Глава 6

Пальцы нащупали пластину жалюзи и отогнули её на миллиметр. Ровно настолько, чтобы видеть улицу, и не настолько, чтобы оттуда увидели меня.

Комарова сидела за третьим столиком от двери кафе «У Марины». В профиль, в пол-оборота к окну. Серый костюм сегодня сменила на синий и даже сквозь запотевшее стекло я различал бледное пятно лица с опущенными углами рта.

Она смотрела на дверь Пет-пункта.

Я мысленно снял шляпу. Методично работает тётка. Въедливо.

Жалюзи щёлкнули, и пластина с треском вернулась на место.

— Мих, — за спиной раздался тихий и придавленный голос Сани. — Она что реально там весь день будет сидеть?

— Весь. И завтра тоже. И послезавтра, пока мы не сдадимся, не съедем или не изжаримся от нервов, — вздохнул я.

— Шеф, — Ксюша стояла посреди приёмной с той же рулеткой в руке. Похоже, они сроднились. — А мы… мы же теперь не сможем открыться? Вообще? Если она нас из кафе пасёт?

Саня привалился к стене у двери стационара. Пухлежуй устроился у ног хозяина и обиженно сопел — зверь кожей чуял общее настроение.

Я стоял у окна, смотрел на собственное отражение в стекле и считал. В голове гудели цифры, которые лучше бы молчали, потому что успокоения от них не прибавлялось.

Аренда помещения, квартира, корма, расходники, кредит и прочее.

Неделя простоя и мы в глубоком минусе. Две недели и я пакую инструменты.

Закрыться нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Значит, работаем. Под носом у инспекторши, в двух шагах от её блокнота, с бабушками и собаками, пробирающимися к нам огородами. Это называется партизанская медицина, и где-то очень далеко, в прошлой жизни, я таким уже занимался, когда Синдикат закрыл одну мою частную практику за «нарушение корпоративной лояльности», и пациентов приходилось принимать в подсобке у знакомого алхимика, по записи, по паролю. Весело было.

Сейчас тоже будет весело.

Я отвернулся от окна. Саня и Ксюша смотрели на меня — одинаково, двумя парами глаз со слепым детским ожиданием, от которого у меня всегда сводило под рёбрами.

Ждут плана. Точнее, ждут, чтобы я сказал: «всё будет хорошо», и они бы мне поверили, потому что верить больше некому.

— Отставить панику, — произнёс я. — Лица у вас такие, будто хоронить кого собрались.

Ксюша встрепенулась. Очки сползли на кончик носа, и она поправила их привычным жестом.

— А как же…

— А вот так. Переходим на нелегальное положение.

Саня поднял голову. Брови поползли вверх, челюсть чуть отвисла, и по лицу пробежало выражение, знакомое мне у него по паре случаев из прошлой жизни, — смесь восторга, недоверия и того особого Саниного азарта, от которого потом случались капсулы в желудках пухлежуев.

— Это как? — осторожно уточнил он.

— Парадную дверь запираем. Вывеску «Открыто» не выставляем. Снаружи всем кажется, что мертвое помещение, закрытый магазин. Внутри мы работаем. Приём через чёрный ход, из переулка.

Ксюша моргнула. Рулетка в её руке щёлкнула и свернулась наполовину.

— А клиенты как это поймут? — осторожно спросила она.

— Клиенты приходят на старый адрес. Дёргают ручку. Ты выглядываешь в форточку и перенаправляешь их во двор. Я встречаю сзади.

— А Комарова?

— А Комарова не должна знать, что мы работаем. С её наблюдательного пункта должно казаться, что Пет-пункт закрыт, хозяин занят бумагами и никто к нам не ходит.

Саня медленно улыбнулся. Улыбка растянулась от уха до уха, фингал дёрнулся, и в глазах заблестел тот нехороший азартный огонь, от которого у меня сразу же заныло в солнечном сплетении.

— Шеф, — выдохнул он, — это же шпионские игры!

— Это рутина, Саня. Скучная, тихая, аккуратная рутина. Никаких трюков и эффектных выходок. Просто работаем, как работали, только скрытно.

— Шпионские игры! — повторил он, уже не слушая. — Джеймс Бонд, но в худи! Конспирация! Тайные проходы!

Ксюша фыркнула, прикрыв рот ладонью. Я посмотрел на Саню поверх его собственных радужных планов и понял, что эту лошадь мне уже не остановить, только направить в нужное русло, пока она не поскакала крушить фарфоровые лавки.

