Глава 10

Котят было четыре, хоть и ожидалось три.

Они лежали на белом полотенце, и каждый был чудом — маленьким, мокрым, слепым чудом, пищавшим в голос и тыкавшимся носом в тёплый бок матери.

Барсичка вылизывала ближайшего с сосредоточенностью хирурга, обрабатывающего послеоперационное поле. Язык ходил ровно, методично, и котёнок под ним попискивал и извивался, но мать держала его лапой — мягко, уверенно — и продолжала работу.

Я навёл браслет. Голограмма развернулась над столом, и четыре маленьких Ядра засветились на скане — слабые, крошечные точки, каждая размером с булавочную головку.

Первый котёнок. Дымчатый Сквозняк, стандартная масть. Ядро: уровень 1, стабильное. Здоров.

Второй — аналогично. Третий — тоже.

Я сдвинул луч сканера на четвёртого, и браслет мигнул. Голограмма дрогнула, перестроилась, и цифры на экране полезли вверх так, что я моргнул и поднёс запястье ближе, убедиться, что глаза не врут.

Четвёртый котёнок не был дымчатым.

Шерсть, ещё влажная после родов, начала подсыхать, и по мере высыхания сквозь серый подшёрсток проступало свечение — мягкое, тёплое, зеленоватое. Не болезненное, как у отравленного йорка с закупоренными железами. Живое. Природное. Изумрудное мерцание, ровное и чистое, шло изнутри, от самого Ядра, и окрашивало кончики шерстинок в цвет молодой листвы.

Я положил ладонь на крошечное тельце — осторожно, двумя пальцами, чтобы не придавить. Котёнок пискнул, ткнулся носом в мою подушечку, и от прикосновения по коже пробежало покалывание — лёгкое, как статика от шерстяного свитера, но другого качества. Эфирное.

Ядро новорождённого отозвалось на контакт с живой тканью, и это само по себе было ненормально, потому что у котят Ядро обычно «спит» первые две недели и ни на что не реагирует.

А здесь Ядро не спало. Оно работало с первой минуты жизни.

Браслет выдал данные, и я прочитал их дважды, потому что с первого раза мозг отказался поверить.

[Вид: Сквозняк изумрудный (мутация) — Класс: Ферал — Ядро: Уровень 1

Сила: 3 — Ловкость: 4 — Живучесть: 5 — Энергия: 8

Геометрия Ядра: идеальная сферическая. Потенциал развития: не определён (выше расчётных моделей)]

Тройка в силе для новорождённого. Четвёрка в ловкости. Пятёрка в живучести. Восьмёрка в энергии. У обычного котёнка Дымчатого Сквозняка при рождении все статы стоят на единице, и даже это считается нормой, потому что Ядро первого уровня не производит достаточно энергии для распределения.

А тут — восьмёрка в энергии. У существа, появившегося на свет десять минут назад.

Геометрия Ядра — идеальная сферическая. Это словосочетание встречалось в учебниках ровно один раз, в главе «Теоретические модели», с пометкой «в природе не зарегистрировано».

Ядра реальных зверей всегда имели неровности, вмятины, асимметрию — как планеты имеют горы и впадины. Идеальная сфера существовала только в формулах.

До этого момента.

Изумрудный Сквозняк. Редчайшая мутация, одна на сто тысяч рождений. В моём времени — через сорок лет — о них напишут монографии и защитят диссертации. Изумрудные ценились выше золотых грифонов и платиновых виверн, потому что их Ядро не имело потолка развития. Совсем. Теоретически это бесконечный рост, ограниченный только качеством ухода и продолжительностью жизни.

На аукционах Синдикатов взрослый Изумрудный Сквозняк уходил за суммы, от которых у бухгалтеров случались сердечные приступы. А котёнок — новорождённый, с нераскрытым потенциалом — стоил дороже квартиры в центре Питера.

И лежал сейчас на белом полотенце, в моей клинике, рядом с тремя обычными братьями, и пищал, и мерцал изумрудным, и тыкался носом в бок Барсички, требуя молока.

— Михаил Алексеевич, — голос Ксюши прозвучал над ухом, — он… он зелёный. Почему он зелёный?

Зинаида Павловна стояла рядом и не дышала. Рука так и осталась у щеки, глаза блестели, и в них плескалось то особенное изумление пожилого человека, увидевшего нечто прекрасное и не знающего, заслужил ли он это.

Я выпрямился и повернулся к ним. К Ксюше с её запотевшими очками. К Зинаиде Павловне с её домашними тапочками и мокрыми от слёз щеками. К Барсичке, вылизывающей своё потомство с невозмутимостью существа, совершенно не осведомлённого о том, что один из её детей стоит дороже, чем весь район, в котором они жили.

