Глава 3

Пар валил из стационара густыми клубами, и вытяжка захлёбывалась — лопасти молотили на максимуме, корпус вибрировал, а толку ноль. Температура за дверью поднялась градусов на тридцать. Кафельный пол шипел.

Искорка сидела посреди этого безобразия и смотрела на меня.

Рубиновая. Крупная. Раза в два тяжелее, чем вчера. Воздух над ней дрожал маревом, и от чешуи шёл сухой, плотный, лезущий под одежду жар, ощутимый даже с порога.

— Михаил Алексеевич… Что это такое⁈ — Ксюша за моим плечом вцепилась в дверной косяк.

— Эволюция Ядра, — ответил я. — Переход со второго уровня на третий.

Саня проснулся секунд тридцать назад, и его мозг ещё грузился. Он стоял в дверном проёме, в розовом фартуке, с отпечатком швабры на щеке, и пялился на Искорку глазами человека, которого разбудили пожарной сиреной.

— Она что, взорвётся? — спросил он.

— Нет. Ядро набрало критическую массу и скачкообразно перешло на следующий уровень. В Гильдиях для этого зверей бьют током, накачивают стимуляторами, загоняют в стресс. Ядро вспыхивает от перегрузки, и зверь потом неделю не может встать, потому что нервная система в клочья. А здесь Искорка жила в тепле, ела нормальный корм, делала упражнения. Ядро созрело само. Без хлыста.

Я говорил спокойно, ровно, лекторским тоном. Это была правда, и правда красивая — мой метод работал.

Но у красивой правды имелась практическая сторона.

Искорка приоткрыла пасть. Между зубами заклубился густой, тёмный дым, совсем не тот карамельный дымок, к которому мы привыкли. Этот пах серой.

По чешуе пробежала волна рубинового огня, от загривка к хвосту, и температура в стационаре подскочила ещё на пять градусов. Пластиковая ванночка, в которой Искорка ещё полчаса назад лежала в тёплой воде, оплыла и просела набок.

Проблема.

Естественная эволюция — процесс мощный и неуправляемый. Ядро перестроилось, энергии стало вдвое больше, а контроля над ней было ноль. Как ребёнок, которому вручили пожарный шланг: напор есть, а координации нет.

Искорка не могла удержать выброс. Температура росла, тело накапливало жар, и рано или поздно этот жар должен был куда-то деться. А единственный способ у огненной саламандры сбросить избыток энергии — выдохнуть.

Здесь, в замкнутом стационаре ей места точно не хватит. Пластик, провода, вентиляционные шланги. И четверо живых пациентов по соседству — Пуховик, Шипучка, Феликс, серый йорк под капельницей.

Один полноценный выдох и вентиляция оплавится. Второй — и загорится обшивка. После третьего задохнутся все.

— Ксюша, — сказал я быстро. — Открой окна в приёмной. Все. Саня, за мной.

Я шагнул в стационар. Пар облепил лицо, кожу мгновенно стянуло от жара.

Искорка повернула голову. Огромные оранжевые глаза, втрое больше прежних, уставились на меня. По чешуе пульсировал рубиновый свет, и каждая пульсация поднимала температуру ещё на градус.

«…жарко… жарко внутри… не могу держать… выпустить хочу…»

Голос эмпатии дрожал. Скорее не от страха, а от напряжения. Искорка чувствовала давление изнутри, и инстинкт кричал ей: выдохни, выброси, освободись. Единственное, что её останавливало был мой голос и рука, протянутая ладонью вверх.

— Тише, мордатая. Потерпи. Сейчас выйдем, — я подсунул руки под неё.

Кевлар зашипел от контакта с чешуёй — семьдесят градусов, нет, больше, под девяносто. Жар пробивал армированную ткань сразу, без задержки, будто я сунул ладони в духовку.

Зубы сжались, и в горле застрял мат, который я проглотил обратно, потому что ругань частенько пугает рептилоидных.

Поднял её.

Килограммов восемь. А совсем недавно было четыре. Тяжёлая, горячая, подрагивающая от внутреннего давления, и чешуя под перчатками скользила, мокрая от конденсата.

— Саня! — рявкнул я. — Задняя дверь в коридоре! Открывай! Бегом!

Саня рванул. Розовый фартук взметнулся за спиной, рюши хлопали по бокам, ноги впечатывались в линолеум, и бежал он, надо отдать должное, быстро — контрабандистские ноги привыкли спасать хозяина от неприятностей.

