Глава 19

Я перечитал подпись ещё раз, потом поднял взгляд на Олесю. Она сидела рядом с кружкой в руке и не стесняясь смотрела в экран.

— Случайно, — прочитала она вслух. — Это как вообще?

— Это Саня, — я вытер большой палец о штанину и нажал вызов. — У него всё случайно. Он и на работу к нам пришёл случайно.

Гудки шли долго. Максим на соседней лавке перестал растирать ступни и навострил уши, Жанна выглянула из-за двери бани с ковшом в руке. В предбаннике было тесно, и разговор по телефону в нём превращался в общее собрание, хотел я того или нет.

— Громкую включи, — велела Олеся. — Я тоже хочу.

— Олесь, это личное.

— Он тебе фотографию прислал с Ксюшей в свадебном платье. Это уже не личное, это новости.

Я включил громкую связь. Пуховик, спавший у меня в ногах на сброшенном полотенце, приоткрыл глаз на щелчок и снова закрыл его. После болота он спал так крепко, что не проснулся бы, наверное, и от выстрела над ухом.

— Мих! — заорал телефон так, что Жанна вздрогнула и плеснула водой из ковша себе на тапок. — Мих, ты живой? Я тебе два часа назад написал! Я сутки думал, как написать, а ты где был⁈

— В болоте, — сказал я. — Настоящем, с кочками. Потом расскажу, у тебя новости важнее. Рассказывай, я слушаю.

— В каком болоте? А, неважно. Мих, тут такое. Ты только не перебивай, ладно? Короче. Мы с Ксюхой вчера приехали к этой её Свете, ну, с платьем. Света нас из окна увидела, орёт, поднимайтесь, говорит. А Ксюха говорит, дай, говорит, я ей во дворе покажу, как оно на мне сидит, из машины-то ей не видно. Ну, вышла. Света в окне визжит, соседи из окон высунулись, бабка какая-то с первого этажа крестится. Красота, короче. И тут Кувалда.

— Что Кувалда?

— Кувалда решил, что это всё ему. Платье белое, длинное, шуршит, по земле волочится, а он же такое любит, ты его знаешь. Он как прыгнул на подол! Ксюха назад, тапком в щель между плитками, и падает. Прямо на меня. Ну, я её поймал. Держу, она в платье, Кувалда лает, Света визжит. И я говорю…

Саня замолчал. В трубке было слышно, как где-то рядом с ним лает собака.

— Что ты говоришь? — не выдержала Олеся.

— «Выходи за меня», — уныло сказал Саня. — Мих, оно само. Я не собирался, честно. Я собирался сказать «осторожно, Ксюх». А сказал это.

Максим на лавке издал звук, будто подавился. Жанна поставила ковш на полку и целиком вышла из бани, вытирая руки о передник.

— А она что? — спросил я.

— Вот! — Саня оживился. — Вот в том-то и дело, Мих! Я не знаю! Она что-то сказала, а Кувалда в этот момент как гавкнет мне прямо в ухо! Она сказала или «да», или «дурак». По губам одинаково. Я постеснялся переспррсить. Она платье подобрала, к Свете даже подниматься не стала и домой ушла. В нём. А Свете в субботу в нём замуж.

Я посмотрел на Олесю. Она смотрела в потолок и закусив губу, беззвучно смеялась, чтобы Саня не услышал.

— Кольцо-то было? — наклонившись к телефону, неожиданно громко спросила Жанна.

Саня в трубке сбился.

— Это кто?

— Это Жанна, хозяйка, — объяснил я. — Мы у неё живём.

— Здрасьте, — вежливо сказал Саня. — Не было кольца. Поводок был. Кувалдин. Я его в другой руке держал.

Жанна выпрямилась и посмотрела на меня так, будто я лично отвечал за воспитание всей городской молодёжи.

— С поводком, значит, сватаются, — сказала она. — Дожили. Хоть бы цветок с клумбы сорвал.

— Мих, ну скажи что-нибудь! Ты ж умный!