— Это Изумрудный Сквозняк, — сказал я. — Мутация. Редчайшая. Ядро с идеальной геометрией, врождённые статы выше нормы, потенциал развития выходит за пределы стандартных моделей. Элитный класс. Такие рождаются раз в десятилетие, и каждый раз это событие, о котором пишут в отраслевых журналах.

Ксюша открыла рот шире. Очки съехали окончательно, и она забыла их поправить.

— То есть… он ценный? — уточнила она.

— Ценный — мягко сказано. Если его правильно вырастить, социализировать, дать Ядру развиться естественным путём, а потом выставить на конкурсе элитных пород или предложить лицензированному питомнику… Зинаида Павловна, присядьте.

Зинаида Павловна не присела. Она стояла, прижав обе ладони к щекам, и подбородок у неё дрожал.

— Сколько? — спросила она шёпотом.

— Много. Достаточно, чтобы вы больше никогда не волновались о пенсии. Но это если продавать. А решать — вам, не мне.

Тишина. Барсичка невозмутимо вылизывала изумрудного котёнка, и зелёное мерцание отражалось в её глазах тёплыми бликами. Котёнок урчал — тонко, дребезжаще, как урчит маленький мотор, заведённый впервые.

— За что? — прошептала Зинаида Павловна, и голос её сломался на последнем слоге, и по щекам побежали слёзы, настоящие, крупные. — За что мне такое чудо, Михаил Алексеевич? Я же просто бабушка. У меня кошка бродячая, которой потом заводчик сделал документы, квартира однокомнатная, и пенсия такая, что на корм едва хватает. За что?

Я улыбнулся. По-настоящему, не дежурно, не профессионально, а той самой улыбкой, за которую в прошлой жизни меня любили пациенты и ненавидело начальство — потому что она появлялась только тогда, когда я верил в то, что говорил.

— Зинаида Павловна, — начал я, и голос мой стал мягче, теплее, и в нём проступила интонация, которая принадлежала не двадцатиоднолетнему фамтеху, а шестидесятилетнему человеку, прожившему жизнь и кое-что понявшему о том, как она устроена. — Вы помните, как нашли Барсичку?

Она всхлипнула и кивнула.

— В подвале, — прошептала она. — Зимой. Мёрзла у трубы, худая, грязная…

— Вы могли пройти мимо. Большинство проходит. Бродячая кошка в подвале — не повод остановиться, когда на улице минус двадцать и до дома полкилометра. Но вы не прошли. Вы завернули её в шарф и принесли домой, и кормили, и лечили, и привели сюда, когда подумали, что «кот» не летает. А потом вы рассказали обо мне всему двору и всем знакомым, и люди пошли, и клиника не закрылась в первую неделю, хотя должна была. Вы это делали не ради выгоды. Просто потому что вы такой человек.

Я кивнул на изумрудного котёнка, мерцающего зелёным в свете потолочной лампы.

— А теперь жизнь решила вернуть вам долг. Не потому что вы его ждали, — именно потому, что не ждали. Добро возвращается к тем, кто делает его искренне, без расчёта, без задней мысли. Так работает мир. Не всегда, не сразу и не для всех — но работает. И сегодня он сработал для вас.

Зинаида Павловна плакала. Тихо, с улыбкой, прижимая к груди мокрый платок. Ксюша рядом шмыгала носом и протирала очки краем халата, размазывая влагу по стёклам, отчего видела ещё хуже, но это, судя по всему, её не волновало.

Даже Феликс в подсобке притих. То ли заснул, то ли слушал, и если слушал — молчал, что для него было высшей формой одобрения.

— Ладно, — сказал я, и голос вернулся в рабочий режим, потому что сентиментальность — дело хорошее, но послеродовая кошка требовала внимания. — Зинаида Павловна, вот что нам нужно сделать. Барсичку в ближайшие три дня не тревожить. Тёплая подстилка, свободный доступ к воде, корм — натуральный, никаких сухариков из пакета. Варёная курица, нежирный творог, немного рыбы. Ядро после родов истощено, ему нужен белок. Через неделю приносите на осмотр всех четверых, я проверю Ядра и назначу план наблюдения.

Зинаида Павловна кивала, и каждое слово впитывалось с тем религиозным вниманием, с каким слушают человека, только что объявившего, что ваша жизнь изменилась навсегда.

— И ещё, — добавил я, и голос стал на полтона ниже, серьёзнее. — Про изумрудного — никому не говорите. Пока что. Ни соседям, ни подругам, ни в поликлинике. Такие котята привлекают внимание, а внимание в этом мире не всегда доброжелательное. Когда придёт время решать, что с ним делать, — мы сядем и обсудим спокойно. Договорились?

— Договорились, — прошептала Зинаида Павловна и прижала платок к глазам.

