Глава 5

Секунда. Мозг считал. Холодно, точно, на рефлексах — хирургическая точность, въевшаяся в кору за много лет практики и давно ставшая единственной реакцией на любую катастрофу.

Комарова идёт от остановки. Пешком. Это займёт три минуты, если через двор. Четыре, если по тротуару вдоль дороги, там лужи замедлят. Одна или с подкреплением? Саня сказал «мчится». Значит, она ещё и злится, а злые чиновники ошибаются чаще спокойных.

Пять минут. Максимум шесть. Это всё, что у меня есть.

Я шагнул вперёд, схватил Саню за ворот мокрой куртки и дёрнул внутрь. Он влетел в приёмную, Пухлежуй вывалился из рук и приземлился на линолеум с мягким шлепком, немедленно принявшись облизывать ближайшую ножку стула.

— Сколько? — спросил я.

— Что — сколько?

— Людей с ней сколько?

Саня сглотнул, провёл мокрой ладонью по лицу.

— Одна? — спросил я.

Саня кивнул, ещё задыхаясь.

— Одна. Но с портфелем. И лицо… Мих, у неё лицо как у бульдога, которому на хвост наступили, — скривился он.

Одна. С бумагами, наверняка с предписанием, номером и печатью. Вчерашний урок пошёл впрок: в этот раз она подготовилась.

Бородатый владелец Рыжика привстал со стула. Терьер на смотровом столе навострил уши и тихо заскулил — почуял общее напряжение.

— Доктор, — мужик оглядывался с нарастающим беспокойством, — что происходит? Какая комариха? Это опасно?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Саня уже действовал.

И вот здесь случилось то, за что я потом долго не мог решить — ругать его или выписать премию.

Саня Шустрый, контрабандист, логист и мелкий жулик с золотым сердцем и катастрофическим чутьём на неприятности, — этот самый Саня мгновенно переключил регистр. Лицо преобразилось: бледность сменилась радушной улыбкой, плечи расправились, голос обрёл тот медовый тембр, от которого, надо думать, в своё время плавились сердца и кошельки клиентов на его «деликатных сделках».

Он аккуратно, почти нежно подхватил Рыжика со смотрового стола. Терьер, к моему удивлению, не возразил — видимо, Санина безбашенная энергия подействовала на собачий мозг как транквилизатор наоборот: не успокоила, а загипнотизировала. Вторую руку Саня положил мужику на плечо и повёл его к двери стационара.

— Уважаемый, — начал Саня тоном, от которого запахло дорогим парфюмом и рекламным буклетом, — вам несказанно повезло! Прямо сейчас мы проводим для вас эксклюзивную VIP-экскурсию по нашим стерильным боксам премиум-класса! Индивидуальный температурный контроль, цветотерапия по новейшим методикам, соседи элитнейших кровей!

Мужик ошарашенно открыл рот.

— Я вообще-то пришёл ухо…

— Ухо вылечим! — Саня уже тянул его за локоть в сторону стационара. — Доктор лично это сделает после экскурсии, в приватном порядке! Пойдёмте, пойдёмте, здесь сквозняк, а Рыжику сейчас нужен тёплый микроклимат для ушной раковины!

Мужик оглянулся на меня. В глазах читалось: «Доктор, этот парень нормальный?»

Я кивнул. Коротко, убедительно. Кивок означал: «Идите с ним, потом объясню».

Дверь стационара хлопнула. Из-за неё донёсся приглушённый голос Сани: «…а вот здесь у нас огненная саламандра третьего уровня! Чувствуете тепло? Это натуральный инфракрасный обогрев! В спа-салонах за такое берут тысячи!»

Шестаков, конечно, нёс чушь, но нёс её вдохновенно. И, что важнее, — увёл клиента из приёмной за двенадцать секунд. Я засёк.

— Ксюша! — позвал я.

Она выскочила из подсобки с рулеткой в руке и блокнотом под мышкой. Очки съехали на кончик носа, халат перекосился, и вид у неё был как у отличницы, которую застали врасплох на контрольной.

— Гаси свет, — сказал я. — Все приборы в спящий режим. Жалюзи вниз. Мы закрыты.

— Закрыты?.. — переспросила она, и на секунду в голосе мелькнуло сомнение.

— Закрыты. Сейчас. Немедленно. Двигайся.

Ксюша двинулась.

