Глава 7

Саня наклонился к кружке, принюхался к пару от чабреца и сделал глоток.

— Шестаков, — процедил я, — ещё одна такая пауза, и я тебя сдам не в «Сапфировый Коготь», а в кафе «У Марины» к Олесе. Пусть она тебе выставит счёт за все загубленные скатерти скопом.

— Ладно, ладно! — Саня развёл руками в примирительном жесте. — Только ты не перебивай, Мих. Рассказ длинный, с деталями, и если ты будешь ахать на каждом повороте, то мы до утра не закончим.

Ксюша хихикнула в кружку, с явным удовольствием от того, что хоть раз в жизни воспитательный процесс направлен не на неё.

Я откинулся на стуле и скрестил руки на груди. Поза «говори, я слушаю». Штука работала безотказно: собеседник чувствовал тишину как давление и начинал заполнять её.

Саня начал.

— Значит, так. В районе двух часов, у неё телефон зажужжал. Она посмотрела на экран, и лицо у неё сделалось — ну, как у школьницы, которую к директору вызвали. Дёрганое такое, напряжённое.

Он показал лицо Комаровой. Скривил рот, выпучил глаза, изобразил подобострастную складку на лбу и показательно протянул к уху невидимую трубку.

— «Слушаю, Валерий Петрович», — заговорил Саня голосом Комаровой, гнусавым, с той самой канцелярской тягучестью, которую она приволокла утром в Пет-пункт. — «Да, Валерий Петрович. Да, понимаю, Валерий Петрович». А потом ему, видно, надоело, он в ответ как взлает — я даже с трёх метров его слышал. Знаешь, когда в трубку орут, а она мембрану вибрирует. Трубка у Комарихи прямо пищала.

Ксюша поставила кружку на стол. Её очки поползли на кончик носа.

— И что он орал?

— Орал, что она где-то не там торчит, — продолжил Саня. — Что у неё на столе горит куча отчётов, что проверка в Зеленогорске согласована на среду, а она, сплошь и рядом, занимается хернёй.

Я выпрямился. Мозг щёлкнул, и первая кирпичная стена в картине мира сдвинулась с места.

— Продолжай, — сказал я.

— Комариха ему возражала. Мямлила, что у неё серьёзный сигнал, что она действует по обращению граждан, что нарушения у нас весомые. Ну, короче, всю ту муру, которую она вчера нам под нос совала.

Саня выдержал паузу и глянул на меня искоса — проверяя, дошло ли до меня, что он только что сказал.

Дошло.

Я сидел, крутил в голове услышанное и укладывал его в понятную схему. Если бы Комарова пришла ко мне по официальному сигналу, её бы никто не отчитывал за то, что она «торчит на окраине». Это была бы согласованная и одобренная служебная задача. И Валерий Петрович, её собственный начальник, не орал бы в трубку так, будто она ему лично зарплату проедает.

Значит, Комарова пришла не по сигналу.

Точнее, пришла по сигналу, но сигнал этот у неё был личный, внеслужебный. Такая проверка идёт мимо регистрационного журнала. Кто-то позвонил ей в обход, и Комарова, почуяв лёгкий заработок, побежала оформлять «инициативную проверку» на свой страх и риск. Начальство узнало и взбесилось, потому что такая самодеятельность выглядит скверно и пахнет коррупцией.

— Её кто-то нанял в серую, — произнёс я вслух.

Ксюша моргнула.

— Как это — в серую?

— Это значит, что ей занесли конвертик, тыщ десять-пятнадцать, может двадцать. Позвонили: «Тётя Тоня, тут такое дело, есть частник на окраине, шумит не по чину, пришли бы, проверили бы его построже, а то он, понимаешь, цены портит, репутацию подмачивает». Тётя Тоня обрадовалась — лёгкая прибавка к пенсии через десять лет — и побежала меня мурыжить. Тайно, в обход собственного начальства, без всяких бумаг. А начальство, вместо того чтобы подставить плечо, выдало ей по шее.

Саня закивал с восхищением:

— Ровно так. Я сам к этой мысли пришёл, пока сидел.

— И кто занёс? — тихо спросила Ксюша.

Я посмотрел на кружку с остывающим чаем. Чабрец пах успокаивающе, и в этом запахе хорошо думалось.

— «Сапфировый Коготь», вероятнее всего, — задумался я. — Мы у них только что вырвали яйцо Теневой Гончей вместе с Саней в комплекте. Правда, яйцо пришлось вернуть, но это неважно. И босс их, я видел, человек обидчивый. Это удар по его карману и по самолюбию. Такие бьют в ответ долго, с холодной головой и через любые щели. Просто ветеринарная мафия Петербурга, представь себе, собирается в бане, пьёт минералку, решает, кого задавить на этой неделе. Тот главарь говорит: «Предлагаю Покровского», и все одобрительно кивают.