Я помог ей уложить Барсичку обратно в переноску — осторожно, поддерживая живот. Котята пищали, и Барсичка нервничала, и пришлось толкнуть через эмпатию ещё одну волну покоя, чтобы мать успокоилась и позволила себя переместить.

Четверо малышей улеглись вокруг неё, и изумрудный засветился ярче — Ядро реагировало на материнское тепло, подзаряжалось, и зелёное мерцание пульсировало в ритме Барсичкиного сердцебиения.

Зинаида Павловна ушла. Медленно, прижимая переноску к груди обеими руками, в своих клетчатых домашних тапочках, мимо мокрого тротуара, мимо фонаря, и фигура её становилась всё меньше, пока не растворилась за углом.

Ксюша стояла у окна и провожала её взглядом.

— Михаил Алексеевич, — сказала она, не оборачиваясь, и голос был тихий, задумчивый. — Вы серьёзно? Про добро, которое возвращается?

— Серьёзно, — ответил я, убирая со стола использованные полотенца. — А почему спрашиваешь?

— Потому что мне казалось, что такие вещи говорят только в кино.

Я посмотрел на неё. Двадцать два года, круглые очки, вера в Таро и ретроградный эфир, коллекция брелоков с котиками, руки в мелких ожогах от вчерашней операции. Стоит у окна моей клиники на окраине Питера и спрашивает, бывает ли добро настоящим.

— В кино, — сказал я, — за добро дают «Оскар». В жизни — изумрудного котёнка. Второе полезнее.

Ксюша фыркнула и отвернулась, но я успел заметить, как уголок её рта пополз вверх.

* * *

День начался. За стеной грохотал Алишер — на этот раз тише, чем вчера. Ритмичный шлёп-шлёп шпателя по кирпичу, шорох раствора, изредка — стук мастерка. Терпимо. Пуховик в подсобке не пищал, Искорка спала, Шипучка пускала пузыри.

Я сел за стол, открыл браузер на телефоне и набрал в поиске: «Кислотоустойчивый террариум доставка СПб».

Шипучка заслуживала нормального дома. Стальная мойка, в которой она жила последние дни, была временным решением, и слово «временное» затянулось до предела.

Мимик рос — за три дня прибавил граммов двести, и кислотный резервуар восстанавливался, и плевки становились чаще и сильнее. Ещё неделя — и мойку начнёт разъедать, потому что детские плевки с PH около единицы постепенно уступали место подростковым, с PH ноль-семь, а ноль-семь уже грызло нержавейку.

Третья ссылка в выдаче: «ТерраТех — профессиональные террариумы для кислотных и токсичных видов. Армированное стекло, титановые рамки, встроенная система нейтрализации. Доставка в день заказа».

Цена — сорок две тысячи. Месяц назад эта сумма вызвала бы у меня нервный тик и поход к фантомной язве за консультацией. Сейчас — нет.

Касса за последние две недели пополнилась на сумму, позволявшую думать о покупках без сопутствующего гастрита. Двести тысяч с хвостиком, каждая из которых была заработана честно и дорога мне так же, как тысячные купюры.

Я нажал «Заказать». Подтвердил адрес. Обещали привезти через час.

Сорок две тысячи за террариум. Сорок шесть тысяч аванс Алишеру. Сто двадцать тысяч полная стоимость ремонта. Расходники, корма, алхимические препараты, коммуналка.

Деньги текли из кассы рекой, и река эта была быстрее притока. Но приток рос, и если ничего не случится — а в моей жизни «ничего не случится» было словосочетанием с отрицательной вероятностью, — к концу месяца всё выровняется.

К тому же, Клим теперь платил за VIP-стационар для медведя, чинил выломанную дверь и в целом стал источником финансирования — непрошеным, но полезным. Кто знает, может, у каждого нормального Пет-пункта должен быть свой ручной бандит, спонсирующий ремонт и логистику по принципу «виноват — плати».

Колокольчик звякнул — первый клиент. Женщина с флюоресцентной морской свинкой, тусклое свечение, стандартный авитаминоз. Пять минут, рецепт, две тысячи.

Второй — мужчина с попугаем, у которого застряло перо в линьке. Три минуты, пинцет, тысяча.

Третий — подросток со стеклянной ящерицей, та же, что приходила позавчера. Чешуя заблестела, мальчишка расплылся в улыбке. Контрольный осмотр, бесплатно.

К обеду поток иссяк. Алишер за стеной замолчал — видимо, перерыв.

Ксюша поставила чайник, достала из сумки пакет с бубликами — те самые, с маком, мягкие, — и разложила на столе на салфетке, создав импровизированную чайную церемонию. Две кружки, бублики, пар из чайника и тишина, нарушаемая только бульканьем Искорки в тазу и мерным сопением Пуховика.