Я открыл рот, но меня опередил Максим. Он подсел поближе к телефону, отогретый, красный после бани, в сухих штанах и валенках, и заговорил с такой уверенностью, будто делал предложения каждую неделю.

— Слушай, друг, ты скажи ей, что пошутил. Скажи, что это розыгрыш был, для Светы. Типа ты Свете хотел праздник сделать, репетицию. Она посмеётся, и всё, проехали.

— Тогда пусть сразу на Кувалде женится, — не отрывая взгляда от потолка, отрезала Олеся. — Саня, не слушай его. Если она сказала «да», а ты ей «пошутил», ты потом в этой клинике даже в подсобке не спрячешься. Она тебя найдёт.

— Она меня и так найдёт, — простонал Саня. — Я ж не знаю, что она сказала!

Я взял телефон с колена и поднёс поближе. На такие случаи у меня всегда был один и тот же порядок действий, и пока он меня ни разу не подвёл.

— Саня, — сказал я. — Давай по порядку. Пока ты не знаешь, что она ответила, ты не знаешь, что лечить. Без диагноза лечить нельзя. Ты её видел после этого?

— Видел. Сегодня, на работе. Она мне «доброе утро» сказала, как всегда, и весь день на стойке сидела. А я так и не спросил.

— А после работы звонил?

— Нет.

— Писал?

— Нет. Мих, ты так и людей лечишь? Ты меня сейчас как Шнурка опрашиваешь.

— Людей я не лечу, — сказал я. — А опрашиваю всех одинаково. Позвони ей и спроси нормально. Не про платье или Свету. Спроси, что она сказала. Если сказала «дурак», извинишься и купишь ей рахат-лукум, она его любит. Если «да»…

— Если «да», то что? — голос у Сани стал совсем тихий.

В предбаннике стало тихо. Жанна ждала, сложив руки на переднике. Максим ждал, приоткрыв рот. Олеся опустила глаза с потолка на меня и тоже ждала, и мне вдруг стало неуютно на собственной лавке.

— Если «да», тогда поздравляю, — сказал я. — И потом поговорим, как взрослые люди, про всё остальное. Не сегодня. Сегодня ты ей позвони, а после поешь и ляг спать, у тебя голос такой, будто ты с утра ничего не ел. Позвони ей, Сань.

— Ладно, — Саня шмыгнул носом. — Ладно, позвоню. Я тебе перезвоню, Мих. Если живой останусь.

Он отключился. Я положил телефон на лавку экраном вниз. Пуховик у меня в ногах вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, подставив пузо горячему воздуху из-под двери бани.

— Хороший парень, — сказала Жанна. — Дурной, но хороший.

— Это вы его ещё вживую не видели, — сказал я.

Ужинали у Жанны на кухне. Жанна поставила на стол чугунок картошки с укропом, миску солёных огурцов и сковороду жареной рыбы. Наш вчерашний улов ушёл на уху, а самый крупный окунь лежал у Жанны в морозилке в пакете с надписью «Марине».

Олеся первым делом взяла с подоконника банку с остатками творога, ложку и вышла во двор. Я пошёл за ней. Медоеду было обещано «остальное вечером», а Олеся своё слово зверям держала, и я был уверен, что медоед об этом тоже помнил.

Во дворе уже стемнело. Над крыльцом горела лампа в жестяном колпаке, и её света хватало ровно до будки. Медоед лежал в будке мордой к выходу, на Жанниной телогрейке, и, когда Олеся присела на корточки у лаза, высунул наружу нос.

— Ужин, бандит, — сказала Олеся и зачерпнула творог. — Как обещала.

Медоед снял творог с ложки одним движением губ и облизнулся. Олеся зачерпнула ещё. Я стоял у неё за спиной, сунув руки в карманы куртки, и смотрел, как он ест. Я не мог разглядеть под шерстью шов на боку, но лежал медоед свободно, левым боком на телогрейке, и это было лучше любого осмотра.

