Глава 4

Папка нашлась на третьей полке, за пачкой бинтов и коробкой латексных перчаток. Я положил её на стол, раскрыл и веером разложил документы: лицензия, свидетельство о регистрации, договор аренды, санитарный паспорт. Всё на месте, всё подлинное, всё подписано нужными людьми, с печатями, за которые цепляется бюрократическая машина.

Комарова покосилась на бумаги, но не притронулась. Она стояла посреди приёмной и писала в блокнот, водя маленькими глазами по стенам, углам, потолку, с методичностью сканера, считывающего помещение на предмет того, к чему можно прицепиться. Ручка скрипела по бумаге, и каждый росчерк звучал так, будто гвоздём по стеклу.

Я посмотрел на часы. Восемнадцать сорок три.

Потом на Комарову.

Потом на часы ещё раз.

В прошлой жизни ко мне приходили инспекторы много раз. Четырнадцать проверок за сорок лет, от плановых до откровенно заказных, и к седьмой я знал Регламент лучше, чем сами проверяющие, а к двенадцатой мог цитировать параграфы во сне.

Бюрократия — это тоже анатомия, просто орган мёртвый и формалиновый. Если знаешь, где какой нерв лежит, можно парализовать всю систему одним точным уколом.

— Инспектор Комарова, — произнёс я ровным, спокойным голосом, от которого в прошлой жизни бледнели гильдейские юристы. — Скажите, во сколько заканчивается ваш рабочий день?

Она оторвалась от блокнота. Маленькие глазки уставились на меня с настороженностью чиновника, почуявшего подвох.

— Это не имеет отношения к…

— Имеет, — мягко перебил я. — Ваш рабочий день, согласно Положению о ГосВетНадзоре, заканчивается в восемнадцать ноль-ноль. Сейчас восемнадцать сорок три. Мой рабочий день тоже закончился. Мы закрываемся.

Комарова моргнула. Рот приоткрылся и тут же захлопнулся. Ручка зависла над блокнотом.

— Это не…

— Это первое, — я загнул палец и продолжил тем же ровным тоном. — Второе. О плановой проверке вы обязаны уведомить минимум за семь рабочих дней. Уведомления я не получал. Значит, вы пришли с внеплановой. Верно?

Комарова выпрямилась. Подбородок полез вверх, и на лице проступило выражение, знакомое мне по десяткам таких визитов: оскорблённое достоинство должностного лица, у которого отнимают любимую игрушку.

— Внеплановая проверка проводится на основании…

— На основании поступившего обращения, — подхватил я, — при наличии распоряжения руководителя территориального управления и в составе комиссии не менее двух лиц. Вы одна. Распоряжения вы мне не предъявили. Обращение не зачитали. Номер его я не услышал. Это третье.

Я складывал пальцы по одному, и каждый загнутый ложился на стол перед Комаровой невидимым, но увесистым аргументом.

За моей спиной Ксюша замерла с инвентарной ведомостью в руках и не дышала. Саня стоял в дверях стационара, прислонившись к косяку, и тоже молчал, но глаза у него блестели с азартом болельщика, наблюдающего нокдаун в первом раунде.

— И главное, — я убрал руки со стола и откинулся на спинку стула, — у меня базовая пет-лицензия. По Регламенту, статья сорок шесть, пункт два, первая инспекция лицензированного заведения проводится не ранее чем через три месяца с даты выдачи. Моя лицензия действует два с половиной. Пол месяца у меня ещё в запасе.

Тишина повисла над приёмной, густая и неуютная. Дождь стучал по карнизу, лампа гудела, и где-то в стационаре Пуховик тихо возился в своём боксе, шурша подстилкой.

Комарова стояла с прямой спиной и смотрела на меня тем взглядом, с каким чиновники смотрят на людей, осмелившихся знать свои права. В этом взгляде было недоумение, раздражение и пока ещё скрытая, но нарастающая злость.

— Молодой человек, — процедила она сквозь зубы, и гнусавость стала гуще, — вы, видимо, не понимаете серьёзности ситуации. Поступил сигнал. Серьёзный сигнал. Я пришла защитить животных от возможных нарушений, а вы мне тут лекцию по регламенту читаете?

Сигнал. Серьёзный. Под вечер, в одиночку и без единой бумаги.