Я откусил бублик. Мягкий, свежий, с маком, и мак хрустел на зубах, и чай был горячий, и на несколько секунд мир стал простым.

— Михаил Алексеевич, — Ксюша дула в свою кружку и смотрела на стену, за которой Алишер штукатурил будущий стационар. — А когда ремонт закончится, мы их всех туда переселим?

— Всех, — кивнул я. — Здесь останется чистая приёмная и смотровая. А там — полноценный стационар. Отдельные боксы для каждого: Пуховику — холодная зона с регулируемой температурой, Искорке — тёплый бассейн с подогревом, Шипучке — кислотоустойчивый вольер с системой нейтрализации. Феликсу — просторная клетка с жёрдочками на разной высоте, чтобы летал.

Ксюша отпила чай. На стекле очков остался след пара, и она протёрла его рукавом.

— А бегать? — спросила она. — Им же тесно в боксах целый день? Пуховик вчера по вольеру метался, лапки уже двигаются, ему хочется прыгать, а места нет.

Я посмотрел на неё и мысленно поставил галочку. Правильный вопрос. Вопрос человека, думающего о зверях, а не о расписании.

— Именно, — сказал я. — Поэтому в цеху будет не просто стационар. Будет зона выгула. Открытое пространство, где звери смогут двигаться, играть, взаимодействовать друг с другом — под присмотром, но на свободе. Понимаешь, Ксюша, чтобы Ядро развивалось правильно, зверь не должен сидеть в клетке целыми днями. Ядро растёт не от стимуляторов и не от боёв, как думают в Гильдиях. Ядро растёт от движения, от эмоций, от контакта с другими существами. Здоровый зверь — подвижный зверь. Ему нужно бегать, играть, нюхать, пробовать мир на зуб. Клетка — это тюрьма, а в тюрьме Ядро стагнирует.

Ксюша слушала, и глаза за очками расширились, и я видел, как в ней рождается понимание — то самое, ради которого стоило тратить слова.

— Гильдии этого не знают? — спросила она.

— Гильдии знают одно: стресс поднимает уровень Ядра быстрее, чем что-либо другое. Бои, муштра, электрошокеры. И они правы — стресс действительно работает. Но стресс работает как допинг: быстрый результат и длинный счёт. К седьмому-восьмому уровню зверь выгорает, Ядро становится нестабильным, и тренерам приходится накачивать пета стимуляторами, чтобы он просто держался на ногах. А потом списывают и покупают нового. Конвейер.

Я отпил чай и посмотрел в окно. Солнце, вчерашнее, издевательское, сегодня спряталось, и небо снова висело низко.

— А мой метод — другой. Медленнее, да. Тише, проще. Движение, игра, правильный корм, индивидуальные упражнения для каждого вида, — продолжил я. — Пуховику — ледяные горки и охота за снежками. Искорке — тёплые потоки и ныряние. Шипучке — лабиринты с добычей, чтобы развивать охотничьи рефлексы. Мой путь не даёт мгновенных скачков. Зато даёт рост, у которого нет потолка. Ядро развивается ровно, стабильно, и к четвёртому-пятому уровню зверь приходит здоровым, счастливым, и не утыканным стимуляторами, как подушечка для иголок. А дальше растёт и растёт, потому что здоровому Ядру некуда деваться, кроме как расти.

— Звучит как волшебство, — тихо сказала Ксюша.

— Звучит как наука, — поправил я. — Просто та наука, до которой ещё не додумались. Когда-нибудь додумаются, и все эти гильдейские шокеры и стимуляторы уйдут в учебники истории, как кровопускание и пиявки. А пока что мы — один маленький Пет-пункт на окраине, с дырявой подсобкой и совой-марксистом в клетке — делаем то, что через двадцать лет станет стандартом. Просто чуть раньше, чем положено.

Ксюша молчала. Смотрела на меня поверх кружки, и пар вился между нами, и в глазах за стёклами что-то менялось — медленно, основательно, как меняется русло реки: не видно, но необратимо.

— Ну вот, — сказал я и допил чай. — А для этого нужны вольеры, выгул, кислотоустойчивый террариум за сорок две тысячи и строитель, который прямо сейчас штукатурит нам будущее. Работаем, Ксюша. Работаем.

Колокольчик звякнул. Следующий клиент. Жизнь продолжалась.

После обеда я переоделся, запер халат в шкафчик и вызвал такси.

Корпоративная фам-клиника «Северная Звезда» располагалась на Васильевском, в стеклянном здании с голографическим логотипом над входом — серебряная звезда, вращающаяся в воздухе и отбрасывающая блики на мокрый тротуар. Всё здесь кричало о деньгах: мраморный пол в холле, кожаные диваны в зоне ожидания, ресепшен из матового стекла и девушка за стойкой с улыбкой, отшлифованной корпоративным тренингом.

