Глава 13

Саня замер. Улыбка у него застыла на полпути к щеке, не дойдя.

Ксюша опустила руку.

— Миш… — робко начал Саня.

— Молчи. Я говорю, — я окинул их обоих взглядом. Долгим, суровым, без единой милосердной ноты.

— Сделаю вам короткое напоминание. Вчера вечером, здесь же, в этой самой приёмной, я вам двоим — тебе, Шестаков, и тебе, Ксюша, — прямо в лицо, под запись моей памяти, сказал: мы не идём за бланками. Это статья. Это уголовка. Это тюрьма. Это подстава для клиники. Я не буду, вы не будете. Разговор окончен. Я сказал это ясно? Без двойных смыслов? Однозначно?

— Ясно, — промямлил Саня.

— А ты что сделала, Ксюша?

— Я… я… — замялась Ксюша.

— Ты пошла с ним. Через мой прямой запрет, с пониманием, что это подсудно, с пониманием, что провалиться вы могли легко — и провалились бы, если бы Комарова заметила вас на десять секунд раньше, или если бы на столе оказалась не папка, а дипломат у ног Сидорова, или если бы в эту кофейню зашёл участковый. Вы играли в рулетку, и пуля в револьвере была там, где положено. Только на этот раз не щёлкнуло.

Саня опустил глаза в пол.

Ксюша шмыгнула носом. Тихо, стыдливо.

— Вы нарушили мой прямой приказ, — продолжил я. — И вы подставили не только себя, но и меня, клинику, всё, ради чего я тут вкалываю. Если бы вы попались — вас бы взяли за кражу вещдоков, меня бы взяли за организацию преступной группы, потому что я ваш руководитель, и по правилам системы ответственность за вас несу я. Не ваши мамы. Я. У нас на клинике висит аренда, у нас на стационаре лежат звери, у нас репутация, которую мы строим по кирпичику. И вы могли всё это в один миг обнулить.

Я сделал паузу. Подождал, пока сказанное осядет.

— Так что радоваться пока нечему, — закончил я.

Саня стоял. Смотрел в пол. Плечи у него обвисли ровно настолько, насколько обвисают у человека, который получает заслуженный нагоняй и с ним внутренне согласен. Ксюша поднесла ладонь к очкам, поправила их. Губы у неё дрогнули, но она сжала их.

Я выдохнул.

— Ладно. — Голос у меня чуть смягчился. Совсем чуть — чтобы они не успели расслабиться. — Что сделано — то сделано. Раскатывать истерику по полу я не буду, и до смерти вас пугать — тоже. Но один момент мы с вами урегулируем прямо сейчас.

Они подняли головы.

— Никаких выходных, — начал я.

Саня заморгал.

— Что — никаких? — не понял он.

— Никаких. Два дня выходных отменены, с этой самой секунды. Завтра в семь ноль-ноль обоих вижу здесь. Как штыки.

— Мих, но ты же сам…

— Я же сам и отменяю. Потому что я вас двоих, похоже, без присмотра ни на секунду оставлять нельзя. Стоит отвернуться, и вы тут же что-нибудь отчебучите. То яйцо теневой гончей внутри пухлежуя, то разбой на площади трёх вокзалов. И оба раза я потом героически вытягиваю вас из болота.

Саня не нашёлся, что ответить. Пожал плечами.

Ксюша послушно кивнула. Очки у неё снова сползли.

— Завтра с утра, — продолжил я, — вы приходите и, пока я сижу за документами, делаете генеральную уборку всего Пет-пункта. Я имею в виду настоящую генеральную, по моим меркам — уровня «перед сдачей объекта приёмной комиссии». Полы, плинтусы, шкафы внутри и снаружи. Стеклопакеты мыть с обеих сторон, окна — с уксусной водой. Разбор стационара — с дезинфекцией боксов, Шестаков, ты в курсе, куда Пуховик ходит в туалет, вот это оно. Инструменты — почистить, перебрать, разложить по новой схеме, которую я вам выдам. И так два дня. Без перерывов.

— А кофе? — тихо уточнил Саня.