Я мысленно прокрутил цепочку. Блондинки выложили видео с серебряным йорком утром. К обеду набрали тысячи просмотров. Кто-то увидел название Пет-пункта и позвонил куда следует. Или не «кто-то», а конкретный человек, у которого от успеха чужого ветеринара зудит под дорогим пиджаком. Золотарёв? Возможно. Кто-то из Гильдий? Тоже вариант. Блондинки болтали про «Сапфировый Коготь» и вечеринку с гепардами — а у меня с этим Когтём совсем недавняя и очень некрасивая история.

Впрочем, неважно, кто натравил. Важно, что сделали это наспех, грязно, явно рассчитывая на то, что молодой частник с базовой лицензией увидит красную корочку, побледнеет и распахнёт двери.

Не на того напали!

— Я прекрасно понимаю серьёзность, — ответил я. — Именно поэтому и перечисляю вам нормы закона. Чтобы вы их тоже поняли. Потому что прямо сейчас вы находитесь в моём помещении в нерабочее время. Предписания у вас нет. Комиссия отсутствует. Законное основание — тоже. Это не проверка. Это самоуправство. Статья триста тридцатая Уголовного кодекса, если вам интересно.

Комарова покраснела. Не тронула щёки лёгким румянцем, а залилась целиком, от шеи до корней волос, как температурная карта саламандры перед выбросом. Блокнот задрожал в её руке.

Я достал телефон. Положил на стол экраном вверх, на виду, и этот жест сказал ей больше, чем любое слово.

— Я могу прямо сейчас набрать полицию и зафиксировать факт превышения должностных полномочий. Это моё право, и я буду абсолютно в рамках закона. За дверь стационара вы сегодня не пройдёте, — спокойно сказал я.

Пауза длилась пять секунд. Комарова смотрела на телефон, потом на меня, потом на телефон. Блокнот захлопнулся, ручка нырнула обратно в нагрудный карман, и по лицу пробежала гримаса — та самая, которую я видел у людей, привыкших побеждать одним видом корочки и впервые получивших отпор.

— Да как вы… — начала она и осеклась. Пальцы вцепились в портфель. — Я это так не оставлю!

Она топнула ногой. Мокрая подошва шлёпнула по линолеуму, и ещё один грязный отпечаток лёг на пол прямиком поверх Саниного четырёхчасового труда.

— Вы ещё пожалеете! — Комарова развернулась, портфель качнулся, зонтик зацепил стойку с брошюрами, и три глянцевых листовки спланировали на пол. — Я вернусь! С комиссией! С прокуратурой! С полной документальной базой!

— Буду рад, — сказал я ей в спину. — Приходите в рабочее время. Чай предложу.

Дверь хлопнула. Колокольчик захлебнулся, звякнул жалобно и замолк. Через стекло я видел, как мокрая фигура в сером костюме удаляется по тротуару, яростно раскрывая зонтик, и дождь хлестал по её плечам, и шаги были быстрые, злые, тяжёлые — шаги человека, составляющего список мести на ходу.

Ксюша выдохнула — длинно, шумно, всем телом.

— Михаил Алексеевич, — прошептала она, — вы только что… вы её…

— Отбил, — закончил я. — Первую атаку.

Саня отлепился от косяка и тихо, с чувством, зааплодировал. Три хлопка, медленных и торжественных, как на вручении ордена.

— Мих, — сказал он с неподдельным восхищением, — я видел, как люди кидают Синдикатам вызов, как блефуют с ножом у горла, как уходят от погони через крыши. Но чтобы бюрократа, живого, с корочкой, вот так, статьями, пальцами, по пунктам… Это был высший пилотаж. Красиво!

Я не улыбнулся. Мне было не до красоты.

— Садитесь оба, — велел я.

Они сели. Ксюша на стул для посетителей, поджав ноги и обхватив колени руками. Саня — на подоконник, свесив ноги и привалившись спиной к раме. Пухлежуй вкатился из стационара, видимо учуяв, что в приёмной происходит что-то интересное, и улёгся у Саниных ног, положив тяжёлую голову на ботинок.

Лампа гудела. Дождь молотил по стеклу. Грязные следы тянулись от двери к столу — прощальный подарок Комаровой, которого ни одна швабра не вычистит из памяти.

— Хорошие новости, — начал я, — сегодня она ушла ни с чем. Плохие — она вернётся. Завтра, может послезавтра. И вернётся правильно: с распоряжением, с комиссией, с полным набором бумаг. Тогда я уже не смогу её завернуть от порога. Она войдёт. И осмотрит всё.