Контраст с моим Пет-пунктом был таким, что хотелось расхохотаться. У меня — линолеум с кислотными пятнами и колокольчик на проволоке. Тут — система автоматических дверей и аромадиффузор с запахом лаванды.

Но когда я назвал имя и номер бокса, девушка за стойкой переглянулась с охранником, и оба посмотрели на меня с непривычным выражением. С уважением. Тихим, осторожным уважением людей, знающих, что за этим именем стоит кое-что серьёзное, — не потому что я был знаменит, а потому что Клим, оплачивая VIP-стационар, наверняка объяснил персоналу, кто именно оперировал зверя, и объяснил тоном, после которого запоминают надолго.

Бокс находился на третьем этаже, в крыле интенсивной терапии. Белые стены, антигравитационная платформа вместо поддона, мониторы по периметру, автоматическая подача корма и воды. Температурный контроль, влажность, ультрафиолетовая стерилизация каждые два часа. Стоимость суток в таком боксе равнялась месячному бюджету моей клиники.

Деньги Клима. Его проблемы.

Медведь спал. Лежал на платформе, большой, тёмный, и грудная клетка мерно поднималась и опускалась. Панцирь на спине выглядел лучше — костяные пластины улеглись, перестали топорщиться, и эфирные пластыри, наложенные мной три дня назад, светились ровным голубым. Ни крови, ни воспаления.

Я навёл браслет.

[Фасция: целостность 89%. Швы: стабильны, без воспаления. Ядро: пульсация ровная, контур восстанавливается. Стимуляторы: следовые концентрации, выведение завершается.]

Восемьдесят девять. Было восемьдесят четыре — плюс пять процентов ещё за трое суток покоя, нормального питания и отсутствия дебилов с фомками. Ткань регенерировала, стимуляторы уходили, Ядро возвращалось в нормальный ритм.

«…тихо… тепло… есть хочу… лапа чешется…»

Голос в эмпатии был спокойным, сонным. Зверь выздоравливал.

Я достал телефон и набрал Клима. Трубку взяли на втором гудке.

— Ну? — голос напряжённый, на полтона выше нормы.

— Всё отлично, — сказал я. — Фасция на восьмидесяти девяти, динамика положительная. Подержите его здесь ещё три дня, и он будет как новый. Потом можно забирать на базу, но без тренировок минимум две недели. Лёгкие прогулки, спокойный режим. Скажи тренерам: зверь восстанавливается, торопить нельзя.

Пауза на том конце. Короткая, в один выдох.

— Понял, Док. Спасибо.

Спасибо. Второй раз за неделю. Клим пополнял свой словарный запас с пугающей скоростью — ещё пару операций, и он начнёт говорить «будьте добры» и «извините за беспокойство».

— Не за что, — ответил я. — Счёт за стационар — тебе. Счёт за дверь — тоже тебе. И Клим.

— Что?

— Больше не ломай мне двери. Третий раз будет дороже.

Он хмыкнул. Связь оборвалась. Но хмыканье было не злым — скорее усталым.

* * *

Такси довезло меня обратно за двадцать минут. Знакомый переулок, знакомый двор, стеклянная дверь Пет-пункта с колокольчиком на проволоке. После мраморных полов «Северной Звезды» мой линолеум казался особенно родным и особенно потёртым.

Клиентов не было — перерыв между утренним и вечерним потоками. Ксюша стояла у двери в подсобку и улыбалась. Хитро, с прищуром, и очки блестели в свете лампы, и выражение её лица напоминало кота, загнавшего мышь в угол и наслаждающегося моментом.

— Михаил Алексеевич, — произнесла она тоном заговорщика, — можно вас на минутку?

Я насторожился. Ксюшина хитрая улыбка обычно предшествовала одному из двух событий: катастрофе или сюрпризу. Разница между ними в мире Ксюши Мельниковой была чисто философской.

Она отступила в подсобку и жестом пригласила меня войти.

Я вошёл. И остановился.

На клетке Феликса, прикреплённая к прутьям двумя канцелярскими скрепками, висела грамота.

Настоящая, нарисованная от руки на плотном листе бумаги — видимо, из Ксюшиного блокнота с рецептами и показаниями. Рамка — в цветочках и звёздочках, нарисованных цветными ручками, с завитушками, от которых у серьёзного дизайнера случился бы инфаркт. В центре, крупными, старательными буквами, было выведено:

'ПОЧЁТНАЯ ГРАМОТА

Товарищу Феликсу

За неоценимый вклад в революционную деятельность

Пет-пункта Покровского'

Ниже, мелким шрифтом: «Выдана от имени трудового коллектива. Подпись: К. Мельникова, ассистент».