— Кофе в обед. Один перерыв. Двадцать минут. Пирожками кормить не буду, ешьте свои.

Саня кивнул. С тем особым видом, с каким приговорённые кивают на решение суда, если приговор оказался мягче ожидаемого.

Ксюша снова шмыгнула.

— Михаил Алексеевич, — тихо произнесла она, — мы… мы правда понимаем, что поступили неправильно. Просто… мы очень хотели помочь. И зверушки… и…

Я посмотрел на неё.

Ломать её дальше не было смысла. Она и так знала, что натворила. В её шмыганье носом читалась половина урока на всю оставшуюся жизнь.

Саня — другое дело. Тот забудет к вечеру, если не напомнить. Но Ксюша урок уже впитала. Добавлять — только вредить.

— Я понял, Ксюш, — чуть кивнул я. — Идите по домам. Завтра в семь жду вас здесь. Без фокусов по дороге. Пешком, метро, автобусом — не важно. Но чтобы ни у кого по дороге не стащили бумажник, никаких других спасательных операций, никаких импровизированных шпионских встреч. Прямиком к себе. Легли. Выспались. Утром — сюда.

Саня задрал подбородок. Попытался козырнуть — не получилось, но попытка выглядела бодро.

— Есть, командир, — отчеканил он.

Ксюша молча кивнула. Собрала рюкзак. Брелок-котёнок качнулся у неё на лямке. Она накинула куртку, застегнула молнию. Потом, уже у порога, обернулась.

— Михаил Алексеевич… — тихо. — А мы… ну… вы нас простили, да?

Я чуть усмехнулся одной стороной рта.

— Условно, — ответил я.

— Это как? — спросила Ксюша.

— Оставляю вас на испытательный срок. Оступитесь ещё раз — сажаю лично. Нет? Доживёте до пенсии под моим присмотром.

Ксюша слабо улыбнулась — первый раз за весь этот разнос. Саня — уже вовсю.

Они вышли. Колокольчик сверху звякнул — звяк теперь был уже не тревожный, а умиротворённый.

Пухлежуй побежал за ними.

Я постоял ещё секунду у окна. Смотрел, как мой личный балбес и моя будущая коллега удаляются по тротуару, одинаково ссутулившись под моросящим дождём, одинаково засунув руки в карманы.

Саня что-то говорил. Ксюша кивала. Они были живы, целы, не сидели в КПЗ, и в их глазах, даже издалека, даже сквозь стекло и водяные капли на нём, — мерцал тот особый огонёк, который появляется у людей после того, как они впервые в жизни совершили что-то невероятно опасное, невероятно глупое и невероятно полезное. И когда этот огонёк в них горит, им море по колено.

Пока в них этот огонёк горит — они работают.

Я задёрнул жалюзи. Вернулся к столу.

В клинике повисла тишина. Только шорох подстилки у Пуховика, еле уловимое потрескивание обогревателя, дыхание зверей, гудок чайника на плите в подсобке, поставленного нагреваться ещё до всех этих событий.

Я подошёл к подсобке. Снял чайник — вода в нём уже успокаивалась от кипения. Заварил себе чаю. На этот раз без чабреца — простой, чёрный, крепкий, чтобы мозг переключился из «семейной оттепели» в «бумажный разбор».

Вернулся в приёмную. Поставил кружку на стол. Сел.

Открыл ноутбук.

Экран неторопливо выходил из режима сна, как старый пенсионер утром. Пока он моргал системными окошками, я сложил бланки в стопку, аккуратно, лицевой стороной вверх, и придавил их пачкой купюр сверху. Пачку — не как прессом, а как памятку: каждый раз, подходя к столу, я буду видеть деньги Сидорова и помнить, что эти бланки — не просто сокровище, а клад с условием.

Условие простое: использовать аккуратно. Без фанатизма. По одному, с паузами, с отдельными клиниками, где можно было бы прикрыть происхождение номера косвенными документами.

Схема ясная. Реализуема. Приступаем.

Браузер открылся. В поисковой строке я набрал «ГосВетНадзор регистрация фамильяров форма». Первая же ссылка — на официальный сайт Управления, с тем самым корпоративным дизайном, который в любой государственной системе выдаёт «сделано подрядчиком за минимальные деньги». Серые боковые панели, шрифт типичный в подзаголовках, синие кнопки с золотым гербом.