Ксюша побледнела. Она поняла раньше Сани — профессиональная интуиция, выработанная за время работы рядом с нелегальным зоопарком.

— Стационар, — выдохнула она.

— Стационар, — подтвердил я. — Пять пациентов. Пуховик, Искорка, Шипучка, Феликс и Пухлежуй. На каждого должен быть медицинский паспорт установленного образца, документ о происхождении с печатью питомника или егерской службы и запись в журнале учёта с номером чипа. Сколько из этого у нас есть?

Молчание красноречивее любого ответа.

— Ноль, — сказал я за них. — У нас ноль. Пуховик — дикий ферал, подобран в подворотне, чипа нет, истории происхождения нет, формально считается бесхозным зверем, подлежащим изъятию и передаче в карантин. Искорка — бывший актив «Стальных Когтей», по всем базам числится мёртвой, потому что я лично инсценировал её смерть. Шипучка — детёныш ферального мимика, ядовита, опасна для окружающих, купленная Панкратычем на чёрном рынке и переданная мне из рук в руки. Феликс — вид не определён даже браслетом, документов ноль. И вишенка на торте — Пухлежуй.

Я посмотрел на Саню. Тот непроизвольно прижал к себе ботинок, на котором лежала голова Пухли.

— Пухлежуй, — продолжил я, — формально собственность логистического центра «Сапфировый Коготь», о чём они прекрасно знают. Если инспекция обнаружит его здесь, а «Коготь» подаст запрос — а они подадут, потому что им только повод нужен, то к ветеринарному нарушению добавится ещё и кража чужого имущества.

Саня открыл рот и закрыл.

— Но Пухля мой, — сказал он тихо, и в голосе дрогнуло что-то, что я в Шустром раньше не слышал. — Я его кормил. Я его вырастил. Он мой!

— По закону — нет. По закону он инвентарный номер в чужой описи. Мы это исправим, но не сегодня.

Пухлежуй, разумеется, ничего из сказанного не понял. Он лежал на полу, сопел, и из-под закрытых век сочилось ровное, безмятежное довольство сытого, согретого, любимого существа.

«…тепло… нога пахнет вкусно… спать…»

Иногда я завидовал его картине мира.

— Что делать? — Ксюша сжала руки в кулаки на коленях. — Спрятать их? Перевезти куда-то?

— Некуда, — отрезал я. — И не поможет. Если инспекция обнаружит пустой стационар с включёнными боксами, грелками и миской недоеденного корма, вопросов станет больше, а не меньше. Мы не прячем. Мы легализуем.

Ксюша и Саня переглянулись. Я видел в их глазах одинаковый вопрос — «как?» — и одинаковое доверие, слепое, детское, абсолютное, от которого меня привычно кольнуло ответственностью.

— Мобилизация, — сказал я. — Завтра в семь ноль-ноль. Все собираемся здесь. Опоздавших расстреливаю на месте. План у меня есть. Но ночь будет короткой.

Ксюша кивнула с такой серьёзностью, будто получила боевой приказ. Саня потёр подбородок, переварил услышанное и тоже кивнул.

Я выключил лампу в приёмной. Дождь за окном усилился, и капли колотили по стеклу часто, нервно, будто тоже торопились успеть к утру.

Ночь предстояла рабочая. Планировать нужно было много, а времени — мало.

* * *

Утро пришло слишком рано.

Будильник на телефоне зазвонил в шесть пятнадцать, и я снял его с первого гудка, потому что не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове список того, что нужно сделать до прихода комиссии. Список был длинный, а ночь — короткая, и между вторым и третьим пунктами я, кажется, провалился в сон минут на сорок, но утверждать не берусь.

В квартире было тихо. Кирилл на ночной смене, вернётся после обеда. Я встал, натянул штаны и футболку и прошлёпал на кухню, стараясь не скрипеть половицами.

Чайник, хлеб, масло, кусок сыра. Бутерброд — оружие человека, у которого нет времени на нормальный завтрак. Я откусил первый кусок и уставился в окно, где серое питерское утро разворачивалось с привычной неторопливостью: фонари ещё горели, лужи блестели, и голубь на карнизе соседнего дома чистил перья с невозмутимостью — проверки ГосВетНадзора его явно не касались.

Щелчок двери за спиной.

Я обернулся с бутербродом в зубах — на автомате, без задней мысли, просто на звук.