— Шестаков, — произнёс я ровно, — для тебя есть отдельная задача.

— Какая? — вскинулся он, сияя.

— Ответственная. Только под тебя и написана.

— Я готов! Давай!

— Садись, — я указал Сане на стул. — Оба садитесь.

Они сели. Я опёрся ладонями о стол и наклонился вперёд.

— Саня. Сейчас ты выходишь из клиники. Через чёрный ход. Обходишь дом по переулку, выходишь на улицу с той стороны, чтобы не показаться в поле зрения Комаровой со стороны нашей двери. Заходишь в кафе «У Марины» с парадного входа, как обычный посетитель.

— Ага, — он кивнул. — Дальше.

— Заказываешь самый дешёвый чай. Или кофе. Что-то копеечное, за что не жалко переплатить время. Садишься. Внимание: садишься за столик либо рядом с Комаровой, либо через один, но так, чтобы тебе было видно и её лицо, и улицу за окном одновременно.

— Принято.

— Твоя задача — мониторить улицу. Как только видишь, что к нашему крыльцу подходит человек с переноской, сумкой, клеткой, на поводке, с любым намёком на пациента, ты делаешь так, чтобы Комарова этого не увидела.

— Каким образом? — Саня прищурился.

— Любым. В рамках Уголовного кодекса и минимальной приличности. Встал из-за стола, потянулся, заслонил спиной окно. Уронил вилку. Пошёл к кассе, задержался у её столика, спросил официантку, из какого сорта муки у них пирожки, из какого у них чай, на каком береге Невы росла капуста. Задавай ей глупые вопросы, роняй мелочь, собирай мелочь, ищи контактные линзы, которых у тебя нет.

Саня кивал после каждой фразы. Уши у него горели, губы шевелились, он уже прокручивал сценарии в голове, и я видел, как мозг у него переключается в режим импровизации под давлением.

— А если она начнёт отталкивать меня и смотреть мимо? — задумался он.

— Тогда пора идти на жертвы. Если совсем прижмёт и клиент вот-вот засветится — пролей на неё что-нибудь, — указал я.

Саня просиял.

— Чай? Горячий?

— Остывший, — я ткнул в него пальцем. — Ты меня слышишь, Шестаков? Остывший. Или лучше воду. Никаких ожогов, уголовных статей или заявлений. Уголовное дело за хулиганство нам ни к чему. Задача — чтобы тётка отвлеклась на пять минут, оттёрла костюм и прокляла кривые руки молодёжи. Понял?

— Понял. Остывший чай. Легонько.

— Ксюша, — я повернулся к помощнице. — Ты на входе.

— Готова, — она выпрямилась.

— Дверь заперта. На ключ и щеколду. Клиент дёргает ручку, но ничего не происходит. Пробует ещё раз — тоже мимо. Тогда ты приоткрываешь форточку в окне приёмной и тихо, жалобно, очень убедительно объясняешь: «Ой, простите, у нас в стационаре крупный Мехалозат сорвался с привязи и заблокировал дверь изнутри магией, мы пытаемся её разблокировать, пройдите, пожалуйста, в переулок и постучите в чёрный ход, мы вам за неудобства сделаем скидку десять процентов на приём».

Ксюша слушала, запоминая, шевеля губами. Глаза за стёклами очков были сосредоточенные, серьёзные, прямо взгляд студентки на зачёте.

— А скидка правда будет? — уточнила она.

— Правда. Десять процентов — не беда, я впишу в счёт.

Она кивнула. Потом вдруг нахмурилась, сосредоточилась и сделала жалостливое лицо.

— Так? — спросила она тихо.

Саня присвистнул.

— Ксюх, — сказал он с уважением, — да тебе на сцену надо, а не полы мыть. С таким лицом ты у меня бы утащила все деньги вместе с кошельком.

— Это называется репетиция, Шестаков, — отрезала Ксюша, снимая лицо, и снова превратилась в собранную помощницу. — Жалобный взгляд отработан. Скидка — это святое, клиенты точно пойдут в обход.

Я посмотрел на обоих. Странное это было чувство. Молодое тело не помнило его, а старая душа помнила и отзывалась теплом.

— Что ж, — я хлопнул в ладоши. — Операция «Слепая зона». По местам.