Я посмотрел на грамоту. Потом на Феликса.

Феликс сидел на жёрдочке. Прямо, ровно, с расправленными крыльями. Грудь выпячена вперёд, перья лежали идеально — ни одного торчащего, ни одного примятого, белоснежное оперение с серебристыми кончиками маховых, ухоженное и гордое, как мундир генерала на параде.

Оба глаза открыты. Оба. И в них не было ни злорадства, ни обиды, ни праведного возмущения. В них было нечто, чего я у Феликса не видел ни разу за всё время нашего знакомства.

Достоинство. Тихое, глубокое достоинство существа, получившего официальное признание своих заслуг и наслаждающегося этим признанием так, как только может наслаждаться революционер, чью борьбу наконец оценили по достоинству.

Ни слова. Ни единого лозунга, ни одной цитаты из «Капитала», ни одного «мы протестуем» или «свободу пролетариям». Феликс молчал и смотрел на грамоту, и в его молчании было больше красноречия, чем во всех предыдущих речах вместе взятых.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла в дверях, прикусив губу, и на лице боролись гордость и тревога: а вдруг не понравится, вдруг обидится ещё сильнее, вдруг начнёт орать про провокацию.

— Ксюша, — сказал я, — ты гений.

Она расцвела. Щёки порозовели, очки съехали от улыбки, и весь её вид транслировал счастье человека, попавшего в десятку.

— Я подумала, — зашептала она, наклонившись ко мне, — что если он обиделся на «стукача», то нужно не извиняться, а повысить в звании. Психология! Я в книжке читала: если хочешь завоевать доверие гордого человека, признай его заслуги публично. С птицами, наверное, работает так же.

С птицами, с людьми и с совами-марксистами. Ксюша Мельникова, фамтех-ассистент с верой в Таро и ретроградный эфир, только что применила классический управленческий приём с точностью, которой позавидовал бы HR-директор Синдиката.

— Ты не гений, — поправил я. — Ты талант. Учись дальше.

Из клетки донёсся звук. Тихий, едва различимый. Феликс повернул голову на девяносто градусов и посмотрел на грамоту одним глазом, потом другим, и издал короткое, мягкое «ух-х». Сова-одобрение. Высшая форма похвалы в птичьей иерархии.

Впервые в жизни Феликс не нашёл, к чему придраться. И это было прекраснее любой революции.

* * *

Курьер «ТерраТех» приехал в четыре часа дня — молодой парень с планшетом и огромной коробкой, погруженной на ручную тележку. Коробка весила килограммов тридцать и была промаркирована стикером: «Осторожно! Кислотоустойчивое оборудование. Не переворачивать».

Мы с Ксюшей затащили её в приёмную, вскрыли, и я достал содержимое, и каждый элемент доставлял мне удовольствие, сравнимое с распаковкой хирургического набора «Эфир-9», купленного словно вечность назад.

Террариум был красив. Не декоративно — функционально, той красотой, какой обладают правильно спроектированные инструменты. Армированное стекло толщиной в сантиметр, прозрачное, с лёгким зеленоватым оттенком — кислотоустойчивое, рассчитанное на PH до ноль-трёх. Титановые рамки по углам, лёгкие и прочные. Замки — магнитные, с блокировкой, чтобы зверь не открыл изнутри. Поддон из специального сплава, гладкий, тёмно-серый, с микроканалами для отвода жидкости. Встроенная система нейтрализации — компактный блок в углу, реагирующий на кислотные пары и распыляющий щелочной буфер автоматически.

Сорок две тысячи. Каждая копейка — на месте.

Я собрал террариум за двадцать минут. Поставил на полку рядом с мойкой, выровнял, проверил замки, постелил на поддон мягкую подстилку из синтетического волокна, устойчивого к кислоте. Поставил блюдце с водой и кусок сырой говядины.

Потом надел кевларовые перчатки и подошёл к мойке.

Шипучка лежала на брезенте, свернувшись калачиком. За последние дни она прибавила в весе, шерсть стала гуще, и голубые глаза с вертикальными зрачками смотрели на мир уже не с паникой, а с ленивым любопытством сытого хищника. Кислотный резервуар восстановился, но плевалась она реже — привыкла к рукам, к голосам, к запаху антисептика и чабреца.

«…тепло… лежу… вкусно пахнет… мясо?..»

— Переезд, маленькая, — сказал я и осторожно подсунул ладони под её тельце.

Шипучка фыркнула — коротко, без злобы, скорее по привычке. Из пасти выплыл мыльный пузырь, безвредный, лопнул на моей перчатке и оставил влажный след. Я поднял её и перенёс в террариум.