И случилось чудо.

Ксюша Мельникова, человек, способный споткнуться о нарисованную линию на полу, зацепить локтем стеллаж в пустой комнате и уронить пробирку, стоящую на расстоянии вытянутой руки, — эта самая Ксюша вдруг стала как ниндзя.

Три шага к распределительному щитку. Рубильник вниз — щёлк, и свет погас. Лампы мигнули, обогреватель замолк, и приёмная утонула в сером сумраке дождливого дня, процеженном сквозь оконное стекло.

Четыре шага к входной двери. Замок — щёлк. Табличка перевёрнута: синяя сторона с белыми буквами «ЗАКРЫТО» смотрела на улицу.

Шесть шагов к окну. Жалюзи — вжик, вжик, вжик — поползли вниз, отсекая приёмную от внешнего мира полоска за полоской.

Ксюша проделала всё за тридцать секунд. Молча, точно, без единого падения. Не задела стул, не сбила стойку с брошюрами, не споткнулась о порог.

Я стоял и смотрел, как она работает, и внутри шевельнулось что-то похожее на гордость. Не за себя — за неё. За то, что настоящий стресс не парализовал её, а наоборот, включил тот скрытый режим, в котором Ксюша переставала быть рассеянной мечтательницей и становилась тем, кем была в операционной: собранной, точной, безупречной.

Приёмная погрузилась в полумрак. Свет с улицы просачивался сквозь щели жалюзи горизонтальными полосами и ложился на линолеум тюремной решёткой.

Тишина. Дождь по карнизу. Из стационара глухо доносился голос Сани — он, судя по интонации, перешёл от саламандры к Шипучке и расхваливал «уникальный кислотный пилинг премиальной категории». Мужик с Рыжиком слушал молча: то ли впечатлился, то ли впал в ступор.

Мы с Ксюшей отступили в подсобку. Дверь — приоткрыта на ладонь, ровно столько, чтобы видеть приёмную и окно. Ксюша прижалась к стене рядом со мной и дышала тихо, с усилием, как человек, задерживающий выдох под водой.

Я смотрел через щель в жалюзи на мокрый тротуар.

Ждали.

Минута. Две.

На третьей минуте из-за угла дома показалась грузная фигура в сером костюме. Зонтик, портфель, походка тяжёлая, недовольная, впечатывающая каждый шаг в асфальт. Комарова была одна.

Без комиссии. Пришла одна, на злости, на азарте — видимо, не стала ждать, пока соберёт состав. Торопилась отыграться. Это хорошо. Это — козырь.

Комарова подошла к двери. Остановилась. Взялась за ручку и дёрнула.

Заперто.

Я видел, как её лицо изменилось. Раздражение сменилось недоумением, недоумение — злостью, злость — растерянностью, и все три эмоции промелькнули за полторы секунды, как кадры ускоренной плёнки.

Она прочитала табличку. Нагнулась, вгляделась через стекло в тёмную приёмную, прижав ладонь козырьком ко лбу. Потом выпрямилась. И начала стучать.

Бум. Бум. Бум. Кулаком по стеклу, тяжело, ритмично, с нарастающей яростью.

— Открывайте! — голос проникал через двойное стекло глухо, но разборчиво. — Я знаю, что вы там! Открывайте немедленно!

Ксюша рядом со мной вжалась в стену. Я положил ей руку на плечо — коротко, молча. Означало: «сиди тихо, дыши, я разберусь».

Комарова стучала кулаком, с нарастающей яростью, и стекло дребезжало в раме.

— Покровский! Я вижу, что замок свежий! Только что закрылись! Не смейте прятаться от государственной инспекции! — пророкотала она.

Я выждал ещё тридцать секунд. Дал ей выстучать по стеклу весь запас административного энтузиазма. Потом повернулся к Ксюше.

— Сиди здесь. Молчи. Что бы ни услышала — не выходи, — прошептал я.

Она кивнула. Глаза за стёклами её очков стали огромными.

Я вышел в приёмную. Прошёл к входной двери в полумраке, по полосам света, лежавшим на полу, и с каждым шагом собирал лицо в ту маску спокойной, непробиваемой вежливости, за которой в прошлой жизни прятался, когда в кабинет врывались гильдейские юристы с ордерами на изъятие.

Щёлкнул замком. Открыл дверь. Ровно на ширину плеч, не шире. Встал в проёме, перегородив вход собственным телом.