Саня выскочил в коридор, метнулся к вешалке, натянул куртку и нырнул в заднюю дверь, исчезнув в переулке. Ксюша отодвинула табуретку, подобралась к входной двери, проверила засов, щёлкнула замком и начала приматывать колокольчик тряпочкой, чтобы не звенел.

Я отпер операционную, зажёг там верхний свет и вернулся в приёмную — встать у окна и смотреть.

Через минуту Саня вошёл в кафе с парадного входа. Я видел, как он стряхнул капли с капюшона, кивнул Олесе за стойкой, заказал что-то, оплатил и проследовал к свободному столику. Сел через один от Комаровой, повернувшись вполоборота и к окну, и к её профилю.

Инспекторша глянула на Саню. И вернулась к наблюдению.

Она уже видела его, когда приходила в первый раз. Но тогда он был в розовом фартуке, и одежда сильно отличалась. На моё счастье, она его, похоже, не запомнила.

Саня вытащил телефон, развалился на стуле, закинул ногу на ногу и принялся лениво листать ленту. В худи, с растрёпанными волосами и жёлто-зелёным фингалом — ни дать ни взять обычный студент, прогуливающий пары.

Маскировка была убедительной. Потому что она и не была маскировкой — это просто был Саня.

Я опустил жалюзи до половины и отошёл от окна.

Ксюша стояла у двери с табуреткой в руках, серьёзная, как часовой на посту. Пухлежуй у её ног облизывал плинтус.

— Ждём, — сказал я.

Через семь минут появились клиенты.

Бабушка. Невысокая, в беретике, в сером пальто, с клетчатой сумкой-тележкой. Из сумки торчала картонная переноска.

Бабушка шла целеустремлённо, не оглядываясь, с выражением на лице, с которым пенсионеры идут в аптеку или в поликлинику, — сосредоточенным и слегка воинственным.

Я увидел её, когда она свернула с тротуара к нашему крыльцу. До двери ей оставалось метров десять.

В окне кафе Саня тоже её заметил. Я видел, как у него дёрнулись плечи, как он резко выпрямился и сунул телефон в карман.

Бабушка прошла пять метров. Три. Поставила сумку-тележку на ступеньку. Протянула руку к ручке.

Саня в кафе встал с отчётливым хозяйским грохотом, от которого стул проскребает по полу, а соседние посетители вздрагивают. Потянулся, хрустнул спиной, развернулся к стойке и громогласно, на всё помещение что-то спросил.

Олеся, протиравшая за стойкой чашки, подняла на него глаза с настолько ровным выражением, что я даже с улицы почуял ледяную сталь.

Ответила. Саня задал новый вопрос.

Повисла пауза, в которой что-то очень тихо треснуло. Может быть, терпение Олеси, может быть, логика вселенной.

Она что-то сказала, и Саня развернулся всем корпусом к Олесе, продолжая разговор, и в повороте этом — я увидел через окно совершенно чётко — его широкая спина в чёрном худи закрыла обзор Комаровой ровно на ту площадь витрины, за которой располагалось наше крыльцо.

Бабушка тем временем дёрнула ручку.

Дверь не поддалась.

Бабушка нахмурилась, дёрнула сильнее. Ничего. Потянула на себя, потом толкнула от себя — опять мимо. На лице её появилось пенсионерское возмущение.

Ксюша в эту секунду подскочила к форточке, приоткрыла её на ширину ладони и втиснула в щель своё отрепетированное лицо.

— Ой! — жалобно пискнула она. — Ой, бабуленька, простите, ради бога! У нас в стационаре крупный пет оторвался и дверь заблокировал, мы разблокировать пытаемся, Михаил Алексеевич прямо сейчас с ним бьётся! Вы во двор обойдите, пожалуйста, в переулок, там чёрный ход, постучите — он откроет! И скидочку вам сделаем, десять процентов за неудобство!

Текст Ксюша выдала залпом, взахлёб, с самой жалостливой интонацией. Бабушка проморгалась, отступила на шаг и заглянула в форточку.

— Дитятко, — сочувственно произнесла она, — а зверь-то хоть не ядовитый? А то я с Мурзилкой…

— Не ядовитый, не ядовитый! — зачастила Ксюша. — Просто крупный и упрямый! Вы идите, идите, сейчас откроют!