Лапки коснулись подстилки. Шипучка замерла, принюхалась, обошла периметр — медленно, осторожно, водя носом вдоль стеклянных стенок. Нашла говядину, обнюхала, откусила кусок и начала жевать, урча тем дребезжащим мотором, от которого плавился лёд в самых закалённых сердцах.

Ксюша стояла рядом и смотрела. Губы дрожали, и я знал, что сейчас последует.

— Она довольна, — прошептала Ксюша. — Посмотрите, она урчит! Ей нравится!

— Ей нравится мясо, — уточнил я. — Но террариум тоже оценит. Со временем.

Шипучка доела говядину, облизнулась, обошла блюдце с водой, фыркнула на него — видимо, вода показалась слишком пресной для кислотного хищника — и свернулась калачиком на подстилке. Глаза закрылись. Мыльный пузырь надулся из носа, лимонный, повисел в воздухе и лопнул о стеклянную стенку.

Стекло выдержало. Даже не помутнело.

Каждая копейка себя отрабатывала.

Я снял перчатки и достал телефон. Набрал Саню — номер на быстром наборе, потому что Саня Шустрый звонил с частотой, заслуживающей отдельной кнопки.

Гудки. Долгие — четыре, пять, шесть. На седьмом щёлкнуло, и в динамик ворвался шум: гудки мобилей, крики, музыка, чей-то далёкий смех.

— Братишка! — голос Сани был бодрым, быстрым, с тем задыхающимся оттенком, с каким разговаривают на бегу. — Как дела? Как Пухля? Он ест? Он скучает по мне? Скажи ему, что папка скоро придёт!

— Саня, — перебил я, — ты когда заберёшь зверя? Он живёт у меня уже неделю.

— Сорянчик, бро! Реально сорян! Придержи его ещё немного, лады? У меня тут движ серьёзный, дел выше крыши, я прям щас не могу разговаривать, но скоро всё решу, и сразу к тебе! Обещаю! Клянусь Пухлежуем!

Шум на том конце усилился. Кто-то крикнул «Шустрый, давай!», и Саня зажал микрофон ладонью, но я успел расслышать обрывок — хриплый мужской голос, командный, и в нём сквозила нотка, от которой мой внутренний будильник тревоги встрепенулся.

— Саня, — сказал я тише, серьёзнее. — У тебя точно всё нормально? Ни во что не вляпался?

— Всё супер, бро! Вообще огонь! Ладно, мне бежать, люди ждут! Покорми Пухлю капусткой, он любит мелко порезанную! Всё, обнимаю, целую, пока!

Щелчок. Гудки.

Я опустил телефон и посмотрел на Пухлежуя, лежавшего на коврике в приёмной. Тот поднял голову, хлопнул огромными глазами и выстрелил языком в мою сторону. Промахнулся привычно. Язык шлёпнулся на пол и убрался обратно.

Саня точно ввязался во что-то. Что именно — пока непонятно, но интуиция, прокалённая сорока годами жизни среди людей, врать не умела. Голос на фоне мне не понравился, и интонация не понравилась, и торопливость, с какой Саня вешал трубку, не понравилась тоже.

Но «не понравилось» — это не диагноз. Это ощущение, а они требуют фактов. Фактов пока не было, и я решил не накручивать себя. Саня — взрослый парень. Авантюрист, да, но живучий. Разберётся.

Наверное.

* * *

Пять дней пролетели, как карусель, в которую кто-то забыл вставить тормоз.

Клиенты шли потоком. Сарафанное радио Зинаиды Павловны — теперь уже «бабушки с чудо-котёнком» — работало на полную мощность, и каждый день в дверь заглядывали новые лица.

Пожилая женщина с ревматическим котом. Мужчина средних лет с попугаем — залипшая чешуя. Молодая пара с декоративным хорьком. Байкер — тот самый, с тату «Кусь» — привёл своего кислотного арахнида на контрольный осмотр и притащил в подарок банку домашнего варенья, от которой Ксюша пришла в восторг, а я — в лёгкое замешательство, потому что варенье от байкера с тату «Кусь» казалось событием из параллельной реальности.

Маша забегала дважды. Приносила домашние печенья, испечённые мамой, и сорок минут сидела у вольера Пуховика, болтая с барсёнком через прутья. Пуховик подставлял бок, и Маша чесала его за ухом, и обоим было хорошо, и мне тоже, потому что в моей клинике детский смех звучал лучше любой музыки.

Медведя выписали на четвёртый день. Фасция дотянула до девяноста двух процентов, швы зажили, Ядро стабилизировалось. Клим приехал с платформой, забрал зверя тихо, без фанфар и без ломания дверей. На прощание кивнул мне — коротко, молча, как кивают люди, признающие чужое превосходство и не готовые это озвучить. Я кивнул в ответ.