Комарова стояла в полуметре. Лицо красное, мокрое от дождя, зонтик сдвинут набок. Рука с кулаком ещё висела в воздухе — не успела опустить. Одна. Портфель в левой руке, ярость в глазах, и за спиной — только мокрый тротуар и лужи.

— Ага! — выдохнула Комарова, и в этом «ага» было столько торжества, что хватило бы на десять оперных арий. — Покровский! Так-так-так. У меня предписание! — она выхватила из портфеля лист, сложенный вчетверо, и ткнула им мне в лицо, не разворачивая. — Внеплановая инспекция! Номер, подпись, печать! Всё по закону! Пропускайте!

Я посмотрел на бумагу. Потом на Комарову. Потом на пустой тротуар за её спиной.

— Антонина Викторовна, — спокойно и вежливо произнёс я. Это был тот самый голос, от которого бандит Клим когда-то побледнел в приёмной, потому что спокойствие пугает сильнее крика. — Рад вас видеть. К сожалению, Пет-пункт закрыт по техническим причинам. Можете убедиться: света нет, табличка висит.

Я кивнул в сторону таблички. Синяя сторона, белые буквы, «ЗАКРЫТО». Висит ровно, по центру, на уровне глаз.

Комарова моргнула. Посмотрела на табличку, потом на тёмные окна, потом снова на меня.

— Какой ещё закрыт⁈ — голос прыгнул на полтона вверх. — Вы обязаны пустить инспекцию! У меня предписание! Вот!

Она наконец развернула лист и сунула его мне под нос. Я прочёл. Номер, дата, подпись руководителя территориального управления, синяя печать. Всё правильно, всё настоящее, придраться не к чему.

Вчера вечером кто-то работал быстро — или Комарова поднимала начальство с постели, или начальство само горело желанием закрыть маленький Пет-пункт на окраине.

Бумага была безупречна. И её я не собирался оспаривать.

Я собирался оспорить объект проверки.

— Документ в порядке, — кивнул я. — Претензий к оформлению не имею. Однако, согласно пункту четырнадцатому Регламента ветеринарного надзора, я, как руководитель учреждения, имею право в любой момент приостановить деятельность для проведения внутреннего самоаудита при выявлении несоответствий в документации. Несоответствия выявлены. Самоаудит инициирован. Деятельность приостановлена.

Я говорил медленно, размеренно, вкладывая в каждое слово ту тяжесть, от которой предложения падали на асфальт между нами, как чугунные гири. Комарова слушала, и лицо её проходило через стадии — от недоумения через раздражение к оттенку бессильной ярости, знакомому любому врачу по таблице симптомов гипертонического криза.

— И как законопослушный гражданин, — продолжил я, — я немедленно закрылся до устранения выявленных несоответствий. Чтобы привести документацию в порядок до вашего визита. Что вы собираетесь инспектировать, Антонина Викторовна? Неработающее предприятие?

Комарова задохнулась. Предписание затряслось в руке, бумага захрустела.

— Вы издеваетесь! Это саботаж! Я вас… я вас под суд отдам! Под суд!

— Антонина Викторовна, — я улыбнулся. Не широко, не нагло — легко, профессионально, той улыбкой, которой встречают трудных пациентов. — Приостановка деятельности для самоаудита — моё законное право. Жалобу вы можете подать в установленном порядке. Мы с радостью примем инспекцию сразу после официального возобновления работы. Хорошего дня. Не простудитесь, а то дождь разыгрался нешуточный.

И закрыл дверь. Прямо перед её носом. Аккуратно, без хлопка, с мягким щелчком замка, от которого в тишине приёмной задрожал воздух.

Через стекло я видел, как Комарова стоит на крыльце. Рот открыт, предписание мнётся в кулаке, зонтик съехал набок и дождь капает ей на плечо. Одна, мокрая, злая и совершенно беспомощная перед закрытой дверью.

Десять секунд Комарова стояла. Потом топнула ногой — мокрая подошва впечаталась в лужу, и брызги полетели во все стороны, забрызгав ступеньку крыльца.

— Я это так не оставлю! — проорала она сквозь стекло. — Слышите, Покровский⁈ Не оставлю!