— А скидочка — это хорошо… — бабушка уже разворачивалась. — А то Мурзилка третий день кашляет, а Тамарка, сноха, говорит — сама его лечи, старая я, мне некогда…

Она похлопала по переноске ладонью, успокаивая кашляющего Мурзилку, и засеменила к углу дома.

В кафе Саня всё ещё беседовал с Олесей про что-то. Комарова уже дёрнулась посмотреть в окно, но её обзор перекрывала всё та же спина в худи, шевелящаяся достаточно активно, чтобы сквозь неё было не разглядеть, что за пешеход только что удалился от нашего крыльца.

Я метнулся через приёмную, стационар, потом через маленький коридор к задней двери. Открыл её как раз в тот момент, когда бабушка вынырнула из переулка, катя за собой тележку и бормоча что-то ласковое в сторону переноски.

Я провёл её в операционную. Пока доставал стетоскоп, бабушка устроилась на стуле и начала обстоятельный рассказ о Мурзилкиных подвигах: как он украл у Тамарки серёжку, как грыз провод от гирлянды, как однажды устроил подсветку в туалете.

Хорёк сидел на столе и шмыгал носом, и шмыг у него был влажный, гулкий, с характерным мокротным присвистом, который у эфирных хорьков означает воспаление дыхательных мешков.

Стандартный случай. Ингаляции, капли, диета на три дня и к выходным он снова будет грызть провода.

Через двадцать минут она ушла, катя тележку по мокрому асфальту, и скрылась за углом.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной на секунду и выдохнул.

Первый клиент прошёл. Схема работает.

Из приёмной донёсся свистящий Ксюшин шёпот:

— Шеф! Ещё один!

Второй клиент был из категории «физиономии не забываются». Двухметровый мужик в кожаной куртке, широченный, с бородой лопатой и татуировкой «Рома» на кулаке. В руках эфирный английский бульдог.

Я увидел их в форточку как раз, когда они поворачивали к крыльцу.

В кафе Комарова как раз подняла голову от блокнота и глянула в окно. Прямо туда, на улицу, в тот самый сектор обзора, в котором сейчас находились Рома и его пыхтящий бульдог.

Тактическая ошибка. Момент плохой.

Саня тоже это просёк. Я увидел, как он резко подался вперёд и уронил со стола что-то блестящее — десятикопеечную россыпь.

Потом нагнулся. И полез за ней. Под соседний стул, под столик Комаровой — вот это уже было произведение искусства.

Я увидел через окно, как Саня встал на одно колено прямо у ножки её стула, нагнулся до уровня её голеней и принялся деловито собирать монетки, предварительно качнув стул с такой аккуратной неуклюжестью, что чашка на столе у инспекторши дёрнулась и кофе плеснул через край.

Комарова вскинулась.

Саня смотрел на неё снизу вверх с таким искренним покаянием, что я едва не зааплодировал.

Что-то сказал и полез головой чуть дальше под стол Комаровой, собирая монетки и задевая плечом её портфель, ножку стула и, кажется, саму инспекторшу в районе колен, отчего Комарова взвилась и заметалась на стуле, убирая ноги под себя и шипя какие-то слова, которые я не слышал, но по движению губ различил как «да что ж это такое!».

В общем, в эти сорок секунд Комаровой было не до улицы.

В это время Рома с бульдогом как раз проходили мимо крыльца. Ксюша через форточку уже махала им рукой и шипела «в переулок, в переулок, во двор, скидка!», и они послушно свернули, исчезнув за углом.

Я метнулся встречать.

* * *

К обеду мы приняли пятерых.

Каждый раз схема работала как швейцарский механизм. Саня в кафе отвлекал Комарову на мелочь и дурацкие вопросы. Ксюша в приёмной перенаправляла клиентов в переулок с такой жалостливой убедительностью, что половина из них приходила к чёрному ходу с уже готовым сочувствием к измученному доктору. Я принимал в операционной и выпускал через ту же заднюю дверь.

Комарова сидела за своим столиком, пила кофе за кофе и скребла ручкой в блокноте, ни о чём не догадываясь. Снаружи помещение Пет-пункта выглядело закрытым. Никакого движения у двери. Дверь с вывеской стояла запертой, жалюзи опущенными, и только жёлтый свет в глубине окон приёмной выдавал, что внутри кто-то есть — но это мог быть я, разбирающий бумаги, а не принимающий пациентов.

Идеальная конспирация. Временная, зыбкая, но пока рабочая.