Саня прыснул в кружку. Ксюша тоже не удержала лицо — улыбка поползла от уголков рта к глазам.

Ну вот. Уже смеются. Хороший признак. Когда команда смеётся после плохих новостей, значит ещё держится.

— Дальше, — потребовал я. — Что было после начальственного разноса?

— После разноса ещё интереснее. — Саня снова глотнул чаю. — Комарова мямлить-то мямлила, а Валерий Петрович её дожимать стал. Говорит: «Немедленно выезжайте в Зеленогорск». Там, оказывается, подпольную гильдию накрыли, какой-то склад с контрабандой, рук не хватает, нужен опытный инспектор на усиление. Минимум три дня она проведёт там.

Ксюша подскочила на стуле. Кружка дёрнулась в её руках, чай плеснулся на стол, но она даже не заметила.

— На три дня⁈ Это что, она к нам три дня не придёт⁈ — воскликнула она.

— В принципе, — хмыкнул Саня, — если сильно повезёт, то вообще никогда не придёт. Представь, у них там склад с контрабандой, дикие звери, обозлённые барыги, может, её там и растерзают к общей радости…

— Шестаков! — я стрельнул в него взглядом. — Без некрологов.

— Понял, молчу. В общем, Комариха, конечно, сопротивлялась, — продолжил Саня. — Говорила: «Валерий Петрович, я не могу, у меня тут срочное, я уже начала работу». Он ей в ответ: «Комарова, приказ ясен? Завтра в двенадцать утра на Московский вокзал, оттуда электрон на Зеленогорск, встречает вас там майор Косых, точка». Она поджала хвост и заткнулась. А потом добавил: «И я очень надеюсь, что по возвращению вы мне объясните, чем именно вы занимались на окраине, потому что по ряду признаков это похоже на злоупотребление служебным положением». Она ему: «Да, Валерий Петрович», и положила трубку.

Я выдохнул. Как будто с плеч сняли мешок с цементом, — и мешок, оказывается, весил прилично.

Три дня.

Комарова сидит в Зеленогорске, разгребает чужую контрабанду и пишет отчёты майору Косых. А я могу без спешки и паники найти способ легализовать зверьё.

— Хорошие новости, друзья, — произнёс я. — У нас есть время.

Ксюша заулыбалась.

— Ура! — тихо, но очень искренне выдохнула она. — Свобода!

— Свобода, — кивнул я. — Три дня, за которые мы приводим в порядок стационар, находим документы и возвращаем клинике легальный статус. За них успею сделать документы петам и больше никаких чёрных ходов и никаких Саниных интермедий с мелочью.

— Жалко, — Саня изобразил разочарование. — Я только вошёл во вкус.

— Войдёшь ещё, не сомневаюсь. Но пока — передышка.

Я снова потянулся за кружкой. Чай остыл, но пах по-прежнему хорошо, и первый же глоток прошёл по горлу знакомым горьковато-сладким теплом, которое для меня означает одно: день был паршивый, но закончился лучше, чем начался.

Саня смотрел на меня поверх своей кружки. Улыбался. Улыбка эта означала, что главное Саня ещё не выложил.

— Шестаков, — медленно произнёс я, — а теперь — вторая часть.

Он расплылся ещё шире.

— А я уж думал, ты сам не попросишь.

Саня наклонился вперёд. Локти положил на стол, лицо пододвинул ближе к моему, и в глазах его вспыхнул тот самый огонь, от которого в прошлом у меня заранее начинала болеть печень.

— Мих, ты меня выслушай до конца, ладно? Не перебивай, — попросил он.

— Выкладывай, — строго ответил я.

— Значит, слушай. Комарова после разноса ещё минут двадцать сидела, кофе цедила, думала. Потом у неё снова телефон зазвонил — и вот тут самое интересное.

Он снова сделал паузу. Я молча поднял бровь. Саня понял, что время артистизма вышло, и пошёл по сути:

— Звонил ей какой-то Сидоров. Ну, я так понял по разговору. Она ему: «Сидоров, я тебя предупреждаю по-хорошему, в Управление я сегодня не еду. И завтра не еду. И послезавтра тоже не еду, я в командировке!». Он ей что-то в ответ, она слушает, лицо у неё красное. И тут — слушай внимательно! — Комариха как рявкнет: «Пусть он сам ко мне приезжает и забирает! Я не нанималась курьером работать! Документы у меня дома в сейфе, а завтра в двенадцать на электричку! Не успеешь — твои проблемы!»