Я прокликал по разделам. «Для юридических лиц» → «Регистрация магических существ» → «Формы для заполнения» → «Форма ВС-17. Паспорт фамильяра установленного образца».

Загрузил. Распечатал бы, если бы принтер был в этой клинике адекватный, но такого не было, и поэтому форма открылась у меня на экране в виде редактируемого ПДФ-документа. Поля, графы, всё по стандарту.

Я взял первый бланк. Настоящий, с голограммой, с серией А-001–347-В. Положил его на стол рядом с ноутбуком. Форма в ПДФ нужна для того, чтобы заполнить электронную версию — она уйдёт в реестр, — а параллельно я вручную впишу те же данные в бумажный бланк, чтобы у меня на руках была и бумажка, и цифровая отметка. Двойное действие, стандартное для ветеринарии: онлайн плюс оффлайн.

Руки легли на клавиатуру. Пальцы нашли нужные клавиши.

Первая запись — Пуховик.

Поле: «Владелец клиники / ветеринарный специалист». Покровский Михаил Алексеевич, Пет-пункт «Покровский», лицензия базовая №… — всё по моим собственным реквизитам.

Поле: «Биологический вид». Снежный барс. Классификация — «Panthera uncia», класс магической адаптации «льдоформный сопряжённый». Нормальное, зарегистрированное, всем известное существо. В базе он в реестре с шестидесятых годов. Проблем нет.

Поле: «Пол». Мужской.

Поле: «Возраст по зубной метрике». Четыре месяца.

Поле: «Уровень Ядра при регистрации». Первоначально первый, сейчас второй.

Поле: «Происхождение». Ферал, подобран на территории Санкт-Петербурга. Здесь я сделал справку о поимке задним числом — стандартная процедура для подобранных животных, легально, без всяких хитростей.

Поле: «Чип». Тут форма требовала номер микрочипа, вживлённого под кожу животного, — стандартная процедура, без которой ни одну регистрацию Управление не завершит. У меня в шкафу лежал небольшой чипировальный пистолет — обычная инъекционная модель, работающая на одноразовых капсулах с металлической меткой размером с рисовое зерно. Я купил его на барахолке с большой скидкой. Вот как знал что пригодиться. Еще и с капсулами.

Я отложил ноутбук и пошёл в стационар.

Пуховик спал, свернувшись клубком. Когда я открыл дверцу бокса, он приподнял голову, пару раз моргнул бледно-голубыми глазами и подставил щёку под ладонь — привычный утренний жест, выработанный за неделю регулярных осмотров.

«…человек… гладишь?.. приятно…»

— Потерпи, малыш. Сейчас кольнём, и ты официально станешь человеком. То есть барсом. Зарегистрированным барсом между прочим. С документами.

Я достал пистолет из шкафа, вложил в него одноразовую капсулу, подготовил антисептик и ватный тампон. Чип вживляется под кожу в складку между лопатками — место, где толстый слой подкожной клетчатки и минимум нервных окончаний, зверь от укола почти не страдает. Главное — попасть правильно, с нужным углом, не глубоко и не поверхностно.

Пуховик лежал смирно. Я раздвинул шерсть на загривке, протёр антисептиком, приставил наконечник пистолета под углом в тридцать градусов и нажал спуск.

Щелчок. Короткий, сухой, почти не слышный в тишине стационара.

Пуховик дёрнулся.

«…ой!.. кольнуло… больно чуть-чуть…»

— Всё, мордатый. Теперь ты официально существуешь.

Я приложил к ранке ватный тампон, подержал тридцать секунд. Крови почти не было — капсула прошла чисто, под кожу, не задев капилляров. На глаз ранка через пару часов затянется, через сутки её вообще не будет видно.

Я навёл браслет на загривок. Голограмма мигнула и выдала новый идентификатор:

[Чип активен. Номер: RF-2024–7739-IJ8. Связь с реестром: установлена]

Отлично. Работает.