«…белое… она… ещё… ещё белое…»

— Он хочет «ещё», — перевёл я.

— Я понимаю, что он хочет, — Олеся показала ему пустую ложку. — Без всякой связи с Пуховиком. Всё, бандит, банка кончилась. Завтра.

Медоед посмотрел на ложку, потом на меня, решил, видимо, что от меня толку нет, и убрал голову в будку.

Мы вернулись на кухню. Шторм к этому времени сидел на подоконнике, на том месте, где стояла банка, и смотрел в тёмное окно на улицу. Пуховик лёг под столом мне на ноги, и у меня сразу начали мерзнуть ноги.

— Пуховик, — сказал я под стол. — Подвинься.

«…тёплый человек… ноги… моё…»

Пуховик не подвинулся. Я поджал ноги под табурет и взял картошку.

Максим ел за двоих. Болото отняло у него сапог и, кажется, все запасы сил, и теперь он их возвращал, не отрываясь от сковороды. На третьем куске рыбы он поднял голову и посмотрел в окно, за которым темнела крыша бани. Над трубой ещё вился дым.

— Мам, — сказал он с набитым ртом. — А ты баню-то зачем сегодня затопила?

— Тебя отогреть, — Жанна не обернулась от плиты. — Ешь.

— Не, я понимаю, что меня. Я к тому, что сегодня ж не суббота.

— И что?

— Как что? — Максим проглотил рыбу и повернулся к нам с Олесей объяснять. — У нас баню только по субботам топят. Все. Вся деревня. Ты для отдыхающих с утра топишь, к обеду прогорит, это не в счёт, все знают, что у тебя гостевой дом. А если кто в будний день под вечер затопил, да дым до ночи, значит, у человека повод. Праздник там, или гость важный, а может помер кто. И соседи тогда идут. Со своими вениками, со своим мылом. Помыться и поздравить. Или помянуть. Это ж обычай.

— Ну это же просто обычай, — Жанна обернулась с половником. — А не чёткое правило. Не выдумывай.

— Ничего я не выдумываю! Когда у Петруничевых сын из армии пришёл, они в среду топили, и к ним полдеревни пришло. Я сам ходил. Мне там ещё стопку налили.

Олеся посмотрела на меня. Я посмотрел на окно. Над баней было видно дым, наверное, с любого конца улицы.

— Ну, сегодня никто не придёт, — уверенно сказала Жанна. — Поздно уже. Да и кому мы нужны.

Шторм на подоконнике встал на все четыре лапы и выгнул спину. Шерсть у него на загривке поднялась, и по ней проскочила синяя искра. Олеся подошла к окну и, взяв его на руки, тоже посмотрела на улицу.

— Жанна, — сказала она. — Там кто-то идёт. С тазом.

Жанна вытирая руки подошла к окну, и прищурилась. Максим вытянул шею из-за стола. Я встал рядом с Олесей.

По улице, освещённой одним фонарём у поворота, шла женщина в светлой куртке. Под мышкой у неё был эмалированный таз, в тазу торчал веник. Женщина шла уверенно и смотрела прямо на Жаннину калитку.

— Тамара, — упавшим голосом сказала Жанна.

— Тамара? — Максим вскочил так, что опрокинулся табурет. — Мам, Тамара⁈

— Кто такая Тамара? — спросил я.

— Дачница, — Жанна отошла от окна и машинально поправила занавеску. — Городская. Купила дом у Кондратьевых три года назад, живёт с мая по октябрь. Хорошая женщина. Пироги печёт.

— Мам, при чём тут пироги! — Максим подхватил табурет и тут же снова его уронил. — У неё брат в районе работает. В надзоре. Она ему каждый вечер звонит и всё рассказывает. Всё! Кто к кому приехал, у кого коза сдохла, кто с кем подрался. Прошлым летом к Седовым лиса в курятник лазила, Тамара брату рассказала, так он через день приехал и у всей улицы ружья проверял.