И замер.

Олеся стояла в коридоре, в трёх метрах от кухонного проёма. Босая, с закрытыми глазами, с растрёпанными после сна волосами, и на ней было нижнее бельё. Чёрное. И больше ничего.

Она шла в ванную.

Мозг, который четыре часа назад разрабатывал стратегию противодействия государственной инспекции, мозг, способный по памяти воспроизвести двести сорок параграфов Ветеринарного регламента, выключился. Полностью. Как перегоревшая лампочка. Щёлк — и темнота.

Олеся открыла глаза.

Увидела меня.

Тонкий, пронзительный писк — как у летучей мыши на ультразвуке — разрезал утреннюю тишину. Руки взлетели вверх, закрывая то, что закрыть двумя руками физически невозможно, и Олеся рванула обратно в комнату. Дверь ударила о косяк с грохотом, от которого голубь на карнизе соседнего дома подпрыгнул и улетел.

Бутерброд застрял в горле. Я закашлялся, выплюнул кусок сыра в ладонь и простоял секунд десять, глядя на закрытую дверь и пытаясь восстановить дыхание.

За дверью шуршало. Бряцало. Чем-то хлопнули — шкафом, видимо.

Я стоял на кухне и мысленно, тщательно, по-хирургически точно подбирал слова. За шестьдесят лет жизни научился говорить правильные вещи в нужное время. В операционной. На переговорах. С бандитами. С инспекторами.

С женщинами — нет. С ними у меня даже в прошлой жизни было плохо, а в этой, судя по происходящему, станет ещё хуже.

Дверь приоткрылась. Олеся — уже в длинной футболке и спортивных штанах — метнулась по коридору в ванную и заперлась изнутри. Щёлкнул замок. Зашумела вода.

— Я ничего такого не видел! — крикнул я ей вслед.

Вода шумела.

— Забей, — глухо донеслось из-за двери.

И вот тут мне бы остановиться. Закрыть рот, дожевать бутерброд, взять куртку и уйти. Любой нормальный мужчина с минимальным опытом общения с противоположным полом именно так бы и поступил.

Но шестидесятилетний гений ветеринарии в теле двадцатиоднолетнего олуха решил исправить ситуацию.

— В смысле, не то чтобы твоя фигура — это «ничего такого»! — выпалил я в направлении ванной, и каждое слово, вылетая изо рта, утяжелялось, как камень, летящий в колодец. — Просто я не успел разглядеть…

Вода за дверью прекратила шуметь. Пауза. И голос Олеси — тихий, ледяной, с интонацией человека, принявшего решение убить и выбирающего орудие:

— Забей!

Я стоял на кухне. Бутерброд остывал в руке. Сыр, выплюнутый на ладонь, медленно сох. За окном серый Питер равнодушно смотрел на мои страдания.

«Ничего такого». «Не успел разглядеть».

Шестьдесят лет опыта. Лучший фамтех двух эпох. А перед соседкой в нижнем белье, как восьмиклассник.

Что она теперь обо мне подумает? Что сосед — озабоченный кретин, подглядывающий по утрам? Что слова «не успел разглядеть» означают «хотел бы, но не вышло»? Боже мой.

Я швырнул остатки бутерброда в мусорку, схватил куртку и вышел из квартиры так быстро, будто за мной гнался ферал с кислотными клыками.

Лестничная клетка приняла меня холодом и запахом сырого бетона. Я прислонился к стене, закрыл глаза и постоял минуту, собирая лицо обратно в профессиональное выражение.

Работа. Клиника. Инспекция. Документы. Вот о чём нужно думать. А не о чёрном бельё и серых глазах.

Хотя глаза, конечно…

Нет. Работа.

* * *

В шесть сорок я отпёр дверь Пет-пункта и вошёл в приёмную.

Чисто. Тепло. Из стационара доносились привычные звуки: посапывание Пуховика, шипение нейтрализатора в боксе Шипучки, тихое урчание Искорки и мерный, еле слышный скрип — Феликс точил клюв о прутья клетки, утренний ритуал, которому он предавался с монашеской дисциплиной.

Ксюша пришла без десяти семь. Я услышал её шаги ещё с улицы — характерное шарканье кед о мокрый асфальт и стук чего-то тяжёлого о бедро. Дверь открылась, колокольчик звякнул, и в приёмную вошла Ксюша Мельникова: очки запотевшие, куртка мокрая, а в руке — рулетка. Строительная. Пятиметровая. С жёлтым корпусом.