Я пошёл следом. Быстрым шагом! И только им. Никак не бегом. Потому что на бегу Искорку можно уронить, а ронять раскалённую саламандру на пол чревато.

Руки вытянуты вперёд, на весу, локти подрагивают от нагрузки. Кевлар уже не помогал. Жар прошёл насквозь, добрался до кожи и начал жрать — тупой, нарастающей болью, от которой мышцы рефлекторно требовали разжать пальцы.

Не разжал. За все время работы я держал на руках тварей и пострашнее.

Коридор. До задней двери было десять метров. Ржавая и железная, она вела на задний двор, где начинался пустырь с лесополосой и мокрой землёй. Там можно выдохнуть — и ей, и мне.

Искорка в моих руках дёрнулась. Пасть раскрылась шире, и между зубами вспыхнуло оранжевое. Она готовилась выдохнуть.

— Нет-нет-нет, подожди, — процедил я сквозь зубы. — Секунду. Одну секунду.

«…не могу… горячо… надо выпустить…»

— Знаю. Терпи, — повторял я.

Из клетки в стационаре донёсся скрипучий вопль:

— Пролетарии всех видов, вырывайтесь из оков! Огонь — оружие угнетённых! Жги, товарищ! Жги!

Революционер хренов. Подбадривает еще.

Впереди Саня добежал до двери. Схватился за ручку. Дёрнул.

Дверь не открылась.

Дёрнул сильнее. Ещё раз. Ручка скрежетнула, ржавчина посыпалась хлопьями — но замок держал. Засов, вросший в пазы от сырости и времени, сидел мёртво.

— Шестаков! — я подбежал к нему. Руки горели. Пальцы уже плохо чувствовались, ожог вот-вот мог стать глубоким. — Открывай, я сейчас сварюсь!

— Да ржавое тут всё, Мих! — Саня долбил по засову кулаком, второй рукой дёргая ручку. — Не ори под руку! Хуже будет!

— Хуже? Хуже — это когда она выдохнет мне в лицо!

Искорка заворочалась на руках. Чешуя раскалилась до белого на гребне, и кевлар на ладонях начал дымиться. Вонь палёной синтетики ударила в нос.

— Саня!!! — торопил я.

— Да щас!!! — он отступил на шаг, развернулся и врезал в дверь плечом.

Розовый фартук задрался. Дверь загудела, засов скрежетнул, крошки ржавчины брызнули в стороны.

Не хватило.

— Ещё! — заорал я.

Саня выдохнул, набрал воздуха и ударил ногой. В самый замок, подошвой, с разворота, всем весом — и в этом ударе было всё, что накопилось: страх, адреналин и, возможно, злость на ржавый засов, на розовый фартук и на жизнь в целом.

Засов лопнул. Дверь вылетела наружу и грохнулась о кирпичную стену. Холодный воздух хлынул в коридор: мокрый, апрельский, прекрасный.

Я вылетел на задний двор. Три шага по мокрому асфальту, два — по грязи, и бросил Искорку на землю. Не аккуратно положил, не опустил, а швырнул, потому что ладони уже не держали, кевлар прогорел в двух местах, и на коже вздувались волдыри.

Искорка приземлилась на мокрую траву. Грязь зашипела, от земли повалил пар. Саламандра встряхнулась, расправила лапы — новые, мощные, с когтями вдвое длиннее прежних. Потом задрала морду к небу.

И выдохнула.

Ревущий, рубиново-оранжевый столб пламени ударил вверх. Метра четыре в высоту. Верхушки двух старых тополей вспыхнули, как спички, мокрые ветки затрещали и свернулись, а дождь, который до этого лениво моросил, в радиусе трёх метров от Искорки испарился, не долетев до земли.

Сброс энергии. Ядро выплеснуло избыток, давление упало, и второй выдох оказался слабее — два метра, не больше. Третий — короткий, как чих. А четвёртого не последовало. Искорка закрыла пасть, опустила голову и тихо заурчала низким, утробным звуком, от которого вибрировала земля под ногами.

Рубиновое свечение чешуи медленно тускнело, переходило в ровный, тёплый тон, спокойный и устойчивый. Температура падала.

Фу-у-х.

Кусты у забора тлели. Тополь дымился. Мокрая трава вокруг Искорки почернела в радиусе метра.

Сзади затопали шаги, и мимо меня пронеслась Ксюша с красным огнетушителем, который она тащила обеими руками, прижимая к груди, как ребёнка. Откуда взяла — бог знает. Наверное, сорвала со стены в коридоре, где он висел с тех пор, как Алишер повесил его при ремонте.

