Глава 20

Замечание по пункту девять-четыре, это про падение инструментов. И всё…

Больше ничего. Ни серьёзных нарушений, ни зацепок, ни красных флажков.

Чисто.

Сперва я подумал, что у меня галлюцинация, потом перечитал ещё раз. Но ошибки не было.

И я поставил свою подпись.

— И вторую копию, — Комарова подвинула ко мне следующий лист. Я расписался и в ней.

— Акт составлен, — Комарова убрала свой экземпляр в портфель. — У вас всего одно замечание. Несущественное.

Она произнесла «несущественное» так, будто это слово причиняло ей физическую боль. Как будто каждый звук был иголкой, вонзающейся в её инспекторскую гордость.

— Спасибо за проверку, Антонина Викторовна, — совершенно спокойно сказал я. — Мы рады, что всё в порядке. Будем рады видеть вас снова.

Фраза «будем рады видеть вас снова» из арсенала корпоративной вежливости, означающей ровно обратное. Комарова это поняла. Мужчина в пиджаке вряд ли, он уже убирал планшет в сумку, застёгивал молнию.

Комарова застегнула портфель. Выпрямилась. Посмотрела на меня.

В глазах у неё горело. Комарова проиграла этот раунд и знала это. По лицу её было видно, что игра не закончена. Вернётся. Она всегда возвращается.

— До свидания, Покровский, — произнесла она. — Мы ещё увидимся.

— Не сомневаюсь.

Каблуки застучали по линолеуму. Дверь открылась, впустив в приёмную сырой апрельский воздух. На этот раз колокольчик звякнул тихо и покорно, как звякают колокольчики, когда уходит беда.

Дверь закрылась.

Мы с Ксюшей стояли посреди приёмной и молча, не шевелясь, слушали, как удаляются шаги по тротуару. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

За окном мелькнул серый силуэт Комаровой, потом тёмный пиджак мужчины, они свернули за угол, и растворились в питерской дымке.

На пару мгновений в приёмной воцарилась тишина.

Но вдруг из-под стойки раздался тихий, сдавленный голос Сани:

— Можно… мне… выйти?..

Я обошёл стойку.

Саня сидел в углу на корточках, между ножкой стола и стеной, и прижимал к груди клетку, накрытую кухонным полотенцем. Колени у него тряслись, лицо блестело от пота, а фингал под правым глазом приобрёл какой-то новый, болезненно-лиловый оттенок, будто за последний час пережил самостоятельную эволюцию.

— Шестаков, — сказал я. — Вылезай уже.

Он поднял на меня глаза. Секунду смотрел так, словно проверял, не розыгрыш ли это, и точно ли за моей спиной не стоит Комарова с наручниками. Потом медленно, начал распрямляться. Колени хрустнули. Спина тоже. И Саня болезненно скривился.

Он встал. Покачнулся. Упёрся ладонью в край стойки и замер, привыкая к вертикальному положению.

— Я теперь вообще боюсь показываться раньше времени, — голос у него был сиплый, сорванный, будто он полчаса кричал шёпотом. — У меня чуть сердце не остановилось, Мих. Она ручку уронила, и я в эту секунду прощался с жизнью. Прямо мысленно составлял завещание: тебе Пухлю, худи Ксюше, фингал никому, пускай со мной похоронят.

Из-под полотенца на клетке донёсся сдавленный скрипучий голос:

— Пролетариат не сдаётся! Даже в застенках!

К сожалению, способ с накрытием клетки тканью уже перестал помогать. Эх, спокойствие было недолгим.

— Феликс, — Саня посмотрел на клетку с выражением, в котором злость мешалась с нежностью в пропорции примерно семь к трём. — Если бы ты заткнулся на пять минут раньше, я бы сейчас чувствовал себя на десять лет моложе.

— Свобода слова неотчуждаема! — парировал Феликс из-под полотенца.

— Свободу слова я тебе сейчас ограничу тряпкой в клюв, — пообещал Саня.

Я забрал у него клетку и отнёс обратно в стационар, на привычное место, в угол у стены. Снял полотенце.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, с тем видом оскорблённого достоинства, с каким сидят революционеры после неудачного допроса. Левое крыло чуть оттопырено. Видимо, в тесноте шкафа примяли. Я поправил ему перо двумя пальцами, и Феликс сердито щёлкнул клювом, но не укусил.

— Классовый мир достигнут? — спросил я.

— Временное перемирие, — буркнул Феликс. — До следующего посягательства на свободу передвижения.

Видимо, он уже забыл про наш договор. Или просто решил проигнорировать. Это уже неважно.

Я вернулся в приёмную. Ксюша стояла посреди комнаты и тряслась. Руки ходили ходуном, и халат на плечах ходил вместе с руками.