Я замер. Кружка в моей руке дрогнула.

— Какие документы? — поинтересовался я.

— Вот это самое вкусное! — Саня сиял, как начищенный пятак. — Она ему объясняла. Недели две назад в Питере брали какого-то крупного контрабандиста. Сам не пойми кого, я фамилию не расслышал, но по суете — серьёзный. У него нашли, кроме прочего, партию бланков. Чистых, настоящих, государственных. Полноценные ветеринарные паспорта с голограммами, с водяными знаками, с реестровыми номерами. Заготовки для регистрации фамильяров, все дела.

У меня в груди медленно, торжественно зашевелилось то самое чувство, которое в прошлой жизни появлялось, когда в руки попадал редчайший реактив или редкий справочник по химерологии, — холодное, внимательное, сосредоточенное любопытство профессионала.

— Сколько бланков? — спросил я ровно.

— Комариха сказала, что там целая партия. Сколько конкретно, не уточняла.

— И эти бланки — у неё?

— У неё в сейфе, — подтвердил Саня. — Они их изъяли как вещдок, опечатали, описали, оформили. Комарова должна была их сегодня везти обратно в центральное Управление, потому что по инструкции такие вещдоки хранятся только там. А тут у неё командировка, и она отказалась мотаться. Передаёт их этому Сидорову, который за ними завтра утром приедет.

Ксюша сидела, сжимая кружку, и глаза у неё были огромные. Она переводила взгляд с меня на Саню и обратно, и в её лице читался невысказанный, но очень отчётливый вопрос: «А что будет дальше?»

Саня смотрел на меня. Ждал.

И я понимал, чего он ждёт. Он ждал, что я сложу в голове два плюс два. Партия настоящих бланков. Командировка Комаровой. Передача на улице, в городской точке, в руки какого-то Сидорова, которого она в глаза не видела (судя по тону, они говорили по работе, но лично — вряд ли). Идеальная, тёпленькая, на блюдечке вынесенная возможность…

— Мих! — выдохнул Саня. — Ты представь! Это же подарок судьбы! Нам не надо никого искать в даркнете, не надо нарываться на подставу, не надо платить полтинник непонятно кому! Мы просто возьмём их! Экспроприируем, как Робин Гуд! У зажиточных бюрократов — для нуждающихся зверей!

Ксюша поперхнулась чаем. Закашлялась в кулачок, сбила очки на кончик носа, беспомощно посмотрела на меня.

Я сидел. Медленно ставил кружку на стол. Смотрел на Саню так, как смотрят на человека, который только что предложил вскрыть вену ради эффектной фотографии.

— Саня, — произнёс я ровно, — ты меня знаешь.

— Знаю, Мих, — кивнул он.

— Ты знаешь, что меня тянуло на много разных глупостей. Спасать чужих зверей, брать кредит у Чингиза, ломиться в элитный госпиталь посреди ночи, травить боевых гепардов полынью. Я авантюрист в душе, Саня. Не такой… авантюрный, как ты, но авантюрист.

— Ну, — осторожно сказал Саня.

— Мы не будем красть вещдоки у государственного инспектора. Это не серая шалость, это не партизанская медицина и не розыгрыш по-дружески. Это статья сто шестьдесят вторая Уголовного кодекса, разбой, группой лиц по предварительному сговору, от восьми до пятнадцати с конфискацией имущества. Сверху — статья двести девяносто восьмая, воспрепятствование осуществлению правосудия, и отдельной строкой кража государственных бланков строгой отчётности. У тебя и так фингал под глазом, а у меня — Золотарёв и полный стационар нелегального зверья. Для полного счастья не хватает только организованной преступной группы.

Саня ссутулился. Улыбка погасла, азарт в глазах приугас, и он стал похож на пса, которому показали мяч, а потом убрали за спину.

— Мих, ну я же про дело. Я же для зверей.

— Саня, — я наклонился к нему через стол. — Ты хоть примерно представляешь, как допрашивают по сто шестьдесят второй? Я тебе на пальцах объясню. Тебя берут в тёмном углу, на тебя вешают троих понятых и адвоката. Адвокат по назначению спит на допросе. Следователь бьёт тебя не кулаками — бьёт вопросами, в той последовательности, в которой у тебя путаются воспоминания. Ты подписываешь всё, на что укажут пальцем, потому что не спал трое суток и уже не соображаешь. Потом ты едешь в суд и получаешь свой срок. Через восемь лет ты выходишь, и никакого Пухлежуя у тебя уже нет, потому что в стационаре его давно распилили на анализы, а потом сожгли в крематории биологических отходов. Это называется — «для зверей».