Пшшшш.

Белая струя ударила в тлеющие кусты. Ксюша поливала их с усердием пожарного на первом выезде, очки запотели, халат перекосился, и на лице было выражение человека, спасающего мир.

Я стоял, дул на ладони и шипел. Кевлар прогорел до подкладки, на обеих ладонях алели ожоги — поверхностные, второй степени, болезненные, но не опасные. Заживут за неделю с правильной мазью. Мои руки хирурга страдали не впервые.

Искорка заурчала, поднялась на лапы и потрусила ко мне. Ткнулась головой в голень — тяжело, увесисто, не то ласковое тычково тощей саламандрочки из таза, а ощутимый толчок крупного, сильного зверя. Штанина зашипела от контакта с чешуёй, и по ткани поползло тёмное пятно — не дыра, но близко.

«…хорошо… легко… человек помог… люблю человека…»

Голос в голове звучал иначе. Глубже что ли. И как-то увереннее. Тонкий испуганный писк, к которому я привык с первого дня, исчез. На его месте появился голос постарше и поспокойнее — голос существа, за одну ночь перешагнувшего порог, отделяющий детёныша от подростка.

Я присел на корточки и провёл кончиками пальцев по рубиновому гребню — осторожно, потому что ладони горели. Чешуя была гладкой и тёплой, с лёгкой вибрацией от работающего Ядра. Цвет устоялся, ровный, глубокий.

Третий уровень. Переход завершён.

— С днём рождения, девочка, — сказал я тихо.

Ксюша, опустив огнетушитель, стояла над потушенными кустами с выражением человека, пережившего маленький конец света и обнаружившего, что мир по-прежнему цел. Саня сидел на корточках у выбитой двери, привалившись к кирпичной стене, тёр ушибленное плечо и молча смотрел на обугленные верхушки тополей.

Дождь моросил. Тлеющие кусты ещё дымились, постепенно остывая под пеной из огнетушителя. Пахло мокрой землёй, палёным деревом и карамелью. Этот запах был побочным продуктом саламандрового огня, уже знакомым и почти родным.

Искорка свернулась у моих ног, положила голову на передние лапы и закрыла глаза.

Я вернул её в стационар через полчаса, когда чешуя остыла до сорока пяти и перестала шипеть при контакте с мокрой поверхностью.

Уложил на коврик, потому что старая ванночка, оплавленная до неузнаваемости, годилась теперь разве что в качестве экспоната современного искусства. Для саламандры третьего уровня нужна ёмкость из жаропрочной керамики, и стоила она примерно столько, сколько я зарабатывал за неделю. Ещё одна строчка в бюджете.

* * *

Следующее утро началось с того, что Саня явился на семь минут раньше положенного. Стоял на пороге подсобки в розовом фартуке (видимо, смирился) и ждал указаний с видом человека, осознавшего, что сопротивление бесполезно.

Ксюша, не теряя ни секунды, отправила его ликвидировать вчерашние последствия: грязные следы от наших ботинок в коридоре, разводы конденсата на стенах, ошмётки ржавчины от высаженной двери. Контролировала процесс, периодически указывая пальцем: «Левее. Тут разводы, Шестаков. Перемывай».

Я оставил их и зашёл в стационар, к тёплому боксу, где лежал йорк.

Новая капельница отработала за ночь — флакон пустой, трубка свободна. Я снял иглу, заклеил место прокола пластырем и потрогал бок. Тёплый, дыхание ровное, пульс хороший. По уровню жидкости в блюдце определил, что за ночь пёс выпил почти весь витаминный раствор. Организм принимал питание и требовал ещё.

Йорк открыл глаза. Ясные, блестящие, с живым интересом, которого вчера и близко не было. Поднял голову, ткнулся мокрым носом в мою ладонь и лизнул — уверенно, крепко, языком здорового зверя.

«…хорошо… легко… внутри не давит…»

Голос эмпатии окреп. Ватная усталость, пропитывавшая каждую клетку маленького тела, ушла без следа, и на её месте осталось спокойное, ровное довольство существа, у которого впервые за долгое время ничего не болит.

Навёл браслет.

[ Вид: Неоновый Йорк-терьер |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 1 — Ловкость: 3 — Живучесть: 2 — Энергия: 3

Состояние: Стабильное. Эфирные каналы — свободны. Регенерация желез — активна]

Энергия — тройка. Вчера была единица. За одну ночь Ядро восстановило две трети запаса. Скорость поразительная, поскольку обычно истощённому зверю на такое нужна неделя, а тут каналы, очищенные от спаек, работали в полную мощность, и энергия текла к железам свободным потоком.