А потом она подпрыгнула. Буквально оторвалась от пола обеими ногами, взмахнула кулаками в воздухе и выдохнула с такой силой, что слегка подпрыгнули карточки на стойке:

— Она ни к чему не придралась! Документы сработали! Одно замечание! Одно! Про лоток! Михаил Алексеевич, мы это сделали!

Глаза у неё за стёклами очков сияли, и в этом огне плескались одновременно облегчение, остатки ужаса и та особая весёлая истерика, которая накрывает людей после того, как они пережили что-то по-настоящему страшное и теперь могут наконец об этом думать в прошедшем времени.

Саня тоже расплылся. Его фингал от улыбки собрался в складку, отчего лицо приобрело асимметричное, но вполне счастливое выражение.

— Ксюх, ты там с лотком вообще огонь! — он ткнул в неё пальцем. — Я из-за стойки слышал, как она загремела, и подумал: «Ну всё, Мельникова опять что-то уронила». А потом сообразил, что это был тактический манёвр, и у меня прямо гордость за коллегу!

— Не «опять», Шестаков, — Ксюша поправила очки и расправила плечи. — Это был контролируемый сброс отвлекающего шума. Я это специально.

— Специально? Ты⁈ Тебе⁈ Специально что-то уронить⁈ — Саня всплеснул руками. — Ксюх, у тебя это природный дар!

Ксюша открыла рот, чтобы возразить, и по лицу её пробежала борьба между оскорблением и осознанием, что Саня, в сущности, сделал ей комплимент, просто завернул его в обёрточную бумагу из издёвки. Рот закрылся. Очки поправились. Плечи выпрямились.

— Иди к чёрту, Шестаков, — сказала она и улыбнулась.

Я стоял, прислонившись к стене рядом с дверью стационара, и смотрел на них двоих. Молодые, напуганные и счастливые. Двадцать два и двадцать три года, весь мир впереди, и самая большая проблема в жизни, это инспекторша с портфелем. Они заслуживали этот момент, заслуживали радость и облегчение. Я собирался дать им насладиться, прежде чем портить вечер.

Потому что портить было чем.

Что-то не складывалось. Эта мысль сидела в голове с того момента, когда Комарова начала осмотр стационара. Она за весь час проверки не утихла, а наоборот, окрепла и обросла подробностями. Шестидесятилетний фамтех внутри меня, сейчас нервно барабанил пальцами по внутренней стенке черепа и требовал внимания.

Слишком гладко всё прошло.

Комарова, эта женщина, готовившаяся к этому визиту несколько дней, вернулась из командировки, написала предписание, притащила коллегу, ворвалась в клинику с портфелем наготове. Она ненавидела меня всей душой после закрытой двери, после четырнадцатого пункта, которым я ткнул ей в лицо при первом визите.

И при всём этом, она проверила стационар за пятнадцать минут. Журнал содержания вскрывать не потребовала, историю происхождения каждого зверя не попросила, даты регистрации с датами приобретения не сверила. Даже в финансовую ведомость не заглянула, чтобы убедиться, что расходы на корм совпадают с количеством питомцев. Подписала акт с одним замечанием и ушла.

Комарова. Инспекторша, способная за час обнаружить пылинку на вентиляционной решётке и составить по ней протокол на трёх страницах. Сдалась после одного лотка.

Нет. Так не бывает. За сорок лет в системе я научился одному: если чиновник уходит довольным, то жди беды. А если чиновник уходит злым, но быстро — жди большей беды.

Но нагнетать сейчас было незачем. Ребята устали, нервы у всех были размочалены, и если я скажу «мне кажется, что-то не так», они посмотрят на меня глазами побитых щенков, и вместо отдыха я получу панику.

Шестьдесят лет опыта подсказывали: иногда лучшая тактика, это отпустить людей домой и думать в одиночестве.

— Ладно, — я оттолкнулся от стены и хлопнул в ладоши. — На сегодня всё. Вы молодцы. Ксюша, за лоток отдельное спасибо, это была работа мирового класса. Саня, за нервы извини, но другого выхода у тебя не оставалось. Расходимся по домам. Отдыхать.

Ксюша сняла халат, повесила на крючок и надела куртку. Рюкзак с брелоком-котёнком закинула за плечо.

— Михаил Алексеевич, — она остановилась у двери. — А завтра?..

— Завтра работаем как обычно. Приём с девяти. Ничего экстренного.

Она кивнула и вышла.

Саня задержался. Постоял у стойки, потёр затылок, посмотрел на потолок, потом на меня.

— Мих, — сказал он. — Спасибо.

— За что?

— За то, что не убил. Ты имел право. После бланков, после всего. Ты мог бы меня вышвырнуть, и был бы прав. А ты не вышвырнул. И даже не орал… ну, почти не орал.