Он посмотрел на меня, потом на дверь в сени, где на половике у печки лежала волчица.

— Доктор, если она волчицу увидит, к нам с Георгием брат приедет. Про стаю спрашивать. Откуда, сколько, куда матёрые подевались. Мне тогда хоть в болото обратно.

Я стоял у окна и смотрел, как Тамара подходит к повороту. Про медоеда Максим не сказал, но мне и не надо было. Медоед числился на мне. Я сам при свидетелях взял его под свою ответственность и под свою лицензию, а акт из городского надзора после Зыкина ещё даже не пришёл.

Вторая проверка подряд, на этот раз из района, была бы для клиники подарком, который был мне нужен меньше всего. Смолина, конечно, справилась бы. Но объяснять ей потом по телефону, откуда у её начальника-отпускника в документах взялся африканский медоед в карельском посёлке, мне не хотелось.

Гостей Жанна водила в баню из дома, через сени, и любой, кто пришёл бы мыться, прошёл бы в двух шагах мимо волчицы. А будка стояла у крыльца, прямо напротив калитки, и лампа над крыльцом светила точно на неё.

— Жанна, — не выпуская Шторма, сказала Олеся. — Минуты три у нас есть, пока она до калитки дойдёт. Куда их?

Жанна посмотрела в окно ещё раз. Тамара была уже у поворота. Потом посмотрела на дверь в сени. Лицо у неё стало твёрдое, такое же, каким оно было, когда она уносила за дом цепь.

— Волчицу ко мне в спальню, — сказала она.

Спорить никто не стал. Максим первым кинулся в сени, я за ним, Олеся сунула мне в руки Шторма, передумала и забрала его обратно.

Волчица лежала на половике у печки, на том же стёганом одеяле, на котором мы перенесли её днём из бани. Когда Максим влетел в сени, она подняла голову и показала ему зубы. Рычать она не стала, просто показала, молча и очень наглядно. Максим остановился так резко, что я врезался ему в спину.

— Доктор, — не оборачиваясь, сказал он. — Давай ты первый.

Я обошёл его и присел у одеяла. Волчица перевела взгляд с Максима на меня и закрыла пасть. Я положил ладонь ей на холку, под ладонью ровно и спокойно стучало Ядро, чуть чаще от испуга, но без перебоев.

«…шум… чужие… ты… держишь…»

— Держу, — сказал я ей. — Сейчас поедем в гости. Ненадолго. Там тепло, лучше, чем тут.

— Ты ей что, рассказываешь? — Максим перешёл на шёпот.

— Рассказываю. Берите за тот край, за ноги. Только медленно, и в глаза ей не смотрите, она этого не любит.

— А куда мне тогда смотреть?

— На одеяло.

Максим взялся за край одеяла и очень старательно на него уставился. Мы подняли волчицу. Она была тяжелее, чем днём, или я просто устал за этот день больше, чем думал. Культя на передней лапе свесилась с одеяла, и волчица сама подтянула её к груди.

Жанна уже стояла в дверях своей спальни и придерживала дверь.

— Правее, — сказала она. — Максим, правее! Ты ей сейчас лапу об косяк обдерёшь. Миша, под ноги смотрите, там порожек. Ещё правее. Стой. Теперь заносите. Да не так, головой вперёд, она ж не покойница.

Мы занесли волчицу головой вперёд. Жаннина спальня была маленькая, с железной кроватью под покрывалом с кистями, комодом и полкой в углу, на которой стоял стакан с засохшими полевыми цветами. На полу лежал вязаный круглый коврик. Жанна показала на него подбородком.

— Сюда кладите. У кровати.

— Мам, на коврик? — Максим оторвал взгляд от одеяла и тут же опустил его обратно. — Это ж бабушкин.

— Бабушке он уже без надобности. Клади, говорю.