В половину третьего пришло первое затишье. На улице поредело, следующий пациент был записан на пятнадцать ноль-ноль, и у нас образовалось окно — минут сорок на передышку.

Я сел за стол в приёмной. Ксюша плюхнулась на стул напротив и стянула халат — там, под ним, обнаружилась футболка, уже мокрая на спине.

Мой телефон пиликнул.

Сообщение от Сани: «Взяла борщ жуёт. Держитесь щас без меня полчаса».

Я показал Ксюше экран. Она хмыкнула и утёрла лоб тыльной стороной ладони.

— Михаил Алексеевич, — сказала она негромко.

— Да?

Она помолчала, подбирая слова.

— А почему мы, — осторожно начала она, — просто не заберём их по домам? На пару дней, пока эта… пока Комарова не отстанет. Я могу взять Пуховика. Саня — Пухлежуя. Вы — ну, кого-нибудь. Пересидим неделю, документы найдём, потом вернём.

Вопрос был хороший. Толковый, по делу, и в голове у меня уже крутились ответы.

— Ксюш, — я откинулся на стуле, сцепив пальцы на затылке. — Подумай. Куда ты заберёшь Пуховика?

— Домой. У меня кровать есть. Тумбочка. Он в тумбочке поспит.

— Хорошо. А что насчёт Искорки?

Ксюша открыла рот, закрыла. Попробовала ещё раз.

— Искорка…

— Искорка раскаляется до девяноста градусов, — ровно продолжил я. — Она недавно выжгла три куста, обуглила два тополя и расплавила пластиковую ванночку усиленного типа. Чихнёт у тебя в квартире — займётся подстилка. Кашлянёт — пойдёт огонь в вытяжку. Перепугается грохота лифта или громкого разговора из соседней квартиры — и полетит вся штукатурка. Это не зверь для съёмной однушки, Ксюша. Это передвижной камин.

Ксюша кивнула, опустив глаза.

— А Шипучка? — продолжил я. — У мимика в плевке серная кислота семидесятипроцентной концентрации. Одна случайная капля на ковёр — дырка до пола. На диван — прожжёт до пружин. На холодильник — разъест эмаль. Панкратыч, когда детёныша принёс, уже сковородку чугунную выбросил, потому что мимик на неё плюнул — и всё, чугуну амба.

— Ясно, — тихо сказала Ксюша.

— Феликс уже недавно сменил место жительства. Стресс ему противопоказан. А переезд в незнакомую квартиру, в незнакомый дом, к чужим запахам — это стресс высшей категории. У него может случиться откат, и тогда мы получим не говорящую сову-марксиста, а молчаливую, обиженную сову-неврастеника, которая откажется от корма и сядет на ветку думать о судьбах пролетариата. Это в лучшем случае. Он же и так уже угрожал голодовкой. В худшем — у него отключится какая-нибудь функция Ядра, и мы потеряем уникальный экземпляр, которому я до сих пор не могу поставить диагноз по видовой принадлежности.

— Поняла, — кивнула она.

— Пухлежуй. Этот хотя бы спокойный и к Сане привязан. Его теоретически можно было бы передержать. Но это лишь один из пяти.

Ксюша тихо хмыкнула.

— Мы их не можем таскать, как мебель, — закончил я. — Каждый зверь в стационаре с особыми требованиями по температуре, влажности, защите. У меня на них оборудование стоит, в квартиру его не поставишь. И если мы их рассуём по углам, проблем станет не меньше, а в десять раз больше. Мы просто поменяем одну большую проблему в виде инспекции — на пять маленьких, каждая из которых может закончиться пожаром, кислотным пятном на паркете или нервным срывом у совы.

Ксюша сидела, сцепив пальцы на столе. Очки сползли на самый кончик носа, и она даже не поправила их.

— Выходит, мы тут сидим ради того, чтобы им было удобно, — произнесла она медленно. — Не ради себя, не ради клиники, а ради них. Чтобы им тепло было, чтобы в стационаре, чтобы с оборудованием…

Я посмотрел на неё.

— В этом и заключается наша работа, Ксюш, — сказал я. — Мы мучаемся здесь, ползаем на карачках под носом у инспекторши, врём старухам про сорвавшихся зверей и учим Саню проливать холодный чай — ради одного. Чтобы пятерым животным в стационаре было тепло, сыто и безопасно. Потому что если мы сделаем что-то иначе — кому-то из них станет хуже. Ни Пуховик не должен мёрзнуть в незнакомой тумбочке. Ни Искорка не должна лишиться керамической ванны. Ни Феликс не должен получить откат. Ради этого мы и работаем. Всё остальное — детали.