Я посмотрел на него. На мокрые от пота вихры, на куртку, перекосившуюся на одном плече. Друг детства. Балбес. Катализатор катастроф. Человек, ради которого я дважды рисковал свободой и один раз жизнью.

— Иди домой, Шестаков, — сказал я. — Выспись. Съешь что-нибудь нормальное. И забери Пухлежуя. Он тебе под ботинок успел нагадить, пока ты сидел под стойкой.

Саня опустил глаза. Под его ботинком действительно натекла маленькая лужица, и Пухлежуй сидел рядом с таким невинным видом, будто это произошло само по себе, а он вообще ни при чём.

— Пухля! — Саня подхватил зверя. — Ты же обещал терпеть!

Пухлежуй облизнул ему нос.

Они ушли. Дверь закрылась.

Я остался один в приёмной. Выключил верхний свет. Проверил стационар: Пуховик спал, Искорка дремала, Шипучка свернулась на камне, Феликс смотрел на меня одним глазом с жёрдочки. Покормил всех. Вымыл руки. Повесил халат.

Запер клинику и вышел на улицу.

Питер к вечеру притих. Дождь еще днем кончился, и теперь город лежал, затихший. Фонари горели жёлтым, лужи отражали небо, а воздух пах сыростью и далёкой выпечкой. Валентина Степановна, видимо, ставила ночную опару.

Я шёл домой. Десять минут, привычный маршрут мимо кафе «У Марины» (окна тёмные, Олеся уже ушла), мимо закрытой парикмахерской с неоновой вывеской «Кудри».

Мозг не давал покоя. Крутил картинку визита снова и снова.

Комарова пришла с комиссией. Приёмную осмотрела тщательно, стационар поверхностно, а хирургию формально. Подписала акт. Ушла.

Странно, что она даже не пыталась искать подвох в документах. Сканер прошёлся по чипам, номера совпали, зелёный индикатор, и всё. Откуда у маленького Пет-пункта на окраине появились четыре зарегистрированных зверя за последние три дня она спрашивать не стала. Выписку из центрального реестра с историей изменений не потребовала. Любой опытный инспектор копнул бы глубже.

Будто она пришла для галочки и настоящая цель была в другом. А в чём?

Мысль билась в голове, как муха в стакане: кругами, упираясь в стенки и не находя выхода. Что Комаровой было нужно на самом деле? Если не нарушения, тогда что? Информация? Разведка? Пересчитать зверей, зафиксировать обстановку, составить карту помещений? Для чего?

Я свернул во двор, поднялся по лестнице и вставил ключ в замок. Механизм щёлкнул, дверь открылась, и в нос ударил привычный запах квартиры: жареная картошка, мыло, чуть-чуть хвои от освежителя в коридоре. Он окутал меня, как тёплое полотенце после бани.

Скинул ботинки, повесил куртку на крючок и прошёл по коридору. Из кухни падал желтый, ровный свет от потолочной лампы. Чайник, судя по звуку, недавно вскипел: крышка чуть постукивала от остаточного пара.

Кирилл сидел за столом на кухне. Руки сложены перед собой, плечи ровные. На столе стояли две кружки, обе пустые. Чайник стоял рядом, но Кирилл не наливал. Ждал.

Обычно, когда я возвращался с работы, Кирилл встречал меня одним из двух способов: либо жарил картошку и звал к столу, либо торчал в своей комнате перед компьютером и кричал через стену «чайник на плите!». Добродушный, шумный, бесхитростный парень, у которого проблемы выражались в максимально простых формах: кончилось пиво, начальник на работе дурак, Wi-Fi тормозит.

Сегодня не было привычного шума. Кирилл сидел за столом с лицом, с которого кто-то стёр все привычные черты и нарисовал новые: жёсткие, серьёзные. Губы сжаты, брови чуть сведены, и глаза, обычно открытые, доверчивые, они смотрели на меня так, что я мгновенно, на рефлексе, перешёл из режима «пришёл домой» в режим «что случилось».

— Проходи, Миха, — произнёс Кирилл. — Садись. Разговор есть.

Голос ровный, без интонаций. Он явно репетировал заранее.

Я медленно опустился на стул напротив. Положил руки на стол. Не скрещивая, открытыми ладонями вверх, это был язык тела, означающий «я слушаю и мне нечего прятать». За шестьдесят лет научился распознавать ситуации с порога, и эта читалась яснее, чем анализ крови при остром воспалении.

Кирилл смотрел мне в глаза. Затем набрал воздуха в грудь. Выдохнул. И спросил:

— Ты чего Лису обидел?

От авторов:

Дорогие друзья! Благодарим за Вашу огромную поддержку этой серии! Это очень важно для нас, да и даёт хороший пинок, чтобы дополнительных глав было больше.

Кстати, целых 2 главы нового тома уже выложены здесь:

https://author.today/reader/582422/5543313