Мы положили волчицу на коврик вместе с одеялом. Она повертела головой, обнюхала ножку кровати и легла, вытянув культю. Жанна постояла над ней, глядя сверху вниз. Я догадывался, о чём она думает: этой весной другие волки, может, родня этой, утащили с цепи её Буяна. Жанна ничего не сказала. Она поправила край одеяла носком тапка и вышла.

Во дворе Олеся уже снимала с верёвки простыню. Шторм сидел у неё на плече и смотрел на будку.

— Я её на будку повешу, — когда я вышел на крыльцо, сказала она. — Как будто сушится.

— Ночью? Кто ночью простыню сушит?

— А у кого ещё будка у самого крыльца? Миш, у нас минута. Держи угол.

Я взял угол. Мы накинули простыню на будку, и она повисла до самой земли, закрыв лаз. Из-под неё не донеслось ни звука. Сытый и тёплый Медоед не стал выяснять, кто там занавесил ему окно. Я присел и чуть отогнул край. Из темноты блеснули два глаза.

— Сиди тихо, — попросил я. — Будь другом.

Глаза не мигнули. Я опустил край простыни.

Когда мы ещё стояли у будки, скрипнула калитка. Олеся отдёрнула руку от простыни и поправила на плече Шторма, как будто так и было задумано. Тамара вошла во двор, придерживая таз бедром.

Вблизи она оказалась крупной, румяной женщиной лет пятидесяти пяти, в светлой куртке и вязаной шапке с помпоном. Из таза у неё торчал берёзовый веник, рядом лежали полотенце, мыло в мыльнице и, к моему удивлению, полиэтиленовый пакет с чем-то круглым и завёрнутым в фольгу, а рядом лежал ещё один бумажный свёрток, в отдельном пакете.

— Жанночка! — закричала она с порога. — Я смотрю, дым! Думаю, что такое, середина недели, вечер уже, а у Жанночки баня! Я сразу таз схватила!

Жанна вышла на крыльцо, закрыв за собой дверь в дом.

— Здравствуйте, Тамара.

— Здравствуй, здравствуй! — Тамара поставила таз на скамейку у калитки и с интересом оглядела нас с Олесей. — А это у тебя кто? Отдыхающие? Ой, какие молодые. Здравствуйте!

— Здравствуйте, — хором сказали мы с Олесей.

— Жанночка, — Тамара понизила голос и сделала скорбное лицо. — А повод-то какой? Ты уж скажи. Я, может, не с тем пришла. Не поминки, не дай бог?

Жанна молчала. Я видел, как она думает. Думала Жанна недолго. Её взгляд упал на нас с Олесей, и я понял, что она что-то придумала.

— Сватовство, — сказала Жанна и показала рукой на нас.

Я почувствовал, как Олеся рядом со мной перестала дышать. Шторм у неё на плече тоже замер, и по его усам пробежала синяя искра.

— Ой! — Тамара всплеснула руками. — Ой, Жанночка! Да ты что! Да как же это! — Она развернулась к нам, и лицо у неё засияло. — Ребятки, поздравляю! А свадьба когда? Здесь будете гулять или в городе?

Я открыл рот. В голове у меня было совершенно пусто. Меня в жизни ловили на многом, но ни разу меня не ловили на собственном сватовстве, о котором я узнал чуть позже соседки.

— В субботу, — сказал я. — То есть нет. То есть… мы ещё думаем.

— Мы ещё не решили, где, — сказала Олеся.

Она пришла в себя первой. Олеся вообще всегда приходила в себя первой. Она взяла меня под руку, прижалась плечом и улыбнулась Тамаре такой милой улыбкой, что мне сразу стало ясно, сколько мне это будет стоить.

— Он у меня стеснительный, — сказала Олеся. — Сам ещё не привык.

— Ой, да это все они такие! — Тамара махнула рукой. — Мой покойный тоже на свадьбе стоял, как пень, слова сказать не мог. Ой, как хорошо, Жанночка! А я как раз пирог взяла, с капустой, как знала!

Калитка скрипнула второй раз. Во двор вошёл Георгий Иваныч в брезентовом плаще, с полотенцем на плече и бутылкой в кармане. Он увидел Тамару, и шаг у него сбился.