Я вернулся к ноутбуку. Вписал номер чипа в соответствующую графу.

Поле: «Номер бланка паспорта». А-001–347-В.

Я набрал. Нажал Энтер. Программа на секунду задумалась, потом приняла запись и подсветила графу зелёным.

Первая запись прошла. Пуховик теперь официально существует как «льдоформный сопряжённый снежный барс» с чистым, зарегистрированным номером. Клиника — «Покровский». Владелец клиники — я. Всё по закону.

Я выдохнул. Крепкий чёрный чай обжёг мне горло, и это было хорошо.

Второй бланк. Искорка.

«Биологический вид»: огненная саламандра. Salamandra pyra, класс «фаер-сопряжённая». Рядовой, часто регистрируемый вид. Проблем нет.

Пол — женский. Возраст — около года. Уровень Ядра — третий. Происхождение — изъято у гильдии «Стальные Когти» за неуплату ветеринарных услуг по закону о принудительном переходе права содержания… — Об этом я естественно писать не стал. Сделал небольшую бюрократическую правду с небольшой неточностью.

В реальности Искорка была инсценирована как умершая и её старый чип был деактивирован синдикатом (я проверил), но в моих документах я её «принимал просто как брошенного или утерянного», — а это другая статья, и юридически у меня она чиста.

Номер бланка — А-001–349-В.

С Искоркой была отдельная процедура. Чипировать огненную саламандру стандартным пистолетом нельзя — металлическая метка под кожей нагревается в поле её Ядра до ста градусов и плавит окружающие ткани. Поэтому для саламандр используют керамический чип, покрытый инертной оболочкой, и вживляется он не в загривок, а в основание хвоста, где температура чешуи самая низкая.

Я достал из шкафа керамическую капсулу. Пошёл в стационар.

Искорка дремала на своём камне. Подняла одну оранжевую голову, повела мордой, дохнула мне в руку коротким карамельным выдохом.

«…человек… хороший, тёплый…»

— Сейчас будет чуть-чуть горячо, девочка. Но не страшно.

Протёр охлаждённой салфеткой основание хвоста. Приставил пистолет, щелчок, капсула вошла. Искорка не шелохнулась. Метка для неё — как для человека комар: почувствовал укус, почесал и забыл.

Я навёл браслет.

[Чип активен. Номер: RF-2024–7740-IJ8. Связь с реестром: установлена]

Вернулся к столу. Вписал номер.

Ввод. Программа приняла.

Вторая запись прошла.

Я откинулся на спинку стула. На секунду закрыл глаза. За окном уже начинало темнеть — дневной свет ушёл, и в приёмной остался только желтоватый конус от настольной лампы, освещающий ноутбук, бланки и пачку купюр на углу стола.

Работа шла. Ровно, как часы. Пуховик и Искорка — на бумаге уже люди. Ну, не совсем люди — петы. Вернее, зарегистрированные фамильяры со своими чипами и своими номерами в реестре. Два из пяти. Три осталось.

Третий бланк. Шипучка.

«Биологический вид»: кислотный мимик. Mimika acidopha, класс «токсическая мутация». Редкий, но зарегистрированный в базах. Содержание в черте города требует отдельной лицензии повышенного уровня — а её у меня пока не было. Зато Шипучку я мог оформить как «временное содержание в ветеринарной клинике с целью реабилитации». Это формулировка, под которую подведут всё что угодно, пока я не получу полноценную лицензию.

Происхождение — куплена Панкратычем на Птичьем рынке, изъята клиникой в связи с угрозой безопасности граждан. Цинично, и не законно. Укажу, что подброшена. Так часто бывают с этим видом.

Номер — А-001–350-В. Ввод.

Третья запись. Прошла.

Четвёртый бланк — Пухлежуй.

Тут мне пришлось приложить чуть больше творчества. Формально Пухлежуй был брошен при транспортировке. Чипа на нем не было. А значит вполне вероятно, что через Саню, просто избавились от пета. Наняли для перевозки и Пухля стал уже его проблемой.

Так что у меня был ход: я оформлял его как «переданный клиникой Покровского на ответственное содержание физическому лицу Шестакову А. И. после согласования с предыдущим владельцем». Согласование это было фиктивным, но в реестре такой документ шёл без перекрёстной проверки.