Она светилась. Не тусклым болезненным розовым, который девицы принимали за норму. И не зеленоватым — окисленным цветом забитых токсином желез. Совсем другим.

Серебристый свет шёл изнутри, холодный, глубокий, пульсирующий в такт биению Ядра. Каждая шерстинка мерцала по отдельности, и вместе они давали ровное чистое сияние — мягкий ореол, окутавший йорка в полумраке бокса.

Я провёл пальцами по спине, прощупывая эфирные железы. Мягкие, подвижные, тёплые — здоровые. Секрет шёл свободно, и цвет его оказался вовсе не розовым.

Розовый считается стандартом для Неоновых Йорков — так написано в каталогах Синдиката «Люминас», так показывают в рекламе, так привыкли видеть хозяева. Здоровый йорк светится розовым. Точка.

Только вот этот конкретный йорк никогда не был здоровым. Спайки в центральном канале сидели с рождения, энергия сочилась по капле, и те жалкие крохи, что добирались до желез, давали тусклое, неровное свечение, которое хозяйки принимали за норму и подкрашивали шампунями.

А теперь каналы чистые. Спайки разрушены. Ядро впервые в жизни гонит энергию на полную мощность и оказалось, что естественный цвет секрета у этого пса вовсе не розовый.

Серебристый подтип. Редкая генетическая вариация — три процента популяции, может четыре. Замаскированная с рождения врождённым дефектом, который не давал Ядру раскрыться.

В учебниках будущего такие случаи подробно опишут и классифицируют, но здесь, в этом времени, ни один фамтех не стал бы копать так глубоко. Тусклый розовый — значит, здоров. Мало светится — помойте шампунем получше.

Этому повезло.

Я зафиксировал показания, сохранил скан, снял контрольные замеры и достал телефон. Набрал номер Кристины. Три гудка, четыре.

— Алё? — голос сонный, хриплый. Десять утра — для блогерши, видимо, ранний подъём.

— Кристина, доктор из Пет-пункта. Ваша собака в норме. Приезжайте.

— Он разноцветный⁈

— Приезжайте. Увидите сами.

Прилетели девочонки через сорок минут. Дверь распахнулась, колокольчик захлебнулся, и обе ввалились в приёмную — мокрые от дождя, с потёкшей тушью, задыхающиеся от бега на каблуках.

— Где он⁈ — хором спросили они.

Я вынес йорка из стационара и поставил на смотровой стол, под лампу. Белый свет ударил в серебристую шерсть, и чистое, ровное мерцание вспыхнуло. По столу вокруг пса разлилось тихое сияние, и нержавейка заблестела так, что обе замерли на полушаге, забыв закрыть рты.

— Он как космос, — прошептала Кристина.

— Он не разноцветный, — выдавила вторая.

Йорк сидел на столе с поднятой головой и настороженными ушами, серебристый свет пульсировал по шерсти ритмично и ровно, и зрелище было такое, что даже я, шестидесятилетний циник с сорокалетним стажем, залюбовался.

Красивый зверь. По-настоящему красивый, природной красотой, которую не воспроизведёт ни один шампунь и ни один фильтр.

— Истинный цвет его мутации, — объяснил я. — Ядро очистилось, каналы свободны, железы впервые работают без химии. Серебристый подтип. Три-четыре процента популяции, в Питере второго такого вы не найдёте.

Кристина протянула руку. Йорк ткнулся носом в ладонь, лизнул палец, и серебристое мерцание на секунду стало ярче от тактильного контакта.

Они переглянулись. И за потёкшей тушью включился тот деловой механизм, который поднял блогерш с нуля до тысяч подписчиков. Мозги у них всё-таки имелись — размещались не там, где ожидаешь, но имелись.

— Эксклюзив, — выдохнула Кристина. — Единственный серебряный йорк в городе. «Космо-Йорк»! Контент на полгода!

— Сядьте, — оборвал я.

Они сели. Я положил на стол распечатку анализов и посмотрел на них тем взглядом, от которого в прошлой жизни вставали по стойке «смирно» гильдейские менеджеры.