Счёт за VIP-стационар и новую дверь он оплатил в тот же день, ведь перевод пришёл на карту, и сумма была такой, что я посмотрел на экран телефона дважды.

Саня звонил дважды. Первый раз спрашивал про Пухлежуя — ест ли, спит ли, не скучает ли. Второй раз звонил поздно вечером, голос был уставший, на фоне тишина, и разговор получился короткий: «Скоро заберу, бро, скоро». Сам так и не появился.

Алишер работал за стеной. С утра до вечера, без перерывов, и звуки менялись день ото дня: перфоратор сменился шпателем, шпатель — кистью.

Иногда из цеха доносился запах свежей краски, иногда — стук молотка, иногда — мерное жужжание вентиляционного блока, проходящего тестовый режим. Алишер молча появлялся утром, молча исчезал вечером, и единственными его словами за день были «доброе утро» и «до завтра».

Вечером пятого дня я закрыл клинику, проверил замки и сел за стол.

Достал свой телефон, в который перебрались все записи из блокнота с белочкой и уточкой, открыл таблицу, в которой дебет встречался с кредитом и вёл переговоры о мирном сосуществовании.

Доходы за месяц: триста сорок две тысячи. Из них: оплата от Клима за лечение медведя — сто пятьдесят. Клиентский поток — сто шестьдесят. Разовые работы — тридцать две.

Расходы: аренда — сто тысяч рублей. Зарплата Ксюше — тридцать (с премией десять сверху, за операцию на Ядре и ожоги на ладонях, заработанные честно). Алишеру — семьдесят четыре, вторая часть по договору. Террариум Шипучки — сорок две. Расходники, корма, медикаменты — двадцать восемь. Коммуналка — двенадцать.

Итого расходов: триста шесть тысяч.

Остаток: тридцать шесть тысяч.

Тридцать шесть чистыми. Впервые с момента открытия Пет-пункта я вышел в стабильный плюс, и плюс этот был не символическим, а настоящим, ощутимым, позволяющим думать о будущем дальше, чем «дожить до конца недели».

Не миллионы, нет. Но начало. Фундамент, на который можно класть кирпичи.

Мысли потекли привычной лентой — плановые, стратегические, из тех, что приходят вечером, когда руки наконец-то свободны и можно позволить себе роскошь мечтать.

Нужен сканер Ядра второго поколения. Портативный, с разрешением в тысячу слоёв, способный показать микротрещины в фасции, которые мой браслет видел только когда они превращались в разрывы. Стоит от полумиллиона, но если поток клиентов продолжит расти, через три-четыре месяца хватит на подержанный. А подержанный сканер лучше нового браслета, как подержанный «мерседес» лучше нового велосипеда.

Потом нужны ещё вольеры для стационара. Алишер заканчивает ремонт — значит, пора заказывать оборудование: боксы с климат-контролем, выгульные площадки, системы вентиляции. Это ещё тысяч триста, минимум. Но с потоком, с Климовыми деньгами и с сарафанным радио Зинаиды Павловны — реально.

Мебель. Нормальная кушетка вместо этого скрипучего монстра. Второй смотровой стол. Стеллаж для препаратов — закрытый, с кодовым замком, а не этот открытый шкаф, из которого Ксюша роняла флаконы каждое утро.

Маленький Пет-пункт на окраине Питера медленно, со скрипом и перфораторным грохотом, превращался во что-то большее. Не в клинику — до клиники ещё далеко, — но уже и не в каморку с линолеумом и совой. В нечто среднее, живое, растущее, и рост этот шёл не вверх, а вширь, как корни дерева, вцепляющегося в землю.

Дверь из цеха открылась, прерывая мои мысли.

Алишер переступил порог. Руки вымазаны в бетонной пыли, ботинки серые, спецовка покрыта белёсым налётом штукатурки. Рулетку он сворачивал на ходу, быстрым движением, и лента убиралась в корпус с тихим щелчком.

Лицо уставшее, но спокойное. Довольное тем тихим, внутренним довольством мастера, закончившего работу и знающего, что работа сделана хорошо.

Он посмотрел на меня. Кивнул. И произнёс буднично, как будто сообщал время:

— Я всё закончил. Принимай работу.

Я посмотрел на него. Потом на часы. Потом снова на него.

Он говорил, что справится за двенадцать дней. Стяжка пола, штукатурка стен, замена труб, электрика, вентиляция, плитка, покраска, новая стальная дверь. Двенадцать дней минимум, и я заложил пятнадцать на всякий случай, потому что строители опаздывают всегда, это закон природы, более незыблемый, чем гравитация.

Прошло семь.

— Как всё? — выдавил я. — Так быстро?..