Ксюша помолчала. Потом медленно, задумчиво поправила очки.

— Такая уж наша фамтехская жизнь, — вздохнула она. — Ладно. Пойду дальше карточки заполнять.

* * *

К шести часам мы приняли восьмерых. Касса — двадцать две тысячи, с учётом скидок. Рекорд для обычного дня, а для нелегального подпольного приёма под носом у государственного инспектора — просто-напросто медаль за партизанскую отвагу.

Саня отправил ещё пять-шесть отвлекающих манёвров и к вечеру выглядел измотанным, но счастливым. Ему шла роль диверсанта. Пожалуй, даже больше, чем ему шла роль контрабандиста.

А потом система дала трещину.

Это случилось в половину седьмого, когда я заканчивал последний плановый приём Парень шёл к чёрному ходу, я провожал его, вернулся в приёмную и тут в окно я увидел Комарову.

И мне не понравилось то, что я увидел.

Комарова сидела за своим столиком уже не так расслабленно, как днём. Она подалась вперёд, к стеклу, и смотрела не на нашу дверь, а куда-то за угол здания — в сторону переулка. Блокнот лежал перед ней закрытый. Чашка отодвинута. В руке телефон, на который она только что что-то набирала.

Пока я смотрел, Комарова встала с места. Подошла к окну кафе вплотную и сложила ладонь козырьком к стеклу, отсекая отражения, чтобы лучше видеть улицу.

Очень плохо.

Она что-то заметила. Или почуяла. Или сложила в уме простую арифметику: я тут уже десять часов, никто в Пет-пункт не входит и не выходит, а при этом время от времени из-за угла здания возникают разные люди с живностью, которых я отсюда раньше не видел, и ведут они себя так, будто идут откуда-то, а не просто прогуливаются.

Простая логика. Даже тётка с канцелярским блокнотом её в конце концов заметит.

В эту же секунду на горизонте нарисовался очередной клиент. Женщина средних лет, в дождевике, с большой сумкой, из которой торчала картонка с вырезанной дыркой и оттуда блестел жёлтый глаз. Магическая сова, похоже. Или филин. Женщина уверенно шла к нашему крыльцу.

Комарова у окна уже достала телефон. Поднесла его к стеклу. Ориентируется, чтобы снять.

Ещё три секунды и она зафиксирует клиентку, идущую в переулок. И мне конец. Всем нам конец.

В кафе Саня тоже всё это увидел. Вытаращенные глаза, сжатый рот.

Он соображал секунду. Потом поднялся со стула. Взял со своего столика кружку с остывшим чаем. И по Саниному лицу я понял, что он об этом утреннем напутствии в данную секунду вспомнил очень-очень внятно.

Взял. И двинулся.

И я увидел, как Саня Шестаков, мелкий контрабандист, логист и диверсант на общественных началах, совершил то, что в летописях домашнего партизанского движения должно было остаться как образец мастерства.

Он сделал два шага к Комаровой. На третьем шаге его нога — вроде бы случайно — зацепилась за ножку свободного стула. Нога вильнула, тело повело вперёд, руки с кружкой взмыли в воздух, и Саня с громким, отчаянным, искренне-испуганным воплем…

…повалился прямо на Комарову.

Ровно настолько, чтобы содержимое его кружки траекторией по баллистическим законам опрокинулось прямо на синий казённый костюм инспекторши.

Остывший чай — не крутой кипяток, но и не холодный — хлестнул Комаровой на грудь, на воротник, на плечо, затёк под отворот пиджака.

Брызги долетели до блокнота, размазав чернила, превратив последние записи в сиреневые разводы. Несколько капель упало на её руки и на тыльную сторону ладони, в которой она держала телефон.

Телефон полетел на пол с сочным пластмассовым стуком.

Комарова заверещала.

Саня схватил со стола тряпку и попытался промокнуть ей костюм инспекторши. Комарова с яростью отбила его руку. Сумка в её другой руке качнулась и задела чашку с недопитым кофе на барной столешнице, и кофе теперь присоединился к чаю, дорисовывая картину тотальной катастрофы.