— Откуда? — спросил я.

— Из дома принесла, — ответила она, повесила куртку, надела халат и поправила очки движением, от которого они, как обычно, сползли на кончик носа. — У папы в гараже лежала. Подумала, что если проверка, то могут измерять расстояния.

Иногда Ксюша Мельникова поражала меня. Не профессиональной хваткой — та развивалась постепенно и предсказуемо. А бытовой логикой, которая прорезалась в самые неожиданные моменты сквозь рассеянность и Таро-карты, как трава сквозь асфальт.

— Молодец, — сказал я. И протянул ей толстую брошюру, распечатанную ночью на принтере, который занял у Кирилла перед его уходом на смену. — Санитарные нормы и правила для учреждений ветеринарного профиля. Триста двенадцать пунктов. У нас и так чисто, но инспекторы цепляются к мелочам. Высота огнетушителя от пола. Расстояние от раковины до рабочей зоны. Маркировка швабр. Журнал кварцевания — дата, время, подпись. Табличка «Выход» над дверью. Наличие аптечки первой помощи в зоне доступа пациентов.

Ксюша приняла брошюру обеими руками. Полистала, и глаза за стёклами очков расширились — триста двенадцать пунктов, мелким шрифтом, с таблицами и приложениями.

— Всё это надо сделать? — спросила она.

— Всё. Пройди по каждому пункту, сверь с реальностью и поставь галочку. Где не соответствует — исправь. У тебя есть рулетка, есть голова и четыре часа. Действуй.

Она кивнула. Решительно, по-военному. И я снова увидел ту Ксюшу — с прямой спиной и сжатыми губами, Ксюшу из операционной. Брошюра легла на стол, рулетка щёлкнула, и жёлтая лента поползла от стены к огнетушителю.

Дверь открылась снова.

Вошёл Саня. Мокрый, хмурый, невыспавшийся. Пухлежуй семенил следом, перебирая короткими лапами по мокрому линолеуму, и хвост его мотался из стороны в сторону с частотой метронома.

— Без трёх минут, — предупредил я.

— Без пяти, — огрызнулся Саня. — Не придирайся, я автобус ждал.

Я не стал спорить. Спор — роскошь, на которую нет времени.

— Твоя задача, — сказал я, — стоять снаружи. У входа, на улице, с Пухлежуем. Ходи, гуляй, кури, жуй семечки — мне всё равно. Но смотри в оба. Как только на горизонте появится Комарова — или любой человек с портфелем и выражением лица, похожим на кредитную задолженность, отправишь мне сигнал. Немедленно.

Саня прищурился.

— Дозор, значит.

— Дозор, — кивнул я.

— А ты что будешь делать, Мих?

Я уже садился за стол и открывал ноутбук, который купил на прошлой неделе. Старенький, но рабочий.

— Увидишь. Они придут ближе к обеду. Чиновники всегда приходят перед обедом, чтобы быть максимально голодными и злыми. Это их тактика.

Саня посмотрел на меня долгим взглядом человека, привыкшего не задавать лишних вопросов, когда ответ всё равно будет «потом объясню».

— Ладно, — сказал он. — Пошли, Пухля. На пост.

Пухлежуй, разумеется, слова «пост» не понял, но услышал «пошли» и радостно затрусил к двери, облизывая по пути ножку стула, край стеллажа и палец Ксюши, протянувшийся слишком близко к его траектории.

Дверь хлопнула.

Я остался один за ноутбуком. Экран засветился, пальцы легли на клавиатуру, и шестидесятилетний мозг переключился в режим, о котором юное тело даже не подозревало.

Мне нужны были документы. Паспорта на пять единиц магического зверья, зарегистрированные в государственной базе, с номерами чипов, печатями и историей происхождения, которую невозможно отличить от настоящей. «Чистые бланки» — так это называлось на сленге, и в моём времени я знал четырёх человек, способных изготовить такие.

Проблема заключалась в том, что в этом времени двое из них ещё учились в школе, третий сидел в тюрьме за мошенничество (он выйдет через три года и сразу примется за старое), а четвёртый пока работал системным администратором в ветеринарном архиве и ещё не осознал коммерческий потенциал своего доступа к базам данных.

Значит, искать нужно было заново.