Саня смотрел на меня. Улыбка окончательно исчезла, и на её месте проступило детское, растерянное выражение, с которым он когда-то, лет десять назад, смотрел на меня во дворе, когда у него в очередной раз пропали деньги от мамы на обед, а я делился с ним бутербродом и говорил, что всё как-нибудь образуется.

— Понял, — тихо сказал он.

— Точно понял?

— Точно. Извини, Мих. Я не подумал.

— Ты никогда не думаешь, Саня. В этом твоя беда и твоё единственное преимущество. Ты живой. Но живой человек без головы — это заготовка для покойника.

Ксюша сидела, не смея пошевелиться. Очки у неё сползли уже совсем низко, и она, кажется, впервые в жизни забыла их поправить. Смотрела в стол.

Я выдохнул. Спрятал за выдохом раздражение, усталость, лёгкое сосущее чувство под ребром, понимая, что делами управлять я могу, а людьми — далеко не всегда.

— Ну всё, — я хлопнул ладонью по столу, и оба вздрогнули. — Тема закрыта. Бланки обсуждать не будем. И придумывать тоже не будем. Никаких ночных рейдов на кофейню, никаких засад у вокзала, никаких совместных подвигов. Документы я найду сам, по-своему, другим способом.

— Как? — спросила Ксюша тихо.

— Есть у меня пара идей. В Питере достаточно честных людей с нужными связями, я кое-кого вспомнил. Завтра с утра пройдусь, поговорю.

Соврал я уверенно. Лицо держал ровно. Голос не дрогнул. Говорить неправду я умел так, чтобы на неё опирались, как на табуретку, и подлог не замечался. Умение это — побочный продукт долгой жизни в корпоративной медицине, где честность означала увольнение, а вежливая ложь — сохранение должности. Полезный навык.

Ксюша кивнула. Саня — тоже.

— А вас я отпускаю, — я встал со стула. — У вас официально два выходных. Отсыпайтесь, ходите в кино, гуляйте, ешьте мороженое. Саня, тебе особое распоряжение: не лезь никуда, и не геройствуй. Просто живи, сколько можешь, обычной жизнью. Посмотри сериал какой-нибудь. У тебя дома сериалы смотреть нечем?

— Мих, — Саня вскинулся, — а клиника?

— Клиника завтра закрыта. Санитарный день, я один разберусь. Послезавтра — тоже, скорее всего. Приходите в среду утром. Мне нужно время, чтобы разобраться с документами. А вам нужно отдохнуть.

— Но…

— Шестаков. Я сказал. Разговор окончен.

Он открыл было рот. Посмотрел мне в лицо. И закрыл.

— Ладно, — пробурчал он. — По домам так по домам. Только, Мих, если что — звони, — сказал он.

— Позвоню, — я улыбнулся одной стороной рта. — Хотя ничего такого не случится. Обещаю.

Ксюша встала, одёрнула халат, сняла его, повесила на крючок у двери. Халат качнулся, рукав задел пустой рукав Саниной куртки, ткань хлопнула о ткань с тем тихим бытовым звуком, с которого в обычных домах начинается обычный вечер.

Она надела свою куртку. Рюкзак с брелоком-котёнком закинула за плечо. На пороге обернулась и поймала мой взгляд.

— Михаил Алексеевич… — начала она.

— Да?

— Вы же не… ну… глупостей не наделаете?

Я посмотрел на неё.

— Ксюш, — ровно ответил я. — Поздно, дорогая. Я уже в том возрасте, когда глупостей не делают. Их совершают молча, по плану и в одиночку.

Она смотрела на меня ещё секунду. Что-то в её лице дрогнуло, и я понял, что фразу эту она запомнит надолго. Ведь я был ненамного старше её.

— Спокойной ночи, — тихо сказала она. И вышла.

Саня ушёл следом. Я остался один в приёмной. Три пустые кружки на столе. Запах чабреца, антисептика и остывшего чая. Лампа гудит. Из стационара доносилось тихое посапывание Пуховика и мерный шум нейтрализатора в боксе Шипучки.

Я подошёл к окну. Отогнул жалюзи.

Кафе «У Марины» уже опустело. Комаровой за третьим столиком не было — она, наверное, уехала домой собирать чемодан, зубную щётку и копию приказа о командировке. Завтра в двенадцать утра — электричка в Зеленогорск.

Так, теперь у меня есть три дня.

* * *

Утро встало серое, тяжёлое, с тем особым апрельским светом, в котором всё вокруг выглядит слегка постиранным и плохо отжатым.