Я отпустил Олесину руку и пошёл ему навстречу, будто здороваться. Подойдя вплотную, я протянул ему ладонь и, пожимая его твёрдую руку, тихо сказал, одно слово:

— Тамара.

Георгий Иваныч посмотрел мне в глаза и перевёл взгляд на будку под простынёй. Лицо у него ничуть не изменилось. Он кивнул.

— Доктор, — сказал он громко. — Здорово.

— Георгий Иваныч! — Тамара развернулась к нему всем телом. — А у Жанночки сватовство! Вот, молодые!

Георгий Иваныч медленно перевёл взгляд с меня на Олесю и обернулся к Жанне. Жанна стояла на крыльце, скрестив руки, и смотрела на него сверху, поджав губы.

— Сватовство, значит, — сказал Георгий Иваныч. — А жених кто?

— Так вот же он! — удивилась Тамара и показала на меня.

— А, доктор, — Георгий Иваныч кивнул, вынул из кармана бутылку и поставил её на скамейку рядом с тазом. — Ну, тогда за доктора.

Тамара уже подхватила таз.

— Жанночка, я первая пойду, можно? Я быстренько, у меня поясница. Через сени, да?

— Через сени, — сказала Жанна.

Тамара прошла мимо меня к крыльцу, и Жанна посторонилась, пропуская её в дом. Олеся, не отпуская Шторма, наклонилась к моему уху.

— Миш, — шёпотом спросила она. — А когда ты собирался мне сказать?

Ответить я не успел. Из дома донёсся Тамарин голос, она уже была в сенях.

— Жанночка, да у тебя как чисто! Половички, всё как у людей! А печка какая! Ой, мне бы такую, я бы от неё не отходила!

Я пошёл следом, чтобы своими глазами видеть, куда она смотрит.

В сенях было пусто. На полу у печки осталось чуть примятое место на половике и несколько серых шерстинок. Проходя мимо, я наступил на них ботинком, и растёр подошвой. Тамара их не заметила. Она уже открыла дверь в предбанник и охала там от жара.

В предбаннике пахло распаренной берёзой. Днём Жанна дала мне два веника, для меня и для Максима, и я замочил их в кадушке у двери в парилку. Возле неё, вытянувшись на полу во всю длину, лежал Пуховик. Когда он успел уйти с кухни, я не заметил. Видимо, сразу за мной, пока мы носили волчицу.

— Ой, котик! — Тамара поставила таз на лавку. — Ой, какой пушистый! Жанночка, это ваш?

— Это мой, — сказал я. — Он не кусается. Он вообще сейчас спит, он сегодня устал.

Пуховик открыл глаза, посмотрел на Тамару и снова их закрыл. Тамара его, похоже, не заинтересовала, а может, у него не было сил интересоваться.

Тамара сняла шапку. Волосы у неё были пышные, крашеные в каштановый, уложенные с утра и слегка примятые. Она принялась вынимать из таза полотенце и мыло.

— А у меня своей бани нет, — сообщила она, хотя я не спрашивал. — У Кондратьевых была, хорошая, да я её разобрала. Сгнила вся, ткни пальцем, палец насквозь пройдёт. Вот и хожу по соседям. К Жанночке вот, к Седовым. И всегда со своим, с веником, с мылом, чтобы людей не стеснять. Мой покойный всегда говорил: в чужой дом с пустыми руками не ходят.

Дверь из сеней приоткрылась, и в щель проскользнул Шторм. Олеся, видимо, на минуту отпустила его с рук. Он вбежал в предбанник на чужой голос и, увидев Тамару, замер посреди пола, поджав хвост.

— А это кто? — Тамара обернулась и расплылась в улыбке. — Ой, ещё котик! Пятнистый! Кыс-кыс-кыс!