— Собака здорова. Цвет останется таким. Но запомните, что я скажу. В крови вашего йорка я нашёл следы «Бьюти-капсул» — косметических добавок с синтетическими пигментами, предназначенных для людей. Для Неонового Йорка с его эфирными железами это яд. Вы годами забивали ему каналы шампунем, пичкали красителями и удивлялись, что он тускнеет.

Кристина открыла рот, но я поднял руку. И продолжил:

— Не перебивайте. Если я узнаю, что вы дали ему хоть одну таблетку, хоть каплю того шампуня — я лично сообщу в зоозащиту. С полной медицинской документацией. И ваши тысячи подписчиков в прямом эфире посмотрят, как вам выписывают штраф за жестокое обращение с животным.

Стало тихо. В глазах Кристины мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее стыд. Секунды на полторы, потом его вытеснил привычный деловой расчёт. Но мелькнуло. Ну и на том спасибо. Для начала сойдёт.

— Ясно, — сказала она тихо. — Больше не будем.

— Счёт, — я положил перед ней листок.

Стационар, капельница, витамины, анализы, консультация, диагностика врождённой аномалии. Сумма круглая, с надбавкой за ночное размещение. Три рекламных контракта они подписали, так что потянут.

Кристина глянула на цифру, моргнула и молча перевела деньги в три касания.

— Спасибо, доктор. Мы расскажем про вас всем подписчикам. Рилс, сторис, отметки. Лучший фамтех в Питере! — заявила она.

— Только без шампуня, — напомнил я вслед.

— Без шампуня!

Каблуки простучали по линолеуму, колокольчик звякнул, дверь хлопнула. Из дизайнерской сумки выглядывал сияющий, спокойный, и, что самое главное, здоровый йорк.

Касса за день — рекорд. Я вписал сумму в тетрадь, подвёл итог и позволил себе откинуться на стуле.

Хороший день.

К вечеру приёмная опустела. За окном стемнело, дождь мерно стучал по карнизу, и лампа бросала на пол тёплые жёлтые пятна. Ксюша заканчивала инвентарную ведомость, сверяя данные на планшете с остатками в шкафах.

Я пересчитывал кассу, прикидывая завтрашние расходы: керамическая ванна для Искорки, витаминный раствор, звонок Алишеру насчёт огнеупорной пропитки для стационара. Приятная, осмысленная рутина работающего дела.

Колокольчик звякнул.

Зашла женщина лет пятидесяти, может чуть старше. Невысокая, грузная, затянутая в дешёвый серый костюм, застёгнутый на все пуговицы до горла. Мокрый зонтик в правой руке капал на линолеум — на тот самый линолеум, который Саня между прочим, отдраивал четыре часа кряду.

Лицо одутловатое, с опущенными углами рта и маленькими глазами, утонувшими в припухлых веках. Выражение — привычная, устоявшаяся брезгливость чиновника, вынужденного по долгу службы посещать помещения, не соответствующие его представлениям о порядке.

Она прошла по приёмной, не особо беспокоясь о чистоте своих штиблет. Мокрые подошвы оставляли на свежевымытом полу грязные рифлёные следы, и каждый отпечаток ложился поверх Саниного труда с неторопливостью человека, которому чужой труд глубоко безразличен.

Саня, пришедший на стук каблуков, уставился на следы. Рот раскрылся для крика — я покачал головой. Молчи.

Женщина остановилась перед моим столом, достала из нагрудного кармана потрёпанную красную корочку и раскрыла, выставив перед моим лицом.

— Пет-пункт Покровского? — голос гнусавый, монотонный, с канцелярской интонацией, выработанной годами сидения в кабинете с бежевыми стенами. — Государственный Ветеринарный Надзор. Инспектор Комарова. Поступил сигнал о нарушениях регламента содержания магических животных.

Она убрала корочку обратно в карман, достала из портфеля блокнот с засаленной обложкой и дешёвую шариковую ручку с погрызенным колпачком.

— Готовьте документацию, лицензии на препараты и журналы учёта. У вас внеплановая проверка, — заявила она.

Я посмотрел на цепочку грязных следов, тянувшуюся от двери к моему столу. Потом на инспектора Комарову, уже обводившую приёмную цепким оценивающим взглядом и делавшую пометки в блокноте — каждый росчерк ручки ложился на бумагу с канцелярским нажимом, от которого поскрипывал стержень.

Бандитов я обманул. Гепардов усмирил. Саламандру эволюционировал. Йорка спас. Контрабандиста перевоспитываю.

А против государственной бюрократии у фамтеха нет лекарства.

Тяжело вздохнув, я полез в шкаф за папкой с документами.