Зонтик взмахнул, ударил раскрытым куполом по луже, и Комарова двинулась прочь от крыльца, печатая шаг с яростью маршала, проигравшего сражение. Серый костюм темнел от дождя на плечах, портфель бился о бедро, и каждый шаг вколачивался в асфальт с такой силой, что брызги от луж разлетались в стороны.

Она завернула за угол. Исчезла.

Я стоял у двери и смотрел на мокрый тротуар, на лужу, в которую Комарова только что впечатала свою ярость, на капли, разбивавшиеся о крыльцо. Сердце стучало ровно. Руки не дрожали. Лицо держало маску.

Внутри — другое дело. Внутри шестидесятилетний мозг досчитывал варианты и понимал: я выиграл бой, но не войну. Самоаудит — это отсрочка, но не защита. День, может два. Потом Комарова вернётся в третий раз, и на этот раз никакой пункт Регламента не спасёт, потому что рано или поздно Пет-пункт должен открыться, а когда он откроется — они войдут.

За это время нужно достать документы на пять единиц нелегального магического зверья.

Я подошёл к столу, открыл ноутбук, который просыпался несколько секунд. Мессенджер. Сообщение, набранное час назад и не отправленное.

Палец коснулся клавиши.

«Отправлено».

Из стационара послышался Санин голос — бодрый, жизнерадостный, с интонацией конферансье на третьем часе корпоратива:

— … а вот здесь у нас Пуховик! Снежный барс! Обратите внимание на лапки — реабилитация по авторской методике! А это Феликс, наша гордость! Говорящая сова! Феликс, скажи дяде что-нибудь!

Короткая пауза. И скрипучий, торжественный, не терпящий возражений голос из клетки:

— Буржуй! На тебе эксплуатация написана! Собственность — это кража!

Бородатый мужик за дверью стационара захохотал от души. Рыжик залаял.

Я прислонился к дверному косяку, закрыл глаза и позволил себе выдохнуть.

За два дня нужно достать документы. Работаем!

* * *

Дверь стационара распахнулась. Первым вышел бородатый мужик с Рыжиком на поводке, и лицо у него было такое, будто ему только что показали закулисье Цирка дю Солей. Глаза блестели, борода топорщилась от улыбки, а терьер на поводке крутил головой и тянул обратно — видимо, Пухлежуй не успел долизать ему второй ботинок.

За мужиком вышел Саня. Розовый фартук, как ни странно, сидел на нём естественнее, чем следовало бы, то ли привык, то ли роль экскурсовода добавила ему осанки.

— Слушайте, доктор! — мужик развернулся ко мне, и в голосе его плескалось неподдельное восхищение. — Какие у вас там звери шикарные! Саламандра — огонь, в прямом смысле! Барсёнок — чудо, ходит на задних лапках, как медвежонок! А этот толстенький, который мне ботинок жевал — это ж вообще плюшевый комок счастья! И сова! Сова говорящая! Она меня буржуем назвала, представляете⁈

— Представляю, — сказал я.

— Гениально. Я жене расскажу — не поверит. Ухо мы долечим, капли купим, придём ещё. Обязательно!

— Рыжику — по три капли, два раза в день, пять дней. Не пропускайте.

— Не пропустим! — мужик протянул мне руку, пожал крепко, по-медвежьи, и пошёл к задней двери, через которую Саня его вывел. — И жену приведу! У неё дымчатый сиамец, тоже ухо чешет! Семейная проблема!

Задняя дверь хлопнула. Голос мужика затих в переулке. Тишина вернулась в приёмную.

Ксюша стояла у стены подсобки. Спина прямая, руки вдоль тела, рулетка свисает с пояса, и ноги подрагивают — адреналин уходил, а на его место заползала слабость. Она сползла по стене на пол, села, обхватила колени и уставилась перед собой.

— Мы что… — голос тихий, надломленный, — реально закрываемся?

Саня опустился на подоконник. Пухлежуй запрыгнул следом, улёгся ему на колени и немедленно засопел, утомлённый экскурсионной деятельностью.

— Уходим в подполье, Мих? — в Саниных глазах горел тот самый безумный азарт, который в прошлый раз привёл его в подвал в Купчино с капсулой в желудке пухлежуя. — Будем принимать пациентов по секретному стуку? Три коротких, два длинных? Пароль — «Феликс не коммунист»?

— Никакого подполья, — оборвал я. — Разоримся за неделю. Аренду никто не отменял, лекарства стоят денег, и Пуховик съедает корма на две тысячи в день.

