал Ядро. Оно стучало чаще, чем утром, и слабее. Пуховик отдал на эту корку много, но далеко не всё. До вечера отлежится.

«…холодно было… я сделал… устал… ты рядом…»

— Молодец, — я почесал его за ухом. — Ты всё сделал. Дома отоспишься.

Олеся шла впереди с обеими корзинками. Свою она несла в правой руке, мою в левой. Мои заиндевевшие грибы звякали на каждом шагу.

Перед самым огородом Максим остановился и, не глядя на меня, переложил капкан на другое плечо.

— Доктор, — сказал он. — Ты это. Спасибо.

— Пожалуйста, — отмахнулся я. — Идёмте, Максим. Потом поговорим, в тепле.

— Нет, ты послушай, — он мотнул головой. — Я тогда на овраге ушёл. Первый. Все остались, а я ушёл. А ты сейчас полез. Ты ж мог тоже… Тут глубина знаешь какая? Там дна нет, там Юхан корову утопил в позапрошлом году, со всеми рогами.

— Знаю, — сказал я. — То есть про корову не знаю. Но что дна нет, понял. Идёмте. У вас губы синие.

Максим посмотрел на меня, хотел сказать что-то ещё и не сказал. Мы пошли дальше.

От калинки нас увидела Жанна. Она выронила ведро, которое несла, и пошла нам навстречу быстрым шагом, а под конец, тяжело переваливаясь в галошах, подбежала. Оглядев Максима сверху донизу, она заметила капкан и ногу в мокром носке и побелела.

— Ты в болото полез, — не спрашивая, сказала она. — Один. За капканами своими. Я тебе говорила? Я тебе сто раз говорила!

— Мам…

— Молчи! — Жанна ткнула его пальцем в грудь. — Сорок лет живу у этого болота, сорок лет туда не хожу, а ему, видите, капканы! Сапог где? Сапог где, я спрашиваю?

— В болоте, — признался Максим.

— В болоте! — Жанна всплеснула руками и повернулась ко мне. — Миша, это вы его? Вы его оттуда?

— Мы вдвоём, — поправил я. — С Олесей. И с Пуховиком.

Жанна посмотрела на меня, мокрого по шею, и на Пуховика, который лёг у моих ног прямо в траву. Губы у неё задрожали, но она тут же сжала их и вытерла руки о передник.

— Баню топлю, — сказала она.

* * *

— Вы же до субботы не хотели, — когда Жанна вынесла из дома охапку берёзовых поленьев, я напомнил. — Из-за волчицы.

— Суббота подождёт, — отрезала Жанна. — А вы оба синие. Волчицу в сени переложите, там тепло, я печку с утра топила. Этого, второго, куда хотите. Только быстро.

Она ушла растапливать печь в бане, а мы с Максимом пошли за волчицей. Максим успел переодеться в сухое и натянуть старые валенки, а я так и стоял в мокром, потому что переодеваться перед баней не имело смысла.

Волчица лежала в предбаннике на своём одеяле. Когда в дверь вошёл Максим, она подняла голову и тихо и низко зарычала, не сводя с него глаз. Максим остановился на пороге.

— Это она меня, — буркнул он. — Чует. Я ж с ружьём тогда ходил.

— Ещё бы ей не чуять, — сказал я. — Но она не боится. Если бы боялась, вжалась бы в угол. Подойдите медленно, встаньте с той стороны. Не смотрите ей в глаза.

Я присел рядом с волчицей, положил ладонь ей на шею и через эмпатию толкнул тепло, как делал все эти дни. Рычание стихло. Волчица посмотрела на меня, потом на Максима, и опустила голову на лапы.

«…пахнет железом… он плохой… ты держишь… ладно…»

Мы взялись за углы одеяла, я в головах, Максим в ногах, и подняли её. Волчица не дёргалась, только напряглась всем телом, и, пока мы несли её через двор, я чувствовал, как часто бьётся у неё Ядро. Мы опустили одеяло в сенях у печки, на половик. Я подвинул к ней миску с водой.

С медоедом было иначе.

Когда я вошёл в парилку, он сидел на полке и смотрел на меня с подозрением. Жанна уже растопила печь, в бане стало тепло, а медоед жару не любил и, похоже, это понимал. Я протянул к нему руки, чтобы взять вместе с одеялом, но медоед показал мне зубы.

«…сам… не трогай… сам…»

— Сам так сам, — сказал я и отошёл.

Медоед тяжело спрыгнул, на все четыре лапы, прошёл мимо меня, не оглядываясь, вышел в предбанник и через открытую дверь во двор. Там он остановился, огляделся и потрусил прямо к крыльцу.

У крыльца стояла будка. Большая, на крупную собаку, с ржавой цепью, брошенной у входа. С весны Буяна в ней не было.