Она наклонилась к нему и протянула руку. Шторм был ещё котёнком, и чужая большая женщина, нависшая над ним в тесном горячем предбаннике, напугала его до самого Ядра. Я видел, как у него вздыбилась шерсть.

— Не трогайте его, — начал я. — Он…

Шторм щёлкнул. Звук был сухой, будто кто-то переломил спичку. Синяя искра прыгнула с его усов на Тамарины пальцы и, кажется, пошла дальше, по руке к голове, потому что её каштановые волосы медленно, с тихим потрескиванием, поднялись все разом дыбом. Тамара выпрямилась и стояла посреди предбанника с причёской, как у одуванчика, и с вытаращенными глазами.

— Ой, — сказала она шёпотом. — Это что?

— Статика, — сказал я. Голос у меня был спокойный, я им гордился. — Вы в свитере. Тут сухо, жарко, шерсть, свитер. Бывает. Особенно в бане. Это всё синтетика.

Тамара медленно опустила взгляд на свитер.

— Он хлопковый, — сказала она. — Сто процентов. Я специально брала, у меня на синтетику аллергия.

— Тем более, — сказал я. — Хлопок, он… Хлопок с котом даёт такую реакцию. Научно доказано.

Дверь открылась шире, вошла Олеся. Одним взглядом оценив Тамарину причёску и мою честную физиономию, она нагнулась и подхватила Шторма на руки. У него на шерсти сразу погасли искры, как всегда гасли у неё на руках. Шторм уткнулся носом ей в шею.

— Он боится чужих, — Тамаре сказала Олеся. — Простите. Котёнок ещё.

— Да ничего, — Тамара осторожно потрогала волосы, и они затрещали снова. — Ой. Ничего. Я даже вроде как помолодела.

Следом в предбанник протиснулись Георгий Иваныч с полотенцем на плече и Жанна с ковшом. Стало так тесно, что Пуховику пришлось подобрать хвост. Он открыл глаза, посмотрел на все эти ноги вокруг и поднялся. Пуховик встал у кадушки, положив передние лапы на её край и прижав уши, а я почувствовал, как от него потянуло холодом.

«…его… пахнет им… не дам… моё…»

Веники в кадушке пахли мной. Днём я сам держал их в руках, и Пуховику этого хватило. Сегодня в лесу он заморозил все мои грибы, а теперь добрался до веников. Вода в кадушке с тихим хрустом подёрнулась белой коркой. Листья на вениках покрылись инеем.

— Пуховик, — сказал я. — Нет.

«…твоё… берегу…»

Поздно. Георгий Иваныч уже протянул руку к кадушке, взялся за торчащую ручку веника и вытянул его. Веник вышел целиком, вместе с ледяной коркой, и звякнул о край. Георгий Иваныч поднял его к глазам. Листья на венике стояли твёрдые, белые, и при каждом движении тихо звенели друг о друга.

В предбаннике стало тихо. Тамара не сводила глаз с веника. Жанна смотрела на меня, а Олеся гладила Шторма и разглядывала стену.

— Это что? — спросила Тамара.

Георгий Иваныч повертел в руке веник. Лицо у него было каменное, как тогда у выворотня, когда он смотрел на меня поверх стволов.

— Финский, — сказал он. — Финны теперь так парятся. Ледяным. Из жара и сразу этим по спине. Для сосудов.

— Да вы что! — Тамара всплеснула руками, и волосы у неё снова затрещали. — Для сосудов? Мне ж как раз для сосудов надо! Мне врач говорит, Тамара Петровна, у вас сосуды. А где такие берут?

Все посмотрели на меня. Видимо, раз я был женихом, отвечать полагалось мне.

— В городе, — сказал я. — В специальном магазине. Для бань. Их там замораживают по особой технологии. Под заказ. Очень дорогие.

— А вы мне закажете? — обрадовалась Тамара. — Вы же из города! Я заплачу!

— Закажу, — пообещал я. — После свадьбы.

— Тамара, — Жанна подняла ковш, — вы париться пришли или веники разглядывать? Жар уходит, второй раз я топить не буду.