Я потёр переносицу. Усталость наваливалась — не физическая, а та, другая, бюрократическая, от которой стареешь не телом, а мозгом.

— Работаем, как работали. Саня дежурит на улице вдоль тротуара, с Пухлежуем, как будто гуляет. Увидел подозрительных — подал сигнал. Принимаем пациентов быстро и аккуратно, тихо, незаметно. Война только началась, — объяснил я.

Саня кивнул. Ксюша подняла голову и тоже кивнула — медленнее, тяжелее, как человек, принимающий факт, что жизнь усложнилась.

— Теперь главное, — я присел на стул и посмотрел на обоих. — Пуховика отмазать можно. Дикий ферал, подобран на улице, зарегистрирован как найдёныш по статье тридцать семь — это стандартная процедура, нужна только заявка и акт осмотра. Справлюсь за день.

— А остальные? — Ксюша спросила тем голосом, которым спрашивают про результат биопсии.

— Остальные — проблема. Искорка по базе мертва. Если инспекция просканирует чип и выяснит, что живая саламандра зарегистрирована на труп — это подделка медицинских документов и фальсификация данных о гибели актива. Шипучка — незарегистрированный ферал первой категории опасности, содержание в черте города запрещено вне специализированных центров. Феликс — вид не определён, паспортизация невозможна в принципе, пока нет классификации. И Пухлежуй…

Я посмотрел на Саню. Тот прижал к себе спящего зверя и молчал.

— Пухлежуй формально числится собственностью «Сапфирового Когтя». Если всплывёт — кражу навесят в довесок к остальному, — сказал я.

Тишина. Дождь за окном. Шипучка тихо булькнула в стационаре.

— Нужны паспорта, — продолжил я. — Настоящие бланки с регистрацией в государственной базе. Фальшивые, но неотличимые от оригинала. На каждого из четверых. Плюс комплект чипов с прошитыми номерами.

— Это же… — Ксюша запнулась.

— Незаконно? Да. Альтернатива — изъятие животных, карантин, и для большинства из них это приговор. Искорку вернут Золотарёву. Шипучку усыпят. Пухлежуя заберёт «Коготь». Феликса отправят в исследовательский центр на вскрытие при жизни, потому что он неизвестный вид, а таких в этом мире сначала режут, а потом изучают.

Ксюша побледнела. Саня стиснул челюсть.

— Что нужно делать? — спросила Ксюша.

— Вам — драить клинику по брошюре. Каждый пункт, каждый сантиметр. Чтобы придраться было не к чему, кроме документов на зверьё. Если Комарова вернётся и увидит идеальный СанПиН — это ослабит позицию: инспекция, нашедшая одно нарушение, выглядит объективной, инспекция, нашедшая двадцать — предвзятой. Наша задача — свести всё к одному пункту и выиграть время.

— А ты? — спросил Саня.

— У меня встреча, — я встал и взял куртку с вешалки. — Тот контакт ответил. Через час, в центре. Если повезёт, то у нас к вечеру будут бланки.

Ксюша поднялась с пола, одёрнула халат и потянулась за брошюрой. Саня ссадил Пухлежуя с колен (зверь обиженно мыкнул) и пошёл за ведром.

Я вышел через заднюю дверь и зашагал к остановке.

* * *

Питер в дождь — город шпионских романов. Мокрые фасады, блестящий гранит, арки, подворотни, каналы, отражающие серое небо, и прохожие, кутающиеся в капюшоны так, будто каждый второй скрывается от слежки. Идеальные декорации для тайной встречи, если бы тайная встреча не грозила мне уголовным делом.

«ВетРег_Спб» назначил точку на Рубинштейна, в сквере за аркой. Я знал этот сквер — маленький, глухой, зажатый между двумя дворами-колодцами, с парой лавок и чахлыми клёнами. Удобное место: два выхода, просматривается с одной стороны, закрыто стенами с трёх остальных.

Удобное для встречи. И для засады.

Шестидесятилетний мозг в двадцатиоднолетем теле работал на двух скоростях одновременно. Молодые ноги несли меня по Невскому, лавируя между зонтами и лужами, а старый лис внутри черепной коробки уже просчитывал маршрут подхода, углы обзора и пути отхода. Не потому что я параноик. А потому что за сорок лет работы в системе Синдикатов я видел, как рушатся карьеры из-за одной неосторожной встречи, одного неправильного рукопожатия, одной фотографии, сделанной из припаркованного фургона.