Я зашел в клинику в восемь. Табличку «Закрыто» на дверь повесил, жалюзи опустил до половины, свет зажёг только в стационаре и в операционной. Снаружи Пет-пункт выглядел мёртвым. Внутри шла обычная утренняя рутина, которую обычно я совмещал с приёмом, а сегодня — мог провести спокойно, в своё удовольствие.

Кормёжка.

В стационаре пахло подогретым кормом, эфирной мятой и тёплой шерстью. Пуховик у меня сегодня первый по очереди — потому что барсёнок за ночь проголодался и тыкался мордой в решётку бокса с таким видом, будто я его подвёл лично. Я открыл дверцу, взял миску, поставил на пол, и Пуховик немедленно полез к ней обеими передними лапами, ткнулся в оленину носом и зачавкал.

— Ну-ну. Манеры на месте, — улыбнулся я.

«…вкусно… тёплое мясо… человек хороший…»

Барсёнок поднял на меня глаза. Чмокнул губами, утопил нос в миске, снова зачавкал.

Я потрепал его по загривку. Шерсть у Пуховика росла медленно, клочьями, и по хребту её ещё не хватало, но лапы уже стояли крепко, и задние, месяц назад парализованные, теперь работали почти наравне с передними. Через полгода-год уже не будет видно разницы с дикими сородичами. А пока — реабилитация, массаж, мясо, витамины.

Искорка в соседнем боксе уже хрустела своим. Особый сухой корм с минеральной присадкой — брикеты размером с костяшку домино, твёрдые, как галька, и пахнущие серой. Саламандра захватывала их языком, втягивала в пасть и размалывала челюстями с тем ровным костяным хрустом, от которого неподготовленный человек ежится.

Рубиновая чешуя блестела, гребень на хребте пульсировал ровным тёплым светом, и температура в боксе держалась на уютных сорока пяти — идеально для саламандры третьего уровня.

«…вкусно… хрусть… хрусть…»

Шипучка в своём террариуме сидела на камне, прикрыв глаза. Перед ней была миска с нейтрализованной органикой, кусочки куриного желудка в щелочной заливке. Мимик лениво тянулся к миске языком — длинным, раздвоенным, переливающимся, — подцеплял кусочек, втягивал и опять застывал. Пищеварение у неё медленное, энергозатраты минимальные, и большую часть дня она проводила в состоянии, среднем между сном и засадой.

Феликс в клетке сидел на жёрдочке, прищурив один глаз. Второй смотрел на меня с тем выражением, с которым старый профессор смотрит на опоздавшего на лекцию студента. Я молча поставил ему плошку с мясным кормом — обогащённый рацион для эволюционировавшей совы, с витаминным комплексом, сбалансированный по белку.

— Буржуазный корм, — прокомментировал Феликс скрипуче. — Предназначенный для подавления классового сознания через удовлетворение базовых потребностей.

— Ешь давай, Ильич. Революция на пустой желудок не делается.

Феликс помолчал. Одним глазом глянул на плошку. Вторым — на меня. Потом слез с жёрдочки, подошёл к плошке и начал есть — с достоинством, не спеша, стараясь не уронить марксистскую осанку.

Пухлежуй лежал под боксом Пуховика — почему-то именно там ему нравилось спать, — и во сне облизывал собственную лапу. Я поставил перед ним миску с кашей, и Пухлежуй, не открывая глаз, приподнял морду, потянулся к миске и зачавкал, по-прежнему с закрытыми глазами. Эволюция.

Я обошёл всех. Проверил показатели на браслете, пощупал температуры, глянул на корм. Всё в норме. Звери в порядке.

А вот с документами у меня был не порядок.

Я вернулся в приёмную, сел за стол, включил ноутбук.

На форумах ждала засада. ВетРег_Спб оказался ловушкой. Любой другой контакт через сеть — потенциальная новая ловушка, потому что моё имя уже, видимо, было в списке наблюдения, и оперативники меня пасли.

Что оставалось? На поклон к Золотарёву с просьбой о помощи — безумие. К Чингизу за вторым кредитом на покупку левых паспортов через криминальные связи — самоубийство. Честно оформить зверей через легальные процедуры — за три дня не успею, за три недели — может быть, и то без гарантий.

Чай остыл в кружке. Я отпил, уже без удовольствия, просто потому что надо было чем-то занять руки.

Саня был прав, как ни крути. По ситуации — прав. Да и по сути прав. Бланки Комаровой — это самый простой, быстрый и надёжный способ решить проблему. Один раз, аккуратно, без последствий — и у меня в руках инструмент, который закрывает все вопросы на ближайшие годы.

Но я запретил. И запретил правильно. Потому что один раз переступишь черту — и потом вся жизнь катится по наклонной. Я знал людей, которые начинали с такой же «одной маленькой операции для благой цели» и заканчивали на кладбище через пять лет.

И всё-таки мысль сидела в голове, как заноза под ногтём, и чем больше я пытался её вытеснить, тем настойчивее она возвращалась.

Я закрыл ноутбук. Встал. Пошёл ставить чайник, просто чтобы разорвать круг собственных мыслей физическим движением, и в этот момент…

Входная дверь взорвалась.

Не в буквальном смысле, конечно. Но стук был такой, что я подумал, будто её с разбегу бодает носорог.

Бух-бух-бух-бух-БУХ!

Пять ударов, кулаком, с короткими интервалами, и каждый удар — такой, что у меня задрожала лампа на столе. Я подошёл к двери, глянул в глазок.

На крыльце, перекрывая собой всё поле обзора, стоял Панкратыч.

Взъерошенный. Лицо красное — то ли от холода, то ли от волнения, а скорее от того и другого сразу. Воротник старой военной куртки перекошен, шарф болтается на одном плече. И под курткой, на груди, под застёжкой — что-то круглится. Что-то, что он придерживает ладонью изнутри, очень бережно.

Я открыл замок, распахнул дверь.

— Панкра…

— Покровский! — прорычал он свистящим полушёпотом, и это был не тот громовой бас, от которого в прошлый раз сотрясались стены моего пункта из-за сгоревшего линолеума. Это был полушёпот-команда, из окопов под артобстрелом. — А ну, закрывай дверь! Быстро!

Он протиснулся внутрь, едва не снеся меня плечом. Прошёл в приёмную, обернулся и ткнул пальцем в дверь за моей спиной.

— Дверь! Запирай! На засов, Покровский! И шторы задёрни! — рыкнул он.

Я послушно повернул ключ в замке. Опустил жалюзи до упора. Панкратыч к этому моменту стоял посреди приёмной, оглядывался со шпионской интенсивностью, и в каждое движение вкладывал столько скрытности, сколько обычно вкладывается в побег из концлагеря.

— Семён Панкратыч, — спокойно произнёс я, — что стряслось?

Он посмотрел на меня. Маленькие глаза под густыми бровями горели, как два уголька в печи. Губы дрожали. Руки у него — большие, грубые, с рубцами от давних военных дел — тряслись мелкой частой дрожью, и трясло его, судя по всему, не от холода.

— Покровский… — он облизнул губы. — Покровский, ты… ты спец? Ты же спец?

— По животным — да. По вам лично — нет.

— По животным! Вот по животным мне и надо!

Он оглянулся на дверь. Скользнул взглядом к окну. Вернулся к двери ещё раз с таким видом, будто ожидал, что сквозь кирпичную кладку сейчас полезут агенты спецслужб.

— Покровский, — выдохнул он. — Посмотри. Посмотри мне в лицо и скажи как специалист, чтобы я понимал. Это вообще нормальная животина? Или мне опять бракованную подсунули? Или я… или я сам с ума съехал, и у меня глюки?

Руки его нырнули под куртку. Вытащили свёрток — небольшой, завёрнутый в старый клетчатый платок, из тех, в которых дачники носят огурцы с грядки. Панкратыч держал свёрток обеими ладонями, бережно, будто в нём лежала граната.

Дышал он часто, ртом, как после пробежки.

Опустился на колено. Осторожно, по-стариковски, прижимая свёрток к груди.

Положил платок на пол.

Развернул.

Первый уголок. За ним — второй. Третий. Четвёртый.

Я наклонился. Смотрел сверху вниз в развёрнутый платок.

Секунду я не мог пошевелиться. Дыхание остановилось, и моргать тоже разучился — зрачки мои расфокусировались и снова сфокусировались, и вместе с фокусом вернулось сознание, только теперь сознание работало в режиме, в котором оно работает у врача, увидевшего на столе что-то невозможное.

Мозг мой сначала сказал: «Этого не бывает».

Потом поправился: «Этого не может быть прямо здесь, в Пет-пункте на окраине Питера, на клетчатом платке, в руках у моего арендодателя».

А потом, ещё через полсекунды, констатировал: «И тем не менее, оно здесь лежит. И с этим надо разобраться».

* * *

Ксюша вышла из автобуса на «Адмиралтейской», и первым, что она почувствовала, был холодный ветер с Невы. Который лез в воротник куртки, забирался под шарф, щипал щёки и, кажется, пытался отдельно прихватить очки, чтобы они слетели и улетели в канал.

Она поправила очки пальцем, подтянула шарф повыше и одёрнула рюкзак за плечом. Брелок-котёнок качнулся, она машинально коснулась его — и пошла в ту сторону, куда велел идти Саня.

По сообщению, которое пришло в семь двадцать утра. Короткое, деловое, с интонацией генерального штаба: «Подъезжай к десяти на адмиралтейскую. Жди за углом дома двадцать по садовой. Срочно. Шестаков».

Ксюша тогда прочитала сообщение, уставившись в потолок. Потом перечитала — ещё и ещё раз.

Сердце в груди ранним утром сделало странное движение — провалилось куда-то вниз, а потом вернулось на место, но уже стало биться чаще.

«Что это?» — подумала она.

Варианты множились в голове, как котята в песочнице. Вдруг он что-то узнал про инспектора? Может, попал в переделку и просит помощи? Или придумал очередную авантюру и хочет её обсудить вживую? Или…

А потом пришёл самый неприятный вариант.

А вдруг это свидание?

Ксюша села на кровать. Плотно. Положила ладони, проверила пульс на запястье.

Семьдесят четыре. Слегка учащённый. Учитывая физическое состояние покоя — очень учащённый.

«Нет, — строго сказала она себе. — Это не свидание. Это Шестаков. Он же уронил на инспекторшу чай. Он же ходил в клинике в розовом фартуке. Он же украл у контрабандистов яйцо Теневой Гончей и засунул его в желудок собственного питомца. Ни один нормальный парень такого не делает. А если и делает — он точно для свиданий не годится».

Пульс чуть успокоился. Семьдесят.

«С другой стороны, — возразила ей другая, куда более впечатлительная часть, — у него улыбка. И он смешной. И он Михаила Алексеевича слушается. И вчера, когда Комарова на него орала — „Кто вас только на свет произвёл⁈“ — он был такой трогательный в этом своём покаянии, у меня даже…»

Пульс снова полез вверх. Семьдесят пять. Восемьдесят.

«ОЙ НЕТ. Нет-нет-нет, — мысленно замахала руками Ксюша. — Только не это. Я не готова. Совершенно, ни капли не готова! У меня же в голове ещё не разобрано, что к чему, а он обаятельный, заговорить может, и я же ни разу не…»

Она вскочила с кровати. Прошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

На неё смотрела девушка с растрёпанными после сна волосами, в мятой пижаме с котиками, в больших круглых очках. Лицо — бледное, глаза — серые, волосы — тёмно-русые, ничего особо выдающегося. Обычная Ксюша. Ассистент ветеринара. Коллекционер брелков. Любительница таро-карт и ромашкового чая.

«Хорошо, — сказала она себе. — Даже если это свидание — я не готова. Значит, надо быть строгой. Сдержанной. Неприступной. Деловой».

Она открыла шкаф. Посмотрела на свои вещи. Свитер с оленем — не подходит, слишком по-домашнему. Платье в ромашках — не подходит, слишком легкомысленно. Джинсы и водолазка чёрная — подходит, строго, деловито, без сигналов.

Оделась в чёрную водолазку. Натянула джинсы. Посмотрелась в зеркало — получилась девушка в отпуске. Хорошо.

Шарф. Куртка. Рюкзак с брелоком. Очки. Дверь.

Сейчас она шла от «Адмиралтейской» к Садовой, поправляя на ходу очки и беззвучно репетируя эту фразу. «Шестаков. Что случилось?». Голос в голове звучал уверенно. Холодно.

За углом дома двадцать на Садовой стоял человек.

Воротник куртки поднят до ушей. Голова втянута в плечи. Руки в карманах. Поза такая, будто он стоит тут уже час, продрог до костей, но стоит принципиально, потому что не может шелохнуться, иначе раскроет позицию.

Он заметил Ксюшу за десять метров. И, вместо того чтобы помахать или просто кивнуть, сделал Ксюше знак. Пальцем. Тонким, жестоким движением, с интонацией «ни звука, не привлекай внимания».

Ксюша, помимо воли, подобралась. Сжала кулачки в карманах куртки. И, подойдя, произнесла ровно ту фразу, которую отрепетировала:

— Шестаков. Что случилось…

— Тихо! — шёпотом зашипел Саня, и шипение у него вышло настолько конспирологическое, что мимо проходивший дедок с пакетом удивлённо обернулся. — Не ори!

— Я не ору. Я тихо говорю.

— Тише, я сказал! Тут уши везде! — он огляделся по сторонам с таким заговорщицким видом, что дедок с пакетом ускорил шаг. — Иди за мной!

Ксюша набрала воздуху в лёгкие, чтобы возразить, но Саня уже схватил её за рукав и потянул за угол.

Она шагнула за ним.

За углом открылся вид на небольшую улочку, ведущую к площади.

— Шестаков, — тихо, но уже с нарастающим подозрением произнесла Ксюша, — ты зачем меня сюда привёл?

Саня посмотрел на неё. Тем своим взглядом, в котором восторг, паника, азарт и упрямство смешивались в коктейль, от которого у неё мгновенно похолодело под ложечкой.

— Ксюх, — он сглотнул. — У меня к тебе дело. Серьёзное.

— Какое?

— Слушай и не перебивай. Вчера Миха нам что сказал? Никаких бланков. Запретил. Да? Запретил?

У Ксюши внутри похолодело сильнее.

— Запретил, — подтвердила она.

— Ну вот. А я тебе, Ксюх, вот что скажу. Миха — человек правильный. Святой просто. У него старая голова на молодых плечах, понимаешь? Он перестраховывается, он думает за всех сразу. Он как старый генерал: ему главное, чтоб личный состав в живых остался, а уж победят там или не победят — это вопрос второй.

— Шестаков…

— Не перебивай. Так вот. Нам с тобой, Ксюх, в отличие от Михи, переживать за каждую букву закона некогда. Мы рассуждаем попроще. Если звери в беде — зверей надо спасать. И если для этого надо один раз перешагнуть через статью уголовного кодекса — значит, один раз перешагнём. Потому что альтернатива…

Он замолчал. Сглотнул.

— Ты помнишь, что Миха сказал вчера? Про Феликса, про Шипучку — помнишь? — спросил он.

Ксюша помнила. Слова «исследовательский центр» и «вскрытие при жизни» сложились у неё в голове в картинку, от которой её до сих пор передёргивало.

— Помню, — кивнула она.

— Вот и, — Саня посмотрел на неё серьёзно, без тени обычной шебутной улыбки, и от этой серьёзности Ксюша вдруг увидела его совсем по-другому: не контрабандиста в худи, не жулика с розовым фартуком, а повзрослевшего парня, готового драться за существо, которое дороже ему больше всех на свете. — Пухлю они увезут в «Сапфировый Коготь». Там его кастрируют, накачают стимуляторами и выставят на бои. Через полгода от моего Пухли останется шкурка и грустные глаза. Я этого не переживу, Ксюх. Честно говорю. Не переживу.

Голос у него дрогнул. В самом конце, на слове «переживу», — дрогнул, тихо, но отчётливо. И Ксюша, которая полчаса назад репетировала холодное лицо и фразу «Шестаков, что случилось», поняла, что в этот момент все её репетиции летят к чертям.

— Саня, — она впервые за всё утро назвала его по имени. Не Шестаков. — Ты хочешь украсть эти бланки?

— Хочу, Ксюх.

— А Михаил Алексеевич?

— А Миха, когда мы принесём ему готовые документы, уже не отвертится. Он их возьмёт. Потому что у него совесть, а совесть у него велит спасать зверей. Он нас отругает. Пожурит. Может даже выгонит на недельку. Но бланки он возьмёт и документы на всех оформит. Я его знаю, Ксюх. Лучше, чем он сам себя знает.

Ксюша представила Пуховика в клетке для транспортировки, с биркой на лапке, в грузовом отсеке какого-нибудь исследовательского фургона. Рядом мысленно возникла Искорка — уже крупная, красивая, — в стальной клетке, стянутая зажимами, готовящаяся пережить «эвакуационную процедуру». А следом и Феликс в стерильной лаборатории, на столе, с закреплёнными крыльями, — и ей стало так страшно, что она непроизвольно схватила Саню за рукав.

Пальцы сжались в кулачки. Очки съехали, и она механически поправила их.

«Я не готова к этому, — подумала она. — Я вообще не готова. Я не украду даже шоколадку в супермаркете, не то что вещдоки у госинспектора».

И тут же следом:

«Но если я этого не сделаю — они умрут. Или станут медленно умирать. Из-за того, что я струсила».

Она выдохнула.

И то, что она натренировала в автобусе, и даже готовое «Шестаков, что случилось», отложила теперь в самый дальний ящик памяти.

— Хорошо, — голос прозвучал тихо, но уже без дрожи. — Я согласна. Что надо делать?

Саня выдохнул. Облегчение на его лице проступило так ярко, что стало понятно: он всю дорогу до Адмиралтейской боялся, что она ему откажет, развернётся и уйдёт и тогда план развалится.

— Ксюх. Умница. Так, слушай внимательно… Ой-ой-ой! Вон она идёт, — Саня показал глазами. — Сейчас войдёт в кофейню. Будет ждать этого Сидорова. Всё, Ксюх. Собираемся. Запускаем план-капкан. По дороге объясню!