Номер — А-001–352-В. Ввод.

Четвёртая запись. Прошла.

Я отхлебнул чаю. Кружка к этому моменту остыла — ту последнюю четверть, что оставалась, пришлось выпить холодной. Ничего. Мозг работал чётко, как ЭКГ на нормальной нагрузке.

Осталось одно имя. Последнее. Самое хлопотное.

Я пододвинул пятый бланк. Поднял глаза на клетку в углу.

Из клетки на меня смотрел Феликс.

Одним жёлтым, круглым, немигающим глазом. Второй глаз — прищурен.

Лапки у него были поджаты под пузо — как у нормальных сов в вечерние часы. Оперение — чисто белое, с чуть серебристым отливом на концах маховых перьев. Клюв — острый, небольшой, правильный совиный.

Абсолютно как у полярной совы. Почти.

Если не считать того, что в глазах у него были рептильные щели вместо круглых зрачков. И второй раз — если не считать того, что Феликс разговаривал. С политической программой.

Я обернулся к ноутбуку.

Поле: «Биологический вид».

Курсор мигал.

Я снова посмотрел на Феликса. Который, не отрывая от меня взгляда, неспешно, аккуратно, моргнул одним глазом — левым, — и это моргание у него выглядело как медленное закрывание и открывание фотозатвора.

Мозг у меня включил режим поиска.

Если впишу «полярная сова» — Bubo scandiacus, класс «мерзлотно-сопряжённая», стандартная запись, — то всё пройдёт гладко… до первой же проверки Ядра в любой сервисной клинике. Скан браслета у полярной совы выдаёт характерный ровный контур ядра, похожий на сплюснутый эллипс с ровным температурным полем.

У Феликса, я это прекрасно знал, контур Ядра — совсем другой. Там в сердцевине — мелкая зубчатая кромка, с редкими пиковыми всплесками, и температурное поле не ровное, а градиентное. Любой прибор с функцией «сравнение с эталоном» отметит расхождение: заявлен вид Bubo scandiacus, по Ядру — нет, не совпадает.

Красный флаг. Сигнал в реестр. Бланк из «честного» мгновенно превратится в доказательство подлога, а я — в мошенника, подделавшего ветеринарный паспорт. Восемь лет.

Значит, полярная сова — мимо.

Какой-нибудь другой вид? Сов много. Филины, серые совы, неясыти, сипухи. У каждого — свой типовой профиль Ядра. И Феликсовское Ядро не совпадёт ни с одним. Оно уникально — потому что Феликс, судя по всему, вообще не сова.

А кто?

Я помнил его сканирование в первый день. Браслет тогда выдал ясно: «Вид не опознан». Система не выдвинула ни одной гипотезы — даже приблизительного семейства не подсказала. Чистое «не знаю». Такую ошибку браслет выдаёт, когда-либо вид слишком редкий и не попал в справочник, либо вид — гибрид, либо вид — что-то принципиально новое.

В любом из этих вариантов оформить Феликса по стандартной форме ВС-17 — невозможно.

Я уставился в пустую графу. Курсор продолжал мигать.

Откинулся на спинку стула. С моего места был виден стационар. Дверь была открыта после моих хождений туда сюда.

Феликс в клетке повернул голову на сто восемьдесят градусов — тот самый совиный фокус, которым у меня в голове всегда что-то щёлкало, даже зная анатомию, — и оскалил клюв.

— Нужно прекращать произвол капитализма! — произнёс он скрипуче. — От каждого по способностям — каждому по потребностям!

— Товарищи из министерства вопросы задают, Феликс, — не обратил внимания на его лозунг я.

— Классовое происхождение требуют? — заинтересовался сов.

— Вроде того.

Сов прищурился.

— Напиши: «пролетарий пернатый», — посоветовал он. — И номер партбилета.

— Может ты все-таки расскажешь мне про себя? — спросил я Феликса. — На тебя документы так-то нужны. В противном случае объявят ревизионистом и исключат из партии. А ты же этого не хочешь?