На Рубинштейна я свернул за квартал до нужной арки. К этому времени дождь наконец закончился.

Прошёл дворами параллельной улицы, вышел через проходной подъезд и встал за углом дома, откуда просматривался вход в сквер.

Контакт сидел на лавке. Парень лет двадцати пяти, худой, в тёмном капюшоне, с картонным стаканчиком кофе в руке. Сидел расслабленно, ноги вытянуты, свободной рукой листал телефон. Со стороны — студент, ждущий подругу. Типичная маскировка.

Я стоял за углом и смотрел на пространство вокруг парня. Лавки. Выходы. Окна. Машины.

Две минуты. Три. Всё чисто. Пустой двор, никого, кроме бабушки с пакетом, прошедшей мимо сквера и завернувшей в подъезд.

Я сделал шаг из-за угла.

И остановился.

Из арки напротив вышел дворник. Оранжевая жилетка, метла, кепка, промокший насквозь. Типичный городской дворник, невидимый, как мебель, на которого никто не обращает внимания.

Дворник подошёл к лавке. Наклонился к парню. Попросил прикурить — я прочитал по губам.

Парень полез в карман, достал зажигалку, протянул. Дворник прикурил, вернул зажигалку и, разворачиваясь, едва заметно кивнул. Быстро, коротко, в сторону.

Я проследил направление кивка.

Микроавтобус. Тёмно-серый, тонированный, припаркованный у обочины в двадцати метрах от сквера. Стоял тихо, мотор не работал, стёкла непрозрачные. С виду — грузовое такси, развозка, ничего подозрительного. Только вот грузовое такси не паркуется с глушёным мотором у пустого сквера в дождливый будний день и не стоит сорок минут, никого не загружая и не разгружая.

Парень на лавке принял зажигалку обратно, и я увидел, как его свободная рука поднялась к воротнику куртки. Быстрое движение — поправил ткань, пригладил, опустил руку.

Он поправил микрофон.

Меня прошиб холодный пот.

Подстава. Контрольная закупка. ГосВетНадзор и полиция, работающие в связке. Парень — приманка, дворник — наводчик, микроавтобус — группа захвата. Я подхожу, обсуждаю фальшивые паспорта, передаю задаток — и через тридцать секунд из фургона выходят люди в штатском, а я еду в ИВС с обвинением в подделке ветеринарных документов и попытке фальсификации государственного реестра. Статья триста двадцать седьмая, часть вторая. До четырёх лет.

Нога, занесённая для шага, опустилась обратно. Я отступил за угол. Медленно, плавно, как отступают от спящего хищника — ни одного резкого движения, ни одного звука.

Развернулся. Натянул капюшон. Руки в карманы. Шаг, второй, третий — по двору, через арку, на параллельную улицу. Не оглядываясь, не ускоряясь, с походкой человека, возвращающегося из магазина, а не убегающего от оперативников.

Двор. Подворотня. Переулок. Невский. Толпа.

Растворился.

В метро я стоял у дверей вагона и смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Лицо молодого парня, спокойное, обычное. А за ним, за этим лицом, — шестидесятилетний старик, у которого только что из-под ног выдернули последнюю опору.

Документов не будет. Контакт — ловушка. Форумы — под наблюдением. Любой «документалист» в сети может оказаться приманкой.

Пять животных в стационаре. Ни одного паспорта. Комарова вернётся. И когда вернётся — заберёт их всех.

Двери вагона закрылись. Поезд дёрнулся и понёс меня обратно, к окраине, к маленькому Пет-пункту, где меня ждали двое людей, верящих, что я что-нибудь придумаю.

Я всегда что-нибудь придумывал. За шестьдесят лет не было случая, чтобы мозг подвёл.

Но сегодня мозг молчал.

* * *

Вернулся к восьми вечера. Клиника сияла чистотой — даже в полумраке это чувствовалось. Пахло хлоркой, антисептиком и свежестью, и линолеум блестел так, что в нём отражались жалюзи.

Ксюша и Саня сидели в приёмной. Ждали. По их лицам я прочитал надежду раньше, чем открыл рот. И мне пришлось эту надежду убить.