Я открыл браузер, включил VPN и погрузился в ту часть сети, куда нормальные люди не заглядывают. Форумы, доски объявлений, зашифрованные чаты. Мир теневых документалистов, посредников и «решал», существующий параллельно легальной экономике и обслуживающий тех, кому легальная экономика не оставила выбора.

Искал осторожно. Запросы — размытые, формулировки — обтекаемые. «Ветеринарное оформление, срочно, Питер». «Регистрация в реестре, особые условия». Фильтровал ответы, проверял профили, отсеивал мошенников (которых было процентов семьдесят), кидал и перекидал ссылки.

Параллельно принимал пациентов. Девять утра — бабушка с дымчатым котом, хронический зуд эфирных желёз, десятиминутный осмотр, рецепт мази, оплата наличными.

Десять тридцать — подросток с игольчатым ежом, сломанная игла, местная анестезия, извлечение, перевязка, двадцать минут.

Одиннадцать — пустое окно, обратно к экрану, ещё три форума, два тупика, один многообещающий контакт с ником «Архивариус_78», но тот затребовал предоплату без гарантий и нырнул в офлайн.

Время уходило.

Ксюша бегала по клинике с рулеткой и блокнотом. Я слышал, как она бормотала себе под нос: «Огнетушитель — метр двадцать от пола… норма — от метра до метра пятидесяти… проходит… Аптечка — на виду, доступ свободный… проходит… Журнал кварцевания… а у нас есть журнал кварцевания?»

— Заведи, — бросил я, не отрываясь от экрана. — Бланк в папке на второй полке. Заполни задним числом за последние две недели. Подпись — моя, проставлю потом.

— Задним числом?.. — Ксюша остановилась в дверях.

— Задним числом, Ксюша. Кварцевание мы проводили, лампа работает, просто никто не записывал. Это не подлог, это устранение формального недочёта.

Она помолчала секунду, переварила и кивнула. Блокнот раскрылся, ручка легла в пальцы. Девочка училась.

Саня периодически заглядывал в дверь — мокрый, с красным от холода носом, с Пухлежуем под мышкой — и докладывал обстановку:

— Чисто. Две бабки с сумками. Курьер на самокате. Мужик с собакой, но обычной.

— Продолжай следить, — кивнул я.

— Мих, я околею скоро.

— Терпи. Революция требует жертв.

— Какая ещё революция⁈

— Феликс бы одобрил. Иди на пост.

Полдень. Час дня. Я нашёл контакт на шестом форуме — «ВетРег_Спб», зарегистрирован три года назад, двенадцать положительных отзывов, ни одной жалобы, работает с ветеринарными паспортами и реестрами. Расценки кусались — пятьдесят тысяч за комплект, но отзывы говорили о качестве, а оно в этом деле стоит дороже скупости.

Я открыл мессенджер, набрал сообщение, перечитал, отредактировал, убрал лишнее и занёс палец над кнопкой «отправить».

Колокольчик звякнул.

Зашёл мужчина лет тридцати — бородатый, в джинсовой куртке, с поводком, на конце которого трусила небольшая рыжая собака с примесью чего-то лисьего и огоньками в зрачках. Эфирный терьер, если не ошибаюсь, второй уровень Ядра.

— Здравствуйте, доктор. Можно без записи? У Рыжика ухо опухло, чешет третий день, — сообщил он.

— Конечно. Садитесь. — Я закрыл ноутбук. Пять минут. Осмотрю, назначу капли, отпущу, и вернусь к сообщению.

Терьер запрыгнул на стол. Я натянул перчатки, наклонился к уху и раздвинул шерсть, нащупывая отёк. «…чешется… зудит… о-о-о, хорошо, когда трогают…» — голос эмпатии был простой и довольный.

Инфекция наружного канала. Стандартная, антибактериальные капли, курс на пять дней. Я достал отоскоп, проверил глубину, убедился в отсутствии инородного тела и повернулся к шкафу за каплями, и вот в эту секунду — именно в эту, как по сценарию, написанному режиссёром с садистским чувством юмора, — дверь Пет-пункта распахнулась.

Распахнулась с грохотом и колокольчик сорвался с крючка, звякнул об пол и покатился под стеллаж.

Влетел Саня. Бледный, запыхавшийся, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Пухлежуй у него на руках, тяжело дышит, язык наружу. Видно, что они бежали.

— Мих! — Саня проорал на всю клинику, и бородатый владелец Рыжика подпрыгнул на стуле. — Шухер! Комариха к нам мчится!