Медоед обнюхал цепь, переступил через неё и залез целиком в будку. Повозился там, развернулся и улёгся мордой к выходу. Из темноты на нас поблёскивали его глаза.

Жанна вышла из бани, увидела, куда смотрим мы с Максимом, и посмотрела туда же. Она долго стояла молча, держа в руке кочергу. Максим кашлянул и отвернулся к поленнице. Потом Жанна ушла в дом и через минуту вернулась со старой телогрейкой. Она подошла к будке, медоед заворчал, но Жанна, не обращая внимания, сунула телогрейку внутрь, к нему, и, подняв ржавую цепь, унесла её за дом.

Мы с Максимом ничего не спросили.

В бане я не стал сразу лезть в парилку и не пустил Максима.

— Посидите в предбаннике, — сказал я. — Минут десять. Пусть тело само согреется. Если сейчас сразу в жар, холодная кровь от кожи, пойдёт к сердцу, и вам станет хуже, чем в болоте. Я серьёзно, люди так после спасения умирают, уже на берегу.

— Ты чего, доктор, — Максим смотрел на меня с подозрением. — Ты ж ветеринар.

— Ну да, — признал я. — Но у вас такое же сердце, как у волчицы. Только поменьше. Сидите.

Максим подумал и сел на лавку. Мы сидели рядом, завернувшись в Жаннины полотенца, и смотрели на печку. Через закрытую дверь со двора доносился Олесин голос: она уговаривала Шторма, который выбрался из дома и теперь скрёбся в дверь бани, просясь к теплу.

— Шторм, нельзя. Там мужчины. Мужчины греются. Шторм, я кому сказала?

Шторм поскрёбся ещё и затих. Видимо, его унесли.

— Я ведь их пять ставил, — сказал Максим, глядя на огонь. — С зимы. Один он у меня утащил, ну, медоед этот, в нору. Один ты тогда на тропе нашёл. А три я сегодня пошёл снимать. Два снял нормально, у ручья, а третий на болоте был, на самом краю, на кочке. Я думал, там твёрдо, я же там летом ходил. А оно…

— А оно за лето размокло, — я пожал плечами. — Дожди.

— Я туда теперь только зимой, по льду, — Максим кивнул. — Я его снял и пошёл назад, а мох раз, и нет его. Я даже не сразу понял. Стою, а вода по пояс. Потом по грудь.

Он помолчал.

— Я ведь думал, ты нас всех ненавидишь, — продолжил он. — За волков. Мы ж их стрелять шли. А ты нам ничего не сказал, только остановил. Я думал, ты потом в район позвонишь, нас всех сдашь. А ты не позвонил. А сегодня вообще…

— Я вас не ненавижу, — сказал я. — Вы боялись за коз и за детей. Я тоже боялся бы на вашем месте. Просто вы не знали, кого боитесь.

Максим посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Мамин Буян был, — помолчав, выговорил он. — Пёс. Весной его с цепи взяли. Мама с тех пор будку не трогала. Вообще. Я хотел разобрать на дрова, она меня чуть не убила.

— Видел, — кивнул я. — Цепь она унесла.

— Значит, решила, — тихо сказал Максим.

Мы просидели в бане до вечера. Первые полчаса в предбаннике, дальше в парилке на нижнем полке, а на верхний я разрешил под конец. Максим отогрелся, порозовел и рассказал мне всё про Юханову корову и про то, почему Георгий никогда не ходит в лес без ружья. Говорил он больше, чем за все дни нашего знакомства, вместе взятые. Я его не перебивал. В тепле слушать было хорошо.

Когда я вышел в предбанник, за окошком уже темнело. Олеся сидела там на лавке, уже без корзинок, и пила чай.

— Живой? — спросила она.

— Красный, но целый, — я сел рядом с ней. — Как грибы?

— Разобрала, — Олеся поставила кружку. — Мои все съедобные. А из твоих семи один подберёзовик, две сыроежки и четыре… — она замялась, — четыре чего-то. Жанна смотрела, говорит, такие не едят. Они оттаяли и стали чёрные.

— Пуховик их берёг, — вздохнул я. — Как мог.

— Я знаю, — Олеся улыбнулась. — Я их не выкинула. Я их отдала Пуховику, пусть видит, что ценим.

Мой телефон лежал на лавке рядом с ней, там, где я его оставил, выложив из кармана, когда пришёл с болота. Карман промок насквозь, а телефон каким-то чудом выжил. Экран светился: пришло сообщение.

Я взял телефон, вытер руки о полотенце и открыл.

Сообщение было от Сани. Вверху стояла фотография: вечерний двор, фонарь, у подъезда стоит Ксюша в белом атласном платье до земли, с таким выражением на лице, какого я у неё никогда не видел. Рядом, наполовину в кадре, виднелось Санино плечо и Кувалдин нос. Под фотографией была подпись.

«Мих, я, кажется, сделал предложение. Случайно. Что теперь делать?»