— Подстава, — сказал я. — Контрольная закупка. Контакт под колпаком, точка под наблюдением. Документов нет. И не будет.

Ксюша опустила голову. Руки на коленях сжались в кулаки, костяшки побелели. Саня откинулся на подоконнике и уставился в потолок, закусив губу.

Тишина. Из стационара доносилось мерное посапывание Пуховика и тихое шипение нейтрализатора в боксе Шипучки. Феликс молчал — даже он, видимо, чувствовал, что момент для лозунгов неподходящий.

— Что тогда? — Ксюша подняла голову. Глаза за стёклами очков блестели, но голос держался.

— Расходитесь, — я стянул мокрую куртку и повесил на крючок. — Утро вечера мудренее. Я подумаю. Что-нибудь придумаю.

Слова прозвучали слабее, чем хотелось. «Что-нибудь придумаю» — фраза-заглушка на случай, когда план рухнул и нового пока нет. Ксюша услышала эту слабость — я видел по её глазам. Саня тоже. Но оба промолчали, потому что иногда молчание — единственная форма поддержки, которую можно предложить, не нарушив чужого достоинства.

Они ушли. Ксюша — первой, тихо, через переднюю дверь. Саня — за ней, с Пухлежуем под мышкой, задержавшись на пороге ровно на секунду — оглянулся, хотел что-то сказать и не сказал.

Я остался один.

Сел за стол, уронил голову на руки и просидел так минут десять, слушая собственное дыхание. Из стационара тихо позвал Пуховик: «…человек?.. человек тут?.. грустно… почему грустно?..»

Пуховик чувствовал моё настроение. Эмпатическая связь — штука обоюдная: я слышал его, он — меня. И сейчас барсёнок уловил то, что я тщательно прятал от Ксюши и Сани, — страх.

— Всё хорошо, малыш, — сказал я в пустую приёмную. — Спи.

«…не хорошо… но ладно…»

Умный зверь.

Я выключил свет, запер клинику и побрёл домой под дождём.

* * *

Утро пришло серое и злое. Ветер гнал по тротуару мокрые листья, фонари ещё горели, и Питер выглядел так, будто не ложился спать, а провёл ночь за тем же занятием, что и я, — ворочался и думал о плохом.

Я подошёл к Пет-пункту в семь десять и увидел их раньше, чем ожидал.

Саня стоял на крыльце. Без розового фартука — в куртке, с поднятым воротником, руки в карманах. Напряжённый, как гитарная струна перед тем, как лопнуть. Рядом топталась Ксюша, и лицо у неё было такого цвета, что я мысленно прикинул дозировку валокордина.

— Утренние пташки, — сказал я, подходя. — Что случилось?

Саня не улыбнулся. Хотя Саня всегда улыбался — по привычке, по характеру, по жизненной необходимости. Контрабандист без улыбки — как хирург без перчаток: профнепригоден. Но сейчас на лице Шустрого лежала серая, плоская серьёзность, от которой мне стало не по себе ещё до того, как он открыл рот.

— Мих, — голос тихий, ровный. — Плохие новости. Куда уж хуже, да? Смотри… только аккуратно. Головой не крути.

Я замер. Рука с ключом от двери повисла в воздухе.

— Через дорогу, — Саня еле двигал губами. — Кафе «У Марины». За витриной. Третий столик слева.

Я повернул голову. Медленно, как поворачивают голову, почуяв взгляд снайпера: осторожно, миллиметр за миллиметром, чтобы движение не привлекло внимания.

Кафе «У Марины» стояло через дорогу — пять минут ходьбы в обычный день, тридцать метров по прямой. Витрина запотела от утренней сырости, но я разглядел достаточно.

За третьим столиком, у самого стекла, сидела Комарова. Серый костюм, прямая спина, чашка кофе на столе. Она смотрела на дверь Пет-пункта. Не отвлекаясь, не оглядываясь, с цепкой неподвижностью рыбака, караулящего поплавок.

Перед ней лежал блокнот с засаленной обложкой, и ручка с погрызенным колпачком торчала из пальцев, готовая зафиксировать любое движение.

Саня вздохнул — длинно, тяжело, как вздыхают перед тем, как произнести то, что произносить не хочется.

— Сегодня фокус с закрытой дверью не прокатит, Мих. Эта Швабра устроила себе наблюдательный пункт, — он помолчал. — Мы в осаде.