Олеся уже летела из-за стойки.

Она бросилась к Комаровой со стопкой бумажных салфеток, промакивая пиджак, извиняясь, причитая, отмахиваясь от рукава, с которого капала жидкая буро-коричневая смесь из чая и кофе.

Комарова стояла посреди кафе, мокрая, с размазанным блокнотом в одной руке и телефоном в другой, и рот её открывался и закрывался, набирая воздух для очередного выброса гнева.

Она схватила со своего столика мокрый блокнот, испорченный портфель, втиснула всё это под мышку, поискала глазами зонтик, подхватила его, обдав Олесю ещё одной порцией брызг с рукава, и, бормоча на ходу, поспешила к выходу, печатая каждый шаг.

Саня метнулся к стойке, расплатился (я видел через окно, как он сунул ей купюру), подхватил куртку и выскочил на улицу. Через сорок секунд он ворвался в клинику через парадную дверь, которую я к этому моменту уже отпер.

Я стоял в приёмной, скрестив руки на груди, и смотрел на них обоих.

— Открываем парадные двери, — сказал я. — Вывеску наружу. Саня — на шухер, следи за тротуаром. Оставшееся время работаем легально.

Саня козырнул мне мокрой ладонью и пошёл устанавливаться у двери. Ксюша отвязала колокольчик от тряпки, проверила, звенит ли он, и зажгла вывеску «Открыто».

До закрытия мы приняли ещё троих.

В начале восьмого я запер дверь. По-настоящему, на все три оборота замка и на засов. Снаружи пошёл дождь, над кафе «У Марины» горел тускло-жёлтый фонарь. Улица опустела.

Мы втроём сидели в приёмной. На плитке заварился чай. Мой, фирменный, с чабрецом.

Я разлил по трём кружкам. Одну протянул Ксюше, и она приняла обеими ладонями, прижала к груди и зажмурилась, вдыхая пар. Вторую — Сане. Он сидел на высоком табурете, свесив ноги, и выглядел как провинившийся подросток, которого родители не поругали по той простой причине, что были слишком рады возвращению непутёвого чада живым. Третью оставил себе.

Мы помолчали.

Ксюша отхлебнула. Чабрецовый дух пошёл по комнате, смешался с запахом спирта, и от этой смеси в операционной стало ещё уютнее.

— Михаил Алексеевич, — она открыла глаза, — а вы так круто всё это придумали! Ни одного клиента за день мы не потеряли! Столько пациентов через чёрный ход провели! И эту грымзу прогнали в мокром виде! Я до конца жизни её лицо помнить буду, когда чай на костюм лился! Это же… это же прямо победа!

— Не расслабляйся, — остудил я. — Завтра будет новый день. Она переоденется, выспится, напишет у себя в тетрадочке план Б и вернётся с распоряжением, печатью, фотоаппаратом и оперативником в придачу. Бюрократы упорные. Плюс теперь у неё личная обида — мокрый костюм, размазанный блокнот, разбитый телефон. Теперь это уже не работа, а месть. Работать нужно вдвое внимательнее.

— Не придёт, — спокойно сказал Саня.

Я как раз подносил кружку к губам. И замер.

— В смысле не придёт? — переспросил я, не опуская кружки.

— Почему? — Ксюша повернулась к Сане всем корпусом.

Саня отхлебнул чаю с видом человека, припасшего козырного туза на финал вечера и дождавшегося правильного момента, чтобы его выложить. Довольная улыбка расплылась по его физиономии от уха до уха, фингал под глазом дёрнулся, и в глазах заблестело такое самодовольство, что я сразу понял: Шестаков что-то знает. И знает давно.

— Да я пока там сидел, — неторопливо произнёс он, — у неё телефон пару раз звонил. А она в кафе говорила громко, потому что привыкла в кабинете общаться, и никто ей не объяснил, что в общепите, может, не стоит орать о служебных делах во всё горло. Я много чего интересного узнал.

Я поставил кружку на стол.

— Шестаков, — произнёс я медленно. — И ты молчал всё это время?

Саня пожал плечами, продолжая улыбаться.

— Ну, Мих, я же на задании был. Не буду же я посреди операции «Слепая зона» в клинику врываться и кричать: «Мих, послушай сплетню!». Я делу служил.

— Шестаков!!!

— А чего ты орёшь?

— А ну выкладывай немедленно, что ты там узнал!