Георгий Иваныч посмотрел на меня долгим взглядом. Потом, не говоря ни слова, опустил веник обратно в кадушку, и тот звякнул о ледяную корку.

Тамару оставили париться одну, раз у неё поясница. Олеся унесла Шторма в дом. Жанна ушла накрывать стол, потому что сватовство без стола, по её словам, было не сватовство, а позор на всю деревню. Мы с Георгием Иванычем вышли на крыльцо и остались там вдвоём. Я взял за ошейник Пуховика и вывел с собой, от кадушки подальше.

Георгий Иваныч достал папиросу, помял её в пальцах и закурил. Дым он выпускал в сторону бани.

— Где они? — спросил он, не глядя на меня.

— Волчица у Жанны в спальне, на коврике. Медоед в будке.

Он посмотрел на будку, завешенную простынёй до земли.

— Под простынёй, — сказал он. — Ну-ну.

— Другой простыни не было.

— Я не про простыню, — Георгий Иваныч стряхнул пепел через перила. — Я про то, что ты, доктор, его в будку посадил. Его, который у Тимофеевых козу задрал.

— Козу он не драл, — сказал я. — Это мы уже выяснили. Он у вас коз сторожил.

— Это ты выяснил. Я ещё думаю.

Он курил молча. Я тоже молчал. Пуховик сидел у моих ног и смотрел на будку, откуда не доносилось ни звука. Медоед под простынёй вёл себя образцово, и я начинал думать, что, может, всё и обойдётся. Тамара помоется и съест пирог за наше здоровье, а вечером расскажет брату про сватовство. Брат зевнёт в трубку. Сватовство в охранный реестр пока не внесли.

Через пол часа Тамара вышла из бани, красная, распаренная, с мокрыми волосами под полотенцем и в своём хлопковом свитере. В руке у неё был пакет. Она прошла через сени, вышла на крыльцо и глубоко вдохнула холодный вечерний воздух.

— Ой, хорошо! — сказала она. — Ой, Жанночкина баня, лучше всех! Георгий Иваныч, идите, там жару ещё на троих!

— Успею, — сказал Георгий Иваныч.

Тамара спустилась с крыльца во двор. Я подумал, что она пойдёт к калитке за своим тазом, и отступил к перилам, чтобы её пропустить. Тамара пошла не к калитке. Она пошла прямо через двор, мимо будки, и вдруг возле неё остановилась.

— А это у Жанночки что? — она показала на простыню. — Сушится?

— Сушится, — сказал я.

— Ночью? — Тамара удивилась. — Отсыреет же. Жанночка у нас никогда ночью бельё не оставляет, она аккуратная. — Она пригляделась к простыне повнимательнее и ахнула. — Да это ж будка! Буянова будка! Она её разве не разобрала? Бедный Буян.

Тамара вздохнула и вдруг присела у будки. Из пакета она вынула завёрнутый в бумагу кусок колбасы, отломила от него кружок и потянулась другой рукой к краю простыни.

— Тамара Петровна, — сбегая с крыльца, сказал я.

— Жанночка! — не оборачиваясь, закричала Тамара. — Ты что, пса завела? Я слышу, там дышит кто-то! Ой, какой! Кыс… то есть, на, на, собачка!

Она отогнула простыню. Под ней, в чёрном проёме лаза, светились два маленьких глаза. Медоед лежал там же, где мы его оставили, мордой к выходу, на телогрейке. Он смотрел на колбасу и на руку, которую Тамара совала прямо ему под нос.

От Нюши:

Дорогие читатели! Спасибо вам огромное, что читаете наши приключения! Мне очень-очень приятно! А можно я кое-что спрошу? Только честно! Как вы считаете, я красивая? Ну ведь красивая же? Правда?

Ой… Я же вообще-то не об этом хотела! Совсем заболталась! Но всё равно, если считаете меня красивой, не забудьте поставить лайк! Мне будет очень приятно! Хрю!