Глава 8

Они бежали. И Саня тараторил по пути:

— Так, слушай. Сейчас я захожу первым. Ты секунд через тридцать после меня, не раньше и не позже. Зайдёшь раньше, и она тебя засечёт до начала отвлечения. Опоздаешь — я уже начну, а ты не успеешь в момент. Поняла?

— Тридцать секунд, — повторила она.

— Не считай секундомером, считай сердцебиением. Обычно один удар — это секунда. Тридцать ударов. Как ни дрожи — сердце у тебя сейчас фигачит на девяноста, значит, тебе хватит двадцати ударов, не тридцати. Смотри по ощущениям.

Она кивнула. Пульс в запястье действительно гнал, как спринтер на финише. Девяносто, а может и сто.

— Дальше. Я захожу, проверяю обстановку. Вариант лёгкий: Сидорова ещё нет. Тогда я отвлекаю одну Комариху, ты подходишь со спины и берёшь. Вариант сложнее: Сидоров уже пришёл. Это не фатально. Отвлекаю обоих.

— Как? — не поняла Ксюша.

— Придумаю на месте, — он ухмыльнулся. — Ксюх, главное не смотри на меня и не реагируй на меня. Вообще. Я для тебя не существую. Я как декорация. Ты видишь только столик, только папку, только бумаги. Больше ничего.

— Хорошо.

— Подходишь с той стороны, с которой стоит стул Комаровой. На стуле рядом, на соседнем, у неё будет портфель или папка. Скорее всего, папка лежит прямо на столе — она же приготовилась передавать. Но могла положить на стул, если место за столом будет занято Сидоровым. Ориентируешься на ходу.

— А если она эту папку в руках держит?

— Тогда отступаем, делаем вид, что зашли по ошибке, — Саня посмотрел Ксюше в глаза, и взгляд у него были серьёзный, очень, без обычной дури. — Ксюх. Если что-то пойдёт не так — не лезь на рожон. Отходи. Выходи через главный выход, медленно, не бегом. На улице сворачивай направо, иди сто метров до угла и там меня жди. Если меня не будет через пять минут, то садись в автобус и езжай к Михе. Ясно?

— Ясно, — кивнула она.

— Не геройствуй. Папка того не стоит, если придётся попасть в отделение. Поняла меня?

Она кивнула. И Саня сжал её локоть, как старший брат сжимает плечо младшей сестрёнке перед тем, как отправить её на экзамен.

— Ты — тень, Ксюх, — он чуть наклонился к её лицу. — Тень на кошачьих лапах. Не топай, не шаркай, не суетись. Скользи.

Ксюша кивнула и посмотрела вниз, на свои ботинки. Ботинки эти оставляли след почти на каждом полу, по которому им случалось пройти, потому что рифлёная подошва цеплялась за плитку, за линолеум, за что угодно, и при движении шаркала с таким шумом, будто тащила за собой старый диван.

«Тень», — мрачно подумала Ксюша.

Утро уже подарило ей два тревожных знака. Возле автобусной остановки, когда она торопливо шагала по мокрому тротуару, подол её куртки зацепился за торчащий из чугунного забора прут и она не просто зацепилась, она натянулась, дёрнулась и вырвала подкладку по всей нижней кромке с таким треском, будто курточку разорвала на лоскуты разъярённая кошка. Теперь из-под куртки у неё торчала синтетическая бахрома, и бахрома эта при ходьбе задевала ноги, шурша, как сухие листья.

Второй знак настиг её на подходе к метро. Она полезла в карман за ключами, чтобы проверить, взяла ли с собой их. У Ксюши была привычка проверять ключи каждые пятнадцать минут, и привычка эта не раз её выручала, пальцы обхватили связку, вытянули… и связка выскользнула. Пролетела красивой параболой и булькнула в большую мутную лужу на тротуаре, прямо посреди жирной мазутной плёнки.

Ксюша потом четыре минуты, стоя на корточках под удивлёнными взглядами прохожих, вылавливала ключи из лужи, запустив руку в ледяную воду. Рука у неё до сих пор была мокрой.

Какая из неё тень? Никакая.

Звяканье ключей в кармане, синтетическая бахрома по подолу, замёрзшие напрочь руки…

Она была антитенью. Ходячей катастрофой в женской форме.

И всё-таки она шла туда.

Потому что перед глазами стояла одна и та же картинка. Снежный барсёнок, впервые вставший на задние лапы. Саламандра, пускающая карамельные пузыри в тазу. Сова-марксист, торжественно оглашающая приговор буржуазии поверх тарелки с мясным кормом. Пухлежуй с обрубком хвоста, сопящий у Саниных ног. Все они.

Если она сейчас повернётся и уйдёт их увезут.

И тогда рифлёная подошва её ботинок, оторванная подкладка куртки и мокрая рука с выловленными из лужи ключами станут неважны. Потому что в жизни некоторые вещи важнее её личной неуклюжести, и таких вещей на свете немного, а вот эта как раз из них.

— Саня, — тихо сказала она. — Иду.

Он ещё раз сжал её локоть. Они уже подходили к кафе.

Колокольчик звякнул над дверью.

Ксюша осталась стоять у стены. Стала считать удары сердца.

Один. Два. Три.

Сердечко на кирпиче смотрело на неё выцветшим розовым.

Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать.

Она глубоко вдохнула.

На счёт двадцать два она оторвалась от стены и пошла.

Колокольчик над дверью кофейни звякнул вторично, без особенной претензии.

Ксюша шагнула внутрь. Тёплый запах кофе, ванильных булочек и жареных сырников ударил в лицо, и на секунду она забыла, зачем пришла, — желудок у неё свело от голода, и мелькнула безумная мысль заказать сырник и сесть к окну, как обычная девушка в будний день.

Секунда прошла. Она взяла себя в руки и обвела взглядом зал.

Столик у окна. Третий от входа, как и описывал Саня. За столиком сидела Комарова. Синий казённый костюм, прямая спина, плотно сжатые губы. Перед ней стояла чашка кофе, раскрытый блокнот, ручка. А напротив…

А напротив, на стуле, сидел мужчина.

Ксюша похолодела.

Мужик был противный на вид. Не в прямом, бытовом смысле противный, а так, как бывают противными люди с неприязненной сущностью, прописанной на лице крупными буквами.

Лет сорока пяти, с седеющими висками, в дорогом сером костюме, с галстуком в мелкую бордовую клетку. Лицо — прилизанное, ровное, с тонкими губами и маленькими глазами, засевшими в складках век. В руке стакан с водой, у ноги кожаный дипломат из тех, с какими в советское время ходили партийные работники среднего звена.

Сердце у Ксюши провалилось. Она слышала как Комарова называла его Сидоров.

Саня в этот момент стоял у стойки и заказывал кофе. По его напрягшейся спине, по тому, как коротко он стрельнул взглядом в сторону столика и тут же отвернулся, Ксюша поняла: Саня Сидорова тоже увидел. И ситуация, по его оценке, только что стала в разы сложнее.

Она подошла к стойке с другой стороны, сделала вид, что изучает витрину с пирожными. Встала так, чтобы Комарова не видела её лица.

— Чёрт, — Саня процедил слово одними губами, наклонившись к стойке и притворяясь, будто рассматривает меню. — Не успели. Этот Сидоров уже пришёл.

— Отменяем? — прошептала она, не поворачивая головы. В голосе её, помимо страха, Ксюша с удивлением расслышала и надежду — маленькую, но реальную.

— Отменяем? — Саня повернулся к ней, и глаза у него загорелись тем самым шальным азартом, от которого у неё каждый раз потом болела голова и саднила совесть. — Ты с ума сошла? Нет, Ксюх. Ничего не изменилось. Просто теперь у нас уровень «Хардкор».

— Хардкор?

— Буду отвлекать обоих. Сразу. Плотно. Чтобы они даже на секунду глаза друг от друга оторвать не успели. А ты работаешь по тому же сценарию — подходишь, забираешь, уходишь. Только действовать надо в два раза быстрее. Ясно?

Ответа у неё не было. Только взгляд — на Сидорова, на его прилизанное лицо, на аккуратно выложенные на стол руки с короткими ухоженными ногтями, на дипломат у ноги. Ксюше казалось, что отвлечь такого человека нельзя ни в какую сторону. Он сидел на стуле, как на троне, и вся его поза говорила: «Я здесь по делу, меня ничем не сбить, посторонних не замечаю».

— Саня, — прошептала она, — он же спец, наверное. Он же тоже в системе. Его не возьмёшь на «какой пирожок». Он тренированный.

— Все люди тренированные, — Саня потёр подбородок, и в глазах его заработали шестерёнки. — Вопрос в том, к чему конкретно тренированы. Он тренирован игнорировать обычную суету. А вот необычную…

Он не договорил. Голова у него на полградуса повернулась вправо, взгляд зацепился за что-то в районе служебного входа, и на лице медленно, как расцветает мухомор в сыром лесу, расплылась улыбка.

Ксюша проследила направление его взгляда.

На спинке стула, придвинутого к служебной двери, висел клеёнчатый фартук. Тёмно-красный, с логотипом кофейни на груди. На кармане — пластиковая карточка-бейджик на прищепке. С расстояния пяти метров Ксюша разобрала только первые буквы: «Саб…»

— Ой нет, — прошептала она.

— Ой да, — шёпотом ответил Саня, не отрывая взгляда от фартука. — Ксюх. Пользуйся моментом.

И шагнул к стулу.

Что было дальше, Ксюша запомнила с особой расфокусированной яркостью, с такой запоминают события в очень опасных ситуациях. Детали резкие. Промежутки между деталями смазанные.

Саня подошёл к стулу. Снял со спинки фартук — одним плавным движением, как карманник снимает кошелёк, — и уже на втором шаге в сторону столика накинул его через голову, затянул завязки за спиной. На бейджике Ксюша теперь разглядела, что написано «Сабрина».

Выражение лица у Сани преобразилось. Из шебутного контрабандиста он на глазах превратился в чрезмерно услужливого, улыбчивого до навязчивости, хозяйственного работника общепита с той специфической энергией, с которой начинающие официантки в первый день стажировки носятся по залу, лезут ко всем с салфетками и проливают на клиентов суп.

Со стойки Саня подхватил пустой пластмассовый поднос. Из кармана фартука выудил серую тряпку — видимо, такую же, как в арсенале каждой кофейни на свете, серо-жёлто-несвежую. И зашагал к столику Комаровой.

Персонала в кафе, как впрочем и народа не было. В такую рань, администрация не выводит большую смену. Это сыграло Сане на руку.

— Доброе у-тро-о-о! — пропел он жизнерадостно, подходя к столу. — Дамы и господа, я ваш официант, очень приятно познакомиться! Комплимент от шеф-повара!

Комарова подняла на него взгляд. В её глазах плескалось отдалённо похожее на когнитивный диссонанс, потому что вид перед ней открывался противоречивый: бейджик «Сабрина», фартук на грубом мужском торсе, щетина на подбородке, знакомое лицо с жёлто-зелёным фингалом под глазом.

— Какой комплимент? — процедила она. — Молодой человек, вы вообще кто такой? Я вас не вызывала.

— А комплименты и не вызываются! — с готовностью объяснил Саня. — Комплименты — это такая штука, которую приносят, когда у кофейни юбилей или спецакция! Вот у нас сегодня как раз спецакция!

Он ринулся вперёд и поставил пустой поднос прямо на крышку сидоровского дипломата — с таким сочным пластмассовым шлепком, от которого дипломат качнулся и чуть сдвинулся с места.

Сидоров вздрогнул.

— Молодой человек!

— Минуточку! — Саня уже разворачивал тряпку над столом. — Извините, тут крошки! От предыдущего клиента! Сейчас всё уберём!

И он принялся энергично елозить тряпкой по столешнице, но елозил не на стороне Комаровой, как полагалось бы честному официанту, а на стороне Сидорова. Тряпка ходила по его половине стола с таким размахом, что крошки, пылинки и остатки сахарного песка летели весёлыми дробинками в воздух и оседали на сидоровских брюках. Дорогих, серых, явно недешёвых. Сидоров попытался отдёрнуть колено.

— Осторожнее! — прошипел он. — Вы мне брюки пачкаете!

— Ой, простите! — Саня склонился над ним ещё ниже, сшиб локтем стакан с водой (ничего не разлил, чудом), потянулся к его галстуку. — Ой, а у вас тут пятнышко! Прямо на лацкане! Сейчас затру!

— Не смейте! — Сидоров вздёрнулся на стуле, лицо его пошло пятнами. — Отойдите! Я вам сказал! Убирайтесь!

— А вы соевое молоко пьёте? — не отвлекаясь, продолжал Саня, уже пристраивая тряпку к сидоровскому рукаву, будто намеревался его собственноручно протереть. — У нас есть замечательное соевое молоко! А безглютеновые круассаны пробовали⁈ Сегодня спецакция, по скидке, только для вас! Вот прямо сейчас принесу!

Комарова сначала пыталась что-то сказать, потом рот у неё приоткрылся и закрылся, потом она посмотрела на Саню пристально. Она явно что-то начинала подозревать, но Саня крутился вокруг Сидорова так плотно, что глаза Комаровой невольно притягивались к обоим — к Сане, грохочущему подносом, и к Сидорову, защищающемуся от навязчивого сервиса.

Ксюша в этот момент уже двигалась.

И вот тут случилось то, чего она сама от себя не ожидала.

В обычные минуты её жизни Ксюша Мельникова не могла пройти мимо ни одного стула, не задев бедром стол. Она натыкалась на стеллажи, роняла лотки, путала правую ногу с левой и однажды на школьной физкультуре упала, пытаясь сделать «ласточку», так неудачно, что приземлилась на учительский свисток.

Но были моменты, когда всё это пропадало.

Эти моменты Ксюша в первый раз заметила в клинике, на операции Теневого Лори, — когда Михаил Алексеевич велел ей держать ретрактор над вскрытым Ядром. У неё тогда отключилось ощущение собственного тела.

Остались только пальцы на инструменте, дыхание зверя на столе и спокойный голос Михи, перечисляющий шаги: подвинь, держи, отпусти. В эти моменты её рука становилась стальной, а каждое движение — точным до миллиметра.

Хирургический режим. Миха это так называл.

Сейчас случилось то же самое.

Страх никуда не делся — он сидел в груди, давил под рёбра, наполнял лёгкие сырой холодной тяжестью. Но вместе со страхом появилась та самая собранная, сосредоточенная ясность, в которой нет места дрожи, потому что дрожь отдана другой части сознания, а рабочая часть занята одним-единственным делом — выполнить задачу.

Ноги Ксюши сами понесли её по дуге. Не к столу напрямую — такой путь был бы заметен, — а вдоль витрины, по краю зала, с видом девушки, идущей к уборной. Рифлёная подошва её ботинок, на этот раз ставилась на плитку так, будто у Ксюши под стопами были кошачьи подушечки. Беззвучно.

Синтетическая бахрома на подоле её куртки, казалось, и та затихла.

Она поравнялась со столиком Комаровой. С той стороны, с какой находилась спина инспекторши. Пальто Комаровой лежало перекинутым через спинку её стула. На этом же стуле, между складками пальто и спинкой, была зажата тёмно-зелёная пластиковая папка — плотная, с надписью «ВЕЩДОК» на боку, опечатанная тонкой красной лентой, — и из-под папки торчал белый конверт формата А4.

Пальцы Ксюши потянулись к папке. Указательный и большой — с точностью, которая у хирурга называется «прецизионной», а у повседневного человека просто «тонкой».

Подхватила. Сняла со стула. Зажала подмышкой. Сверху, вторым движением, — белый конверт из-под папки. Всё это ушло под куртку, за застёгнутую молнию, и прижалось локтем.

Всё это заняло, может быть, три секунды. Может быть, четыре.

Ни одного звука.

Ксюша развернулась и пошла обратно к выходу. Той же дугой. С тем же выражением лица. Сердце билось часто, но руки не дрожали, и ноги двигались ровно.

За её спиной Саня продолжал свою оперную партию с соевым молоком и безглютеновыми круассанами.

Ксюша дошла до двери. Коснулась ладонью ручки.

И в эту секунду за её спиной раздалось:

— СТОП.

Голос Комаровой. Тот самый, гнусавый, канцелярский, но с неожиданно острой, твёрдой, полицейской ноткой.

Ксюша замерла.

Сердце у неё остановилось.

— Молодой человек! — продолжила Комарова, и Ксюша с приливом дикого, необъяснимого облегчения поняла, что обращение адресовано не ей. — Молодой человек! А ну-ка, поверните голову!

Саня голову не повернул. Продолжил вытирать несуществующее пятно на лацкане Сидорова, весь уйдя в процесс.

— Поверните голову, я сказала!

* * *

Я стоял над свёртком на полу приёмной, и мысли у меня — обычно чёткие, как схемы по анатомии, — разбегались в пять сторон сразу, как испуганные мальки.

Потому что то, что лежало на клетчатом платке, в данной точке пространства и времени оказаться не могло.

Жемчужный фенек.

Пет третьего класса редкости, с Ядром шестого уровня, с длительностью жизни до сорока лет и ценой на рынке, сопоставимой с подержанной иномаркой бизнес-сегмента. В мире таких ходит, по приблизительным оценкам, несколько тысяч особей. Большая часть — под контрактами корпоративных заводчиков и у состоятельных частников.

Фенеки плохо размножаются в неволе, в Диких Зонах ловятся редко (эти юркие твари исчезают из поля зрения за полсекунды), и именно поэтому ценник на них такой, какой есть. На чёрном рынке такие звери тоже попадаются — не каждый день, но попадаются. Обычно у перекупщиков с конкретными связями в вывозной логистике, и обычно с биографией, которую перекупщик сам же старается забыть.

А на клетчатом платке у Панкратыча лежал живой. Размером с крупного котёнка. С огромными, почти полуметровыми в размахе ушами — нежно-розовыми изнутри, перламутрово-серыми снаружи. Огромные чёрные глаза отражали и потолок, и меня самого, и то моё ошарашенное выражение, с которым я на фенека смотрел.

Шерсть переливалась при каждом движении лёгким перламутровым отливом — молочно-белым с оттенком жемчужного серого, и этот отлив пульсировал в такт биению маленького сердца. Лапки тонкие, четыре штуки, с миниатюрными чёрными когтями. Хвост пушистый, полосатый, как у мини-енота.

«…тепло… человек хороший… рука добрая…» — голос эмпатии лился тонким, детским ручейком, и страха с болью в этом голосе слышно не было: одно мягкое любопытство, с которым детёныши всех видов изучают мир.

Зверёк потянулся носом к моему пальцу. Понюхал. Чихнул крохотно, как чихают игрушки. И, посмотрев мне в глаза ещё раз, подставил голову так подставляют голову кошки, когда просят почесать.

У меня в груди что-то тихо опустилось.

— Семён Панкратыч, — произнёс я негромко, — это Жемчужный фенек. Вы знаете, что это такое?

— Фе… фенек? — Панкратыч моргнул. — А, это вроде как это… лиса пустынная, я чё-то такое слышал?

— Нет. Это не пустынная лиса. Это магическое существо. Третий класс редкости. На легальном рынке такой зверёк стоит как неновая иномарка среднего класса. Тысяч четыреста, если на хорошем экземпляре. Пятьсот если с родословной.

Панкратыч побелел. Глаза у него расширились. Он посмотрел на зверька, потом на меня, потом снова на зверька, и руки у него задрожали.

— Четыреста… тысяч? — хрипло переспросил он.

— Это нижний край, Семён Панкратыч. Верхний до семисот, если найдётся коллекционер.

— Ё-моё…

Он сел прямо на табурет. Не по-стариковски, даже не по-солдатски — тяжело, с грохотом, как садятся люди, у которых ноги отказали. И смотрел теперь на зверька не с шпионским восторгом, а с ужасом.

— Покровский, — сипло выдохнул он, — я его на рынке купил. На Птичьем. У мужика с раскладного столика. Отдал… отдал за него восемьдесят тысяч. Мне казалось, что за такого зверя и то дорого, что-то с ним нечисто — может, больной, может, с изъяном… Сколько, говоришь, тысяч?

— Четыреста минимум.

— И этот мужик с раскладного столика его за восемьдесят тыщ отдал?

— Значит, контрабанда. Фенек к нам попал в обход таможни и реестра, отсюда и ценник смешной — перекупщик сбывает быстро, без вопросов, за живые деньги и без бумаг. Их же везут партиями в нестандартной таре, в термобоксах из-под импортной рыбы или в грузовых ящиках с «одеждой из Дубая», — и потом распихивают мелочёвкой по рынкам. Зверь на учёт нигде не поставлен, чипа в нём нет, официально он как бы не существует. Под землёй, на поверхности, у какого-то чёрта в кармане — кому повезёт.

Панкратыч уронил голову на руки. Посидел так секунд десять. Потом поднял на меня глаза.

— Покровский. А выдать могут?

— В каком смысле?

— Ну, в том… если его ищут. По чипу, или как вы там, по Ядру. И я сяду?

Я задумался.

Жемчужный фенек на легальном рынке ходит с паспортом, номером и записью в общем реестре — это правда. Но импортный зверь, завезённый в обход таможни, в реестре отсутствует с момента выхода из материнской клетки: его просто нет в базе, не на кого жаловаться и некому заявлять о пропаже. Такой фенек юридически — призрак. Для владельца это одновременно удобно (никто не найдёт) и неудобно (нельзя оформить ветеринарное обслуживание, страховку, вывоз за границу и всё прочее). Панкратыч влип ровно на этой второй стороне.

— Семён Панкратыч, — медленно произнёс я. — Всё не так плохо, как вам кажется. Но всё же не очень хорошо.

— Говори как есть.

— Хорошая новость: скорее всего, этого фенека никто конкретно не ищет. В базе его никогда не было, хозяина с заявлением в полицию — тоже. Везли партией, втридешева сбросили у перекупщика, а тот распихал по своим. На вас никто по чипу не выйдет.

Панкратыч выдохнул — с таким облегчением, что у него в груди даже свистнуло.

— Теперь плохая